Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Lucas van Leyden

СТИХИ КОНСТАНТИНА СЮННЕРБЕРГА (предисловие)

     Русский модернизм, все главные свершения которого пришлись на период между двумя войнами (японской и Первой мировой) поневоле заимствовал энергичные метафоры из господствующего лексикона эпохи. Один из самых боевитых символистских критиков, Эллис, ангажируя под свои знамена понятливого новобранца, писал военачальнику:
      «Нужно оборвать хулиганов и необходимо привлечь к «Весам» армию из простых солдат. А то в Петербурге армия без вождей, а у нас в Москве вожди без армии. <…> Если не прикормить к «Весам» подобной армии (из которой 99 % могут казаться = 0), то откуда же как ни путем естественного отбора, явится 1 % будущих творцов и тружеников, тем более, что многие из «отцов символизма» становятся гнилыми мухоморами, проститутами, негодяями и изменниками. Нужно вспомнить о методах иезуитов»1.
     Занимающая нас сегодня судьба одного из младших чинов символистского ополчения, Константина Александровича Сюннерберга (1871 – 1942), известного также под псевдонимом «Эрберг»2, весьма характерна для эпохи, а посмертная его безвестность – для иллюстрации работы демонов энтропии, специализирующихся на литературе. Collapse )
Lucas van Leyden

СТИХИ ФИЛОЛОГОВ. 4. ИВАН РОЗАНОВ

      К своим пятидесяти годам он сделался прежде всего отражением книг — прочитанных, написанных, приобретенных. Едва ли не последний словесный его портрет, вернее, набросок, сделанный не слишком прилежным учеником («умное лицо, проницательные, глубоко сидящие глаза и выдающиеся вперед челюсти с оскаленными зубами»1), говорит об оригинале несравнимо меньше, чем книжные реестры, окружавшие его со всех сторон: рекомендательные списки, desiderata собрания, антикварные каталоги. Монотонная биография Ивана Никаноровича Розанова (1874–1959) — четырнадцатого ребенка в семье московского нотариуса, прилежного ученика, примерного студента, образцового профессора, малозаметного лирического поэта и выдающегося библиофила etc. давно написана и, в принципе, общеизвестна2. Но параллельно с ней развивалась и ее прикровенная альтернатива: становление филолога-собирателя в агрессивной среде — и этот небанальный казус, кажется, заслуживает пристального рассмотрения. Collapse )
Lucas van Leyden

СТИХОТВОРЕНИЯ СЕРГЕЯ БОБРОВА: забытое, неизданное, несобранное. Часть 1

      Сергей Павлович Бобров1 , проживший большую часть своих восьмидесяти двух лет в негромкой и недоброй славе (непонятно, какое из этих обстоятельств было для него чувствительнее), был по психологическому типу ожившим героем Достоевского. Для своего мучительно-мазохистического жизнеописания, просочившегося в советскую печать под невиннейшим именем «Мальчик. Лирическая повесть» 2 он взял названия глав, как будто из «Братьев Карамазовых» - «Вот теперь в больницу попала», «Да уж больно боек, стервец» - и т.д.; все содержание ее – сплошная слезинка ребенка, растянутая на четыреста страниц – и лишь в конце – немного о знакомстве с московскими символистами. Сохранившиеся документы этих лет, лишенные и мемуарного глянца, и ретроспективной аффектации, лишь усугубляют эти психологические параллели: страницы его дневника полны честолюбивых надежд, а письма – особенной дребезжащей почтительности:
      «Еще есть у меня к Вам, Борис Николаевич, одна просьба, которая, - боюсь, - Вам покажется смешной: не моги бы Вы мне подарить Вашу карточку фотографическую! В продаже есть Ваш портрет, но уж очень мало он Вас напоминает» 3 !
      Сын известного шахматиста, воспитанник Строгановского училища, вдохновленный посетитель балета (где – по воле случая – запросто мог вкушать блаженство бок о бок с другим юным поклонником Терпсихоры – Владей Ходасевичем), Бобров был исключительно – до неистовства – предан поэзии, причем в символистском ее изводе. Следуя заветам из собственных ювенилий («Но, опровергнув наши кущи - / Как некий тяжкий катаклизм, / Открыл нам берега и пущи / Благословенный символизм» 4 ), он стремился – и не без некоторой даже навязчивости – не только напечататься в «Весах», но и делом доказать свою беззаветную преданность движению: «Для меня будет огромным счастьем – сделать что-нибудь для символизма, для Искусства. До чего я был рад, когда Вы мне сказали прошлый раз у Эллиса, что я скоро понадоблюсь Вам в качестве сотрудника! Борис Николаевич! Ведь это счастье – самое настоящее – быть хотя бы привратником в Доме Искусства! Для меня больше ничего не существует в жизни, кроме Него. Оно – лучезарное, оно – божественное, оно – прекрасное! Оно – убивает, оно – воскрешает! Это Оно есть жизнь вечная» 5 и т.д. Collapse )
Lucas van Leyden

ВОСПОМИНАНИЯ Я. Л. ГОРДОНА об А. К. ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКОМ (начало)

      Действие печатаемых ниже воспоминаний Я. Л. Гордона об А. К. Лозина-Лозинском происходит в маленьком городке швейцарского кантона Во и охватывает примерно полторы недели из жизни двух поэтов – одного малоизвестного и второго – неизвестного вовсе. Между тем, факт создания этого текста и некоторые из описанных в нем событий открывают возможности проекции в смежные темы, принципиальные для понимания литературной жизни начала ХХ века.
      Герой воспоминаний, Алексей Константинович Лозина-Лозинский – редчайший пример почти полностью обособленного литературного существования в эпоху, не просто склоняющую, но прямо подталкивающую поэта к агрегации. Его писательские знакомства немногочисленны, неглубоки и бессистемны; художественная логика требовала бы для него контактов с акмеистами – и действительно, имена Гумилева и Городецкого встречаются в его переписке1 , но ни в какое подобие союзничества эти встречи не перерастают. Участвуя в освободительном движении (кажется, в большей степени из соображений упоения в бою, чем по идеологическим мотивам – ибо все без исключения упоминания соратников в его переписке выдержаны в крайне глумливом тоне2 ), он поневоле сошелся с соответствующим кругом литераторов; спасаясь от мнимых или действительных преследований (о коих см. ниже) и спланировав в эмиграцию (которую можно принять и за затянувшиеся вакации), он прибился к каприйской большевистско-знаньевской колонии, о которой также отзывался не без скепсиса: Collapse )
Lucas van Leyden

ВЯЧ. ИВАНОВ. НЕИЗДАННОЕ И НЕСОБРАННОЕ – 3

      Когда-нибудь, через много лет или даже десятилетий, вероятно, будет составлена антология стихотворных шуток эпохи русского модернизма: рифмованные инскрипты, искрометные эпиграммы, обильные альбомные записи, запечатленные словесными крохоборами экспромты и шутливые послания, собранные воедино, предоставят пытливому читателю необычный и чрезвычайно выразительный ракурс для взгляда на безнадежно отъединенную от него эпоху. В этой антологии будут свои герои, чье место на пьедестале записных остроумцев несопоставимо со скромной ролью в литературном мейнстриме; так, малозаметный в литературной табели о рангах Уманов-Каплуновский вдруг замелькает на каждой странице (ибо не забывал собирать словесную дань в свои альбомы); тончайший лирик Сологуб окажется грубоватым любителем скоромных рифм; Зинаида Гиппиус, не раз жаловавшаяся на то, что у нее «буквы нет ненапечатанной» предстанет расточительницей роскошных и многословных посланий etc. Collapse )
Lucas van Leyden

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 63 (биография - начало)

      Сначала – подробное, исступленное, неистовое – письмо обманутой женщины:

      «Одесса 27 июня ст. ст. / 10 июля н. ст. 1918

      Многоуважаемый Андрей Акимович! Георгий Иванович окончательно меня разорил, обманул, обокрал, последние копейки у меня взял и бросил, уехал из Керчи с одной керчанкой барышней проституткой.
      Меня скомпрометировал, ибо он играл нечестно в клубе и с богатыми матросами которых нечестно обыгрывал и его громко называют в Керчи Шулером. Обыгранный им нечестно матрос хотел его убить, но Г. И., узнав об этом сумел вовремя скрыться и уехал на Кавказ к большевикам (под флагом большевизма) считая, что под крыльями большевизма он больше сможет иметь денег, ничего не работая, не трудясь. В Керчи сейчас немцы и Г. И. нельзя будет возвращаться в Керчь. Г. И. глуп, шулер и мерзавец, лицемер, хитрый фальшивый, весь изолгавшийся, человек без стыда, без самолюбия, без совести. Он кокотка, которая мне слишком дорого стоила. Он высосал все мое состояние, продал все мои вещи, драгоценности и жил на них шикарно, гуляя с барышнями, играя в клубе и не выходя из ресторанов и кабинетов. В Керчи он прожил моих денег за 5 месяцев пребывания 45 тысяч!
      Меня заставил работать, обременяя меня уроками, с утра до ночи и не пускал из дому, чтобы я ему не мешала наслаждаться самому жизнью и это все на мои средства. Сам клялся еженедельно, что мне кровью своей заплатит за все жертвы, которые я для него принесла, но клятвы его были лишь на словах, как все у него и на деле отплатил тем, что бессердечно разорил, обокрал, обманул и уехал, оставляя меня без средств на произвол судьбы в городе чужом, в котором он себя и меня скомпрометировал!
      Сейчас я продала мою шубу доху и верхние вещи и уезжаю через Одессу в Варшаву, к своим. Collapse )
Lucas van Leyden

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 62 (биография - начало)

      Напротив дома 53 по Малоохтинскому проспекту Санкт-Петербурга, на месте нынешнего пустыря, переходящего в спортивную площадку, в начале ХХ века стояла небольшая церковь Святой Равноапостольной Марии Магдалины. В первые послереволюционные годы почти ежедневно там можно было видеть одного и того же человека: не имея духовного сана (после развода и второго брака на это надеяться не приходилось), но испытывая необыкновенную склонность к богослужению, он приходил помогать священнику – и, что называется, примелькался. Внешность его была самая обыкновенная (сужу не столько по фотографиям, сколько по отзывам видевших его) – невысокий, коренастый, с некрасивым лицом. Вряд ли кто-то из регулярных прихожан мог его узнать – и уж тем более трудно было вообразить, что за этой непримечательной оболочкой скрывается певец, банкир, эпилептик, путешественник и поэт-футурист – наш сегодняшний герой – Димитрий (через три «и») Александрович Крючков (1887 – 1938). Collapse )
Lucas van Leyden

Летейская библиотека - 47

     18 мая 1920 года ночным поездом из Москвы в Петроград возвращался Александр Александрович Блок. Позади была десятидневная утомительная поездка, вместившая несколько публичных выступлений и светских раутов; что было впереди – мы знаем (и, боюсь, он знал тоже, хотя и в общих чертах). Его чтения в Москве имели большой успех (свидетель фиксировал: «Девицы и молодые люди осаждали его с альбомчиками, прося автограф. Он улыбался и покорно писал»); следствием этого явился большой урожай поданных из зала и врученных с нарочным писем и записочек. Одна из них (получатель пометил: «в Москве – май 1920») гласила:

     «Александр Александрович,
     Мне бы не хотелось, чтобы Вы уехали и я бы ничего Вам не сказала.
     Познакомиться? Только для того, чтобы услыхать несколько обыкновенно произносимых в таком случае фраз, - я не хочу. А мне надо сказать Вам, что давно, давно я ждала Вас, мечтала об этой встрече: я не знала какой Вы и не видела никогда Ваших портретов. Но писала о Вас стихи. Я должна Вам сказать, что Вы удивительный, гениальный, необыкновенный поэт. Я преклоняюсь перед Вами.
     Я не умею писать такие письма, потом я взволнована.
     Попрошу Эйгеса передать Вам это письмо.
     Александр Александрович, это не сантиментальность, - это искренний порыв. Вы мне дали так много, Ваши книги, переплетенные как евангелие, давно на моем столе.
     Крепко жму Вашу руку,
     дорогой и любимый»

     Подписано письмо было так: Наталия Кугушева Collapse )