Category: лытдыбр

Lucas van Leyden

ПЕНЬЕ БЕЗ МУЗЫКИ: ИЗРАИЛЬ

      Отложив временно в сторону собачью хронику, которая не терпит суеты, расскажу вкратце о некоторых поездках и походах последнего времени, чтобы не забыть. В мае, в частности, я был на конференции в Израиле. Принадлежа к совестливому меньшинству, почти все время ее работы я провел то за кафедрой, то в зале заседаний, фиксируя, впрочем, очевидное: те, кто должны были прочесть хорошие доклады, их и прочли, а, напротив, те, от кого ждать подобного не приходилось, в очередной раз не подкачали. Мой личный хит-парад, впрочем, возглавила неизвестная мне до этого момента юная леди, по слухам, несмотря на крайнюю молодость - глава N-ских славистов, которая начала свое выступление с прямодушной благодарности организаторам: она-де узнала о существовании Вяч. Иванова из приглашения на конференцию и не может нарадоваться, до чего он оказался занятный и нескучный сочинитель. Мне она очень понравилась. Collapse )
Lucas van Leyden

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 81 (биография: начало)

      Выписывая из рабочих тетрадей Брюсова стихи, которыми по разным причинам (в основном – по условиям времени) побрезговали несколько поколений советских исследователей, я добрался до следующего фрагмента:

«ОТРЫВКИ

1.

В твою безгрешность верить трудно,
Она лишь внешность; в глубине
Ты отдавалась многим: мне,
И всем в пустыне многолюдной…

2.

Я знавал такие наслаждения
Коих вы не знали никогда,
Все последние пределы исступления,
Бред восторга, боли и стыда…

3.

Почему я медлю здесь не ухожу
Или снова близок к грани, к рубежу:
Или снова должен видеть глубину
И на острых камнях пенную волну?
…………………………………………………….
(Целиком у А. Мирович)». Collapse )
Lucas van Leyden

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ВУЛКАН ФОГУ (КАБО-ВЕРДЕ). Начало.

      16 января 1832 года английский десятипушечный бриг «Бигль» бросил якорь у главного из Островов Зеленого мыса. Темные, обрывистые, выжженные солнцем берега показались бы главному его пассажиру, натуралисту Чарльзу Дарвину, вовсе неприветливыми, если бы не два обстоятельства: во-первых, это было первое место, посещенное им после отбытия из Девона (на Тенерифе их предусмотрительно не пустили, объявив заразными), а, во-вторых, что-то особенное почудилось ему в этом нарочито отстраненном пейзаже – так что хмуро начатый абзац заканчивается вдруг каким-то невольным вальсированием: «едва ли человек, только что побывавший в роще из кокосовых пальм, куда попал прямо с моря, и притом впервые в жизни, может судить о чем-либо, – настолько он полон переживаемым счастьем». Двадцать один год спустя, в таких же январских числах, но 1853 года, на место, успевшее остыть после «Бигля», припарковался невезучий, но быстрый русский пятидесятипушечный фрегат «Паллада», содержащий в составе своего обширного экипажа писателя И. Гончарова. Каждый, кто помнит его, явленную в романах, какую-то демонстративную невосприимчивость к живой природе, может предположить, что остров Сантьяго ему не понравится – и будет совершенно прав: «Как все это вместе взятое печально, скудно, голо, опалено!». За короткий визит он успел осудить местных жителей за недостаточную смуглость («Уж если быть черным, так черным, как уголь, чтоб кожа лоснилась, как хорошо вычищенный сапог. В этом еще есть если не красота, так оригинальность. А эти бледно-черные, матовые тела неприятны на вид»), праздность, внешнее безобразие, разврат и меркантильность; приобрести вволю апельсинов, тщетно поохотиться за морской черепахой и – чертов увалень! - наступить на зеленого попугайчика. В тот же вечер «Паллада» отплыла; шепот облегчения пронесся над островом. Еще через 165 лет на тот же самый остров ступил автор этих строк. Изменилось немногое: цепь невысоких гор так же уходила за горизонт, кокосовые пальмы приветственно помахивали листьями, черепаха (вероятно, та же самая) привычно удалялась за кулисы, но только попугайчики куда-то пропали: либо телепень придавил последнего, либо, в соответствии с учением позапрошлого визитера они все-таки научились опасаться чистой насыщенной русской речи. Collapse )
Lucas van Leyden

ДВА СЕВЕРНЫХ ПЕШЕХОДНЫХ МАРШРУТА: Karhutunturi и Knivskjellodden

      Из-за северной специфики финская Лапландия имеет не очень много размеченных пешеходных маршрутов. Настоящих гор здесь, как известно, нет, но есть множество сопок (называемых tunturi), не превышающих высотой несколько сотен метров. Общего у них – только плавный изящный абрис, приятный взгляду и придающий неизъяснимую прелесть здешнему пейзажу; в остальном же различаются они весьма значительно: некоторые плотно покрыты обычной для этих мест лесной растительностью: невысокие сосны, лиственницы, чахлый березняк; иные просто затянуты мхом, а на других не растет и вовсе ничего – лишь россыпи разнокалиберных валунов, занесенных сюда ледниками в баснословные времена. Довольно часто встречаются на сопках парадоксальные болота, причем располагающиеся не на вершинных плато (чему можно было бы найти пригодное объяснение), а непосредственно на склонах. Collapse )
Lucas van Leyden

Абрамцево – Жучки – Уголки – Васьково – Прокшино – Пузино – Костино – Дмитров – Озерецкое - Хотьково

     В минувший понедельник мы собирались с коллегой, живущим по ту сторону Ярославского шоссе, доехать на велосипедах до Александрова (воспетого, между прочим, высокочтимым karandash в его замечательной книге). В 9 утра наши планы оказались разрушены мощными потоками, льющимися с небес. Поездку мы перенесли, после чего коллега отправился на работу, а я в огород: час спустя в безмятежном небе сияло солнце, а о дожде не было и помину. «Ах так», - подумал я, быстро собрал велосипедную сумку, попрощался с собакой и отправился в путь. Collapse )
Lucas van Leyden

МАРГИНАЛИИ СОБИРАТЕЛЯ. НЕКЛАССИЧЕСКИЕ ИНСКРИПТЫ. 1. Цветаева.

     Инскрипт или дарственная надпись на книге – центральное понятие и главный объект книжного собирательства: он концентрирует в себе неповторимость экземпляра и запечатлевает живую связь между создателем книги и ее временным хранителем. Классический тип инскрипта – дарительная надпись от автора книги к своему знакомому; к этому варианту принадлежит подавляющее большинство встречающихся нам автографов на книгах – но есть и немалое число выходящих за пределы этой схемы.
     Во-первых, книгу дарит не только автор, но и другие прикосновенные к изданию люди: например, художник (который в иных случаях равновелик сочинителю текста, а то и превосходит его по значению), владелец книгоиздательства, составитель коллективного сборника и т.д.
     Во-вторых, личное знакомство автора с реципиентом экземпляра не есть непременное условие: существует богатая (и не прервавшаяся по сей день) традиция вручения подносных экземпляров высокопоставленным лицам – например, от переполняющих душу чувств. К этому же типу относятся так называемые вкладные записи – когда книга подносится не персоне, а учреждению: например, библиотеке или архивохранилищу. Collapse )
Lucas van Leyden

К ПОПОЛНЕНИЮ РАЗДЕЛА «DUBIA» СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ А. П. ЧЕХОВА

      В центре нашей истории – московский поэт, критик и филолог Борис Алексеевич Масаинов (1900 – 1962), более известный как Борис Анибал1. Младший сын купца из города Данилова, несмотря на экзотическую генеалогию (его бабушка была индианкой из племени танаина2), прожил тихую жизнь отечественного литератора – настолько избавленную от потрясений, насколько это позволяли обстоятельства места и времени. Впрочем, о раннем периоде его биографии сведений у нас немного: обещавшие быть подробными воспоминания «Мое детство в Данилове» обрываются на подготовке к реальному училищу3. Известно, что старший его брат, А. А. Масаинов, в полной мере унаследовавший авантюрный дух предков (аэропланный спорт, кругосветное путешествие, война с большевиками, дружба с Игорем Северяниным, старость в Голливуде), учился в Вологде4 – но, вероятно Борис Алексеевич не успел проследовать по его стопам: с 1917 года семья переселилась в Москву. Collapse )
Lucas van Leyden

СТИХИ КОНСТАНТИНА СЮННЕРБЕРГА (предисловие)

     Русский модернизм, все главные свершения которого пришлись на период между двумя войнами (японской и Первой мировой) поневоле заимствовал энергичные метафоры из господствующего лексикона эпохи. Один из самых боевитых символистских критиков, Эллис, ангажируя под свои знамена понятливого новобранца, писал военачальнику:
      «Нужно оборвать хулиганов и необходимо привлечь к «Весам» армию из простых солдат. А то в Петербурге армия без вождей, а у нас в Москве вожди без армии. <…> Если не прикормить к «Весам» подобной армии (из которой 99 % могут казаться = 0), то откуда же как ни путем естественного отбора, явится 1 % будущих творцов и тружеников, тем более, что многие из «отцов символизма» становятся гнилыми мухоморами, проститутами, негодяями и изменниками. Нужно вспомнить о методах иезуитов»1.
     Занимающая нас сегодня судьба одного из младших чинов символистского ополчения, Константина Александровича Сюннерберга (1871 – 1942), известного также под псевдонимом «Эрберг»2, весьма характерна для эпохи, а посмертная его безвестность – для иллюстрации работы демонов энтропии, специализирующихся на литературе. Collapse )