Category: история

Lucas van Leyden

РЕЧЬ О ЗАЧЕРСТВЕВШЕЙ БУЛКЕ

      Личность поэта, мецената и булочника Николая Дмитриевича Филиппова не принадлежит к числу вовсе безвестных. За последние десятилетия был в основном обрисован хоть и контурный, но вполне отчетливый очерк его судьбы1. Он был сыном Веры Александровны Филипповой, жены прославленного московского пекаря Дмитрия Ивановича Филиппова от ее первого брака с потомственным почетным гражданином Иосифом Петровичем Зайцевым2. Отчим, хотя и снабдил его своей фамилией (и отчеством), в 1901 году от него отрекся, сообщив путем газетных объявлений, что в делах фирмы тот не участвует. К этому времени пасынок окончил Поливановскую гимназию и московский университет, в котором учился одновременно с И. Н. Розановым. Collapse )
Lucas van Leyden

ЗАПИСКИ КОММЕНТАТОРА: Мережковские в доме Мурузи.

      Мой добрый друг, один из лучших поэтов, пишущих сегодня на русском языке, прислал мне электронное сообщение из поезда "Невский экспресс": в какой квартире дома Мурузи, - спрашивал он, - жили Мережковские? Вопрос этот не так-то прост: из воспоминаний Гиппиус известно, что за двадцать три года, проведенных ими по адресу "Литейный, 24", они несколько раз переменяли квартиры. При этом, в отличие от практики 1920-х и следующих годов, номер квартиры - наименее значимая, а иногда и вовсе опускаемая часть почтового адреса. В обиходе рубежа веков (как и во всем XIX веке) адрес вообще выглядел не так, как сейчас. Дело даже не в отсутствии индексов (они появятся много позже). В Москве, например, довольно вяло входил в обиход номер дома: чаще здания различали по именам домовладельцев. В Петербурге с нумерацией домов все было в порядке, хотя порой и здесь допускались маленькие почтовые вольности: так, Гиппиус, сообщая корреспонденту свой адрес (именно в доме Мурузи), охотно демонстрирует его причудливость: "Выбирайте любой (все верны): 1) Литейный 24. 2) Баскова 14 3) Пантелеймонская <так> 27. 4) у Собора Спаса Преображения, д. бывш. Мурузи" (в письме к Андрею Белому) или: "Если Вы будете писать (l) Литейная 24, или (2) Пантелеймоновская 27, или (3) Баскова 14, или (4) Площ. Спасо-Преображения, д. Мурузи, - это будет одно и то же, и придет в ту же квартиру того же дома, где мы живем уже 20 лет". Collapse )
Lucas van Leyden

С. К. ОСТРОВСКАЯ. СТИХОТВОРЕНИЯ

      Скорая на охулку советская интеллигенция вынесла первый приговор Софье Казимировне Островской (1902 – 1983) на основании косвенных данных и неподтвержденных слухов еще в конце 1950-х годов, когда ее недавние приятельницы стали явно ее сторониться. Собственно, тотальность подобной процедуры лучше всего показана в рассказе Ю. М. Даниэля «Искупление» (одном из высших образцов русской прозы середины ХХ века) – с той, впрочем, разницей, что Островская, вполне возможно, действительно была одним из информаторов НКВД. Главное на сегодняшний день доказательство этого тоже, впрочем, имеет странноватый привкус: чекист-разоблачитель О. Д. Калугин, делая в 1993 году доклад на легендарной конференции «Службы госбезопасности и литература», рассказывал, среди прочего, о доносителях, внедренных в ближайшее окружение Ахматовой. Прямым текстом был назван П. Лукницкий, обиняками (впрочем, весьма прозрачными) – еще две ахматовские знакомые: «Среди агентов, которые ее окружали, особой активностью отличались некая переводчица, полька по происхождению, и научный работник-библиограф (фамилии этих людей мне известны, но я предпочитаю, чтобы вы сами их нашли, если будете в этом заинтересованы)». Конечно, это была шарада, разгадываемая без труда: речь шла о С. К. Островской и А. М. Оранжиреевой. Любопытно, кстати, что самого ахматовского дела – состоявшего, по уверению докладчика, из трех томов, никто с тех пор так и не видел, из-за чего доклад Калугина на сегодняшний день имеет статус первоисточника. Авторство некоторых из процитированных там донесений пока не опознано, но те, что приписаны Островской (вполне комплиментарные, по крайней мере в политическом отношении), действительно обладают ощутимым стилистическим сходством с ее дневником. Collapse )
Lucas van Leyden

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 81 (биография: начало)

      Выписывая из рабочих тетрадей Брюсова стихи, которыми по разным причинам (в основном – по условиям времени) побрезговали несколько поколений советских исследователей, я добрался до следующего фрагмента:

«ОТРЫВКИ

1.

В твою безгрешность верить трудно,
Она лишь внешность; в глубине
Ты отдавалась многим: мне,
И всем в пустыне многолюдной…

2.

Я знавал такие наслаждения
Коих вы не знали никогда,
Все последние пределы исступления,
Бред восторга, боли и стыда…

3.

Почему я медлю здесь не ухожу
Или снова близок к грани, к рубежу:
Или снова должен видеть глубину
И на острых камнях пенную волну?
…………………………………………………….
(Целиком у А. Мирович)». Collapse )
Lucas van Leyden

К БИОГРАФИИ А. Н. ЕГУНОВА (Томск).

      Томские годы Андрея Николаевича Егунова принадлежат к числу наиболее темных эпизодов его биографии. В первопроходческой хронике пять горестных лет уместились в два абзаца: в 1933 году Егунов был арестован по «делу Иванова-Разумника», осужден на три года ссылки, отправлен в село Подгорное Томской области; 1934 год провел в Томске; в следующем году из-за ужесточения режима переведен непосредственно в Подгорное. По окончании ссылки недолго пробыл в Ленинграде, но, пораженный в правах и не имеющий возможности там прописаться, вернулся в Томск, где преподавал на кафедре иностранных языков Томского государственного университета вплоть до 1938 года (Николев А. (Андрей Н. Егунов). Собрание произведений. Сост., ред. и примеч. Г. Морева и В. Сомсикова. Wien, 1993. С. 358 – 359.). Эти же сведения повторены и в превосходной монографии М. Маурицио (Маурицио М. «Беспредметная юность» А. Егунова: текст и контекст. М., 2008. С. 20 – 21). Ныне мы имеем возможность до некоторой степени расширить наши представления об этом предмете – за счет личного дела Егунова, сохранившегося в университетском фонде в Государственном архиве Томской области (ГАТО. Р-815. Оп. 15. Ед. хр. 818). Collapse )
Lucas van Leyden

Открытие велосезона: Радонеж – Ассаурово и обратно (65 км.).

     В лесу еще мокро и грязно, а кое-где даже лежат остатки снега, так что маршрут выбирался почти полностью асфальтовый. От музея Абрамцево через деревню Мутовки – на тракт, который прямолинейный Гугль называет «Длинная лесная дорога», оттуда через деревню Жучки в сторону Васькова (я несколько раз описывал эту симпатичную дорогу, так что в этой части - без подробностей). Collapse )
Lucas van Leyden

ЕЩЕ РАЗ О СЕРГЕЕ КОНСТАНТИНОВИЧЕ ШВАРСАЛОНЕ

      Не знаю, как в других дисциплинах, но в области истории литературы широко распространена (и даже скорее необходима) специфически избыточная научная запасливость. Пути исторического расследования по самой природе своей непредсказуемы – следовательно, в обычной работе с источниками ученый поневоле обязан с плюшкинским скопидомством накапливать бесчисленные груды материалов, большая часть которых ему никогда в жизни не пригодится. Расписывая содержание журнала вековой давности, мы поневоле фиксируем подряд всех его авторов, рецензии, упомянутых лиц, пункты хроники и реплики полемик, твердо отдавая себе отчет, что подавляющее большинство этих сведений навеки окажутся погребены в картотеке (или файле) – за исключением одного-двух, которые в некий момент, напитавшись случайным лучом уместности, обретут вдруг статус наинужнейших и незаменимых свидетельств. Хорошим опытом в этом смысле была работа для словаря «Русские писатели» - феноменального филологического долгостроя, первый том которого вышел в 1989 году, а шестого пока не видно и в тумане (а уж совсем за краем предсказаний ждут очереди и чаемые дополнительные седьмой, восьмой… а дальше уже и смелейшие не решаются заглядывать). Помнится, как, проглядев чуть не полсотни годовых комплектов журналов и газет в поисках одного поэта, я получил в питомцы другого и, вновь приступая к просмотру тех же источников, отчетливо ощутил, что проще бы было раз и навсегда содержимое этих журналов письменно проаннотировать – и, собственно, с тех пор и взял это в привычку. Collapse )
Lucas van Leyden

К БИОГРАФИИ А. Н. ЕГУНОВА (одноклассники). Начало.

      Как любой писатель, данный сперва в предании, а только после в текстах, Андрей Николаевич Егунов видится нам прежде всего человеком зрелого возраста. Мы были учениками его учеников, современниками его современников («Вот что значит научная эстафета, передача факела!», - восклицал он сам, побывав на защите диссертации коллеги1) – и когда в начале 1990-х чередой пошли публикации его стихов2, увенчавшиеся выходом в свет монументального венского «Собрания произведений» 1993 года3, формирование его классического образа завершилось в соединении летописного контура с вновь обретенными сочинениями. Collapse )