lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 46 (начало)

     27 мая 1910 года (по новому стилю) в гавани Нью-Йорка пришвартовался гигантский двухсотсорокаметровый корабль «Мавритания», прибывший трансатлантическим рейсом из Ливерпуля. Плыли чуть больше четырех суток; «Мавритания» - рекордсмен по быстроходности среди одноклассников. Документы, заполнявшиеся иммиграционной службой США на пассажиров этого рейса, сохранились в американском архиве; среди сошедших на берег – необычайно много подданных Российской Империи, плывших семьями и компаниями, но нас интересует пассажир, путешествовавший в одиночку. Внешность его мы можем вообразить себе по воспоминаниям современников, запечатленным чуть позже: «невысокий, угрюмый, коренастый еврей»; «довольно мрачный молодой человек, с резко выраженной еврейской наружностью, с лохматой черной шевелюрой». Несколько лет спустя, перед возвращением в Россию, он сменит имя и станет Дмитрием, пока же он протягивает таможеннику паспорт, в котором написано: Самуил Майзельс.

     Он родился, кажется, в 1888 году, вероятно, в Двинске, возможно, в семье врача. Я написал эту короткую неуверенную фразу и понял, что она требует обширного отступления.
     (Этот год рождения, возникший несколько лет назад одновременно в нескольких источниках, кажется вполне вероятным; американской иммиграционной службе наш герой сообщил, что ему 23 года, что при простом вычитании (1910 – 23) дает примерно то же число; зато время от времени приписываемый ему год смерти – 1972 - представляется малореальным: это происходит оттого, что нашего героя смешивают с инициальным омонимом, Давидом Львовичем, специалистом по черным металлам. Относительно Двинска – в той же самой пограничной анкете в графе «место рождения» нацарапано слово, которое американский архивист разобрал как «droinsk» - такого города не существовало; я, долго вглядываясь в электронную копию, прочел dwinsk – но под вопросом. Относительно генеалогии – его недолгий знакомый Г. П.Струве высказал уже в новейшее время предположение, что Дмитрий Львович Майзельс может быть сыном врача Льва Яковлевича. Мне кажется это сомнительным – согласно «Русскому медицинскому списку», где Л. Я. появляется с конца 1890-х годов, он – детский хирург в Одессе; никаких же свидетельств о связи нашего героя с этим городом не найдено. Давайте пока примем первые два предположения на веру – до поступления новых сведений).
     Что заставляет его покинуть Двинск («спокойный городок на Западной Двине, с двухэтажными домиками и собором на главной, Петербургской улице, с одним большим магазином, который в наши дни назывался бы «Гастроном»», как запомнился он несостоявшейся наследнице этого самого гастронома) и отправиться в Америку? В стихотворении 1927 года он, немного откорректировав в угоду романтическому канону свой возраст, скажет об этом так:

     Наперекор всему, что глумится и ранит,
     И гнусной усмешкой влечет в пустоту,
     Я, восемнадцатилетний лирический странник –
     Руки в карманах – отправился в путь.

     Не все ли равно: работать, бродяжить,
     Постучаться к фермеру на ночлег.
     Сан-Франциско, толпы, море, лиловые дали,
     Страна родная в предрассветной мгле.

     Какое-то время он путешествует по Штатам; его недолгий товарищ конца 1910-х годов, В. Рождественский, вспоминал явно со слов самого героя, что тот «провел года два в Америке, исколесил ее вдоль и поперек в лохмотьях бродяги и безработного». К концу 1912 года мы видим его осевшим в Нью-Йорке (кстати, на Бродвее), сочиняющим стихи и, по всей вероятности, работающим в типографии – по крайней мере, в Россию он вернулся, уже овладев профессией метранпажа. 15 октября 1912 года он пишет письмо Брюсову: послание это занятно, характерно для эпохи и малоизвестно, поэтому привожу его целиком:

     «New-York. Octob 15, 1912

     Дорогой Брюсов!
     Я знаю Вас так мало – по некоторым лишь произведениям Вашим, вычитанным мною из различных журналов в разное время. Читаю также в «Русской мысли» отзывы Ваши о ныне пишущих поэтах.
     Не сумел узнать Вас совершенно по причинам многим и печальным.
     Но и из этого случайного материала, без деталей, без теней, необходимых для цельности образа, мне не трудно было проникнуться доверием к Вам, как к вдумчивому, утонченнейшему мастеру стиха и великому радетелю за русскую поэзию; -
     Вот я – незнакомый юный собрат Ваш, прилагаю при этом письме некоторые из стихов, написанных мною здесь на чужбине (все прислать совестно).
     Прошу Вас сообщить мне, что Вы думаете о моем писании. Искренно надеюсь, что не слишком обременю Вас моею просьбой. – Ведь Вы будучи «на посту» все равно наталкиваетесь, как и на прекрасное, глубокое, так и на бесцветное, уродливое или нахальное.
     О себе не буду здесь писать – я Вам все же чужой. Одно лишь: у меня никого, никого нет, кто хотя бы хорошим ударом помог мне упасть с башни, за которую я упорно и, нечего таить, нагишем цепляюсь с пылким мучительным желанием умереть на вершине ее. Печатался я только в «Русском Слове», газете выходящей по вторникам и пятницам в New-York'. Хочу быть уверенным, что Вы не оставите меня без ответа.
     Ваш С. Майзельс

     P. S. Я буду Вам безмерно признателен, если Вы передадите что-нибудь из присланного в редакцию «Русской мысли», разумеется, когда это найдете возможным»

     (Письмо долго путешествовало между Москвой и Петербургом, поскольку было выслано на адрес «Русской мысли»; ответил ли Брюсов «юному собрату» - неизвестно. Ни одно из шести приложенных стихотворений в журнале напечатано не было. Нью-Йоркского «Русского слова» в московских библиотеках мне разыскать не удалось).

     На два года он пропадает из виду, переплыв за это время Атлантический океан в обратном направлении (выезд из Америки контролировался не так тщательно и документов о его возвращении нет). Весну 1914 года он встречает в Вильно, о лете сведений никаких, а 26 сентября 1914 он вновь пытается воззвать к цеховой солидарности другого поэта: в этот день Блок записывает в дневнике: «Приходил молодой человек С. Майзельс (Дмитрий Львович) – стихи. Языка нет – еврейская трагедия. Рассказывал интересно об Америке».
     По всей вероятности, в 1914 – 15 годах его призывают в армию; по крайней мере в его стихах этого времени последовательно возникают военные и госпитальные реалии: («С котелками, с винтовками, с мешками походными // Захлюпал по грязи наш бесконечный эшелон» (посв. В. Тривусу; дата «Варшава 1915); «Завершится земная прогулка, \ Тлеют остовы сирых халуп; \ Только смерть где-то бухает гулко \ Под зловещею фирмою «Крупп»; «Опять бульвары Варшавы, / Фонарей электрический бег. // В костелах орган величавый, / Февральский грустный снег»; «В палате сумрачно-белой / Раненых тяжкий бред»). Если воспринимать это буквально, то можно предположить, что в 1915 году он был ранен, комиссован и вернулся в Петроград, где, по всей видимости, поступил в университет (сомнительно, чтобы он поступил раньше, чем пошел в армию - первая массовая мобилизация студентов была осенью 1916 года). По крайней мере, все следующие документы о его жизни этих лет связаны со студенческим кружком поэтов.
     Об этом кружке, позже принявшем имя «Арион», вспоминают, хотя и несколько разноречиво, многие его участники. «Кружок, в который ввел меня мой сосед по «пушкинскому семинару» поэт Георгий Маслов <…> был, пожалуй, самым малым по количеству участников и самым серьезным по поставленным задачам. Мы дерзостно мечтали о сокрушении еще недавно столь пленявшего нас символизма, тщательно изучали все его творческие приемы, чтобы «бить врага его собственным оружием», и намеревались явить миру новые образцы свободного в интонациях и выразительного поэтического языка. <…> Мы сходились по вечерам, соблюдая строгую очередность, то в крошечных чердачных комнатушках, то в благопристойных буржуазных квартирах и засиживались далеко за полночь, ведя бесконечные, часто бестолковые прения, опьяняя друг друга чтением собственных и чужих стихов» (Вс. Рождественский; стоит иметь в виду, что во втором, «дополненном» издании его мемуаров почти все сочувственные слова о друзьях его юности безжалостно вырезаны). «Не помню уже точно, когда именно, но в какое-то время осенью или ранней зимой 1915 г. Юрий Никольский ввел своего брата <С. Никольского> и меня в кружок поэтов, связанных – не столько организационно, сколько своим личным составом – с Венгеровским семинарием и с Пушкинским обществом при университете. И в течение того учебного года мы с Никольским были на нескольких собраниях этого кружка. Они происходили обыкновенно на частных квартирах, и я познакомился с целым рядом тогдашних молодых поэтов и поэтесс, большая часть которых училась в Петербургском университете и на Высших Женских курсах» (Г. П. Струве).
     Одной из центральных фигур там была Лариса Рейснер (в кружке, отчасти наследовавшем арзамасские обычаи, ее звали «ионийский завиток»), в ту пору, похоже, благоволившая нашему герою. М. Лопатто, злоязычный к старости, вспоминал: «О Майзельсе мне запомнилось, когда в цехе Ларисса Р. представила этот продукт гетто, он читал свои переводы Верхарна. Ларисса пристала ко мне о моем мнении, я не сдержался и пошел гвалт» (Верхарна, кстати, Майзельс сроду не переводил: наверное флорентийский затворник перепутал его с Уитменом, о котором речь впереди). Среди других участников упомяну В. Злобина, В. Тривуса, Е. Тагер и мн.др. – на самом деле порой там бывало многолюдно.
     С декабря 1915 года стараниями Рейснер (и при поддержке ее отца) начинает издаваться журнал «Рудин», набор авторов которого до некоторой степени тождественен списочному составу «Ариона». И здесь, кстати, выясняется любопытная вещь: несмотря на то, что Майзельс в этом кругу считается чуть не нищим («На родину он привез кроме пустого кармана тетрадь переводов из Уитмена и острую ненависть к буржуазному миру»), он, наряду с папашей Рейснером, Злобиным и Н. Лавровым, входит в число пайщиков журнала. В восьми вышедших номерах «Рудина» (последний – апрель-май 1916) опубликовано пять его стихотворений, два из которых – сатирические зарисовки из американской жизни: “Лишь биржа ты, но в глубь твоих захватов” и пр. Примерно в эти же годы он знакомится с Теей (Дорой) Рубиновной Левиной, которая на десять с лишним лет станет предметом его неразделенной страсти.
     (Несколько слов о ней, хотя и вопреки хронологии. Она родилась в 1896 году в Вильно; закончила три курса Психо-Неврологического института, где некоторое время обучалась и Лариса Рейснер. Была секретарем Красного креста (1917), после революции ликвидировала безграмотность в Саратове, позже училась в коммунистической академии, работала в «Комсомольской правде», «Бедноте», журнале «Большевик», преподавала историю в Средневолжском университете в Саратове. Дважды исключалась из партии большевиков за участие в оппозиции; арестована в 1933 году, приговорена к 3-м годам заключения, выслана в Омск, там арестована вторично в 1936 году и расстреляна 22 августа 1937-го.
     Ее дочь, Н. К. Бранцовская-Левина, сберегла ее архив (существенную часть которого составляют материалы Майзельса) и в 1998 году передала его в РНБ).
     Они познакомились весной 1914: десять лет спустя Майзельс предложит ей отпраздновать этот скромный юбилей. Самое раннее из его датированных писем к ней относится к осени 1916 года, что еще ни о чем не говорит: большая их часть без даты. Год написания одного из них теоретически можно определить по упоминанию издания Ахматовой: «Если Вы не отказались от намерения своего получить «Четки», то Вам придется мне письменно ответить и скорее. Пишите, каким образом Вы их хотите иметь? Вы зайдете ко мне или я к Вам? Чувствую, что Вы не захотите принять участие в такой авантюре и оставите это письмецо без ответа <…> Дора! Перестаньте быть далекой!».      С другой стороны, совсем не факт, что здесь идет речь о первом издании (1914), а вполне может подразумеваться любое из последующих (1915, 1916 и др.). О своей биографии он, исходя из требований жанра, сообщает ей немного – но его психологический облик выказывается в письмах чрезвычайно ярко. «Грустно смертельно, что жизнь моя (фактически) оказалась стрелой, пролетевшей мимо цели. Но я верю в откровения, верю в чудо», - пишет он, совсем не рисуясь, еще в конце 10-х годов – и мы, со своей наблюдательной точки веком позже, можем констатировать, что он не ошибся в своих предчувствиях. «Если я поспешил, то это единственный случай – обыкновенно я опаздываю во всем», - чистая правда, как мы увидим в дальнейшем.
     Осенью 16-го года в деятельности поэтического кружка наступает вынужденный перерыв – студентов забирают на фронт (откуда некоторые из них уже не вернутся), но в конце 1917, после революции, деятельность «Ариона» возобновляется. Что делает Майзельс в этот год? Судя по скудным данным, он продолжает жить в Петрограде (в ноябре 16-го он прощается с Левиной, уезжающей в Москву; под одним из стихотворений 1917 года есть помета «Пг» - но он, увы, редко проставляет дату и место написания). Возможно, продолжает учиться (но, в отличие от большинства его товарищей по «Ариону», не принимает участия в «Пушкинском семинарии» и других историко-филологических мероприятиях). Не исключено, что возобновляет свою работу в качестве типографа – но все сведения об этом восходят к малодостоверным источникам. В адресной книге Петрограда на 1917 год значится Самуил Леонтьевич Майзельс (Английский, 46; вероятно, это он: хотя в письмах он указывает Торговую ул., д. 27, но это как раз угол с Английским проспектом – не могу скрыть, что в четырех домах от него живет Александр Львович Майзельс, про которого мне нечего сказать), но без указания профессии и места работы.
     На захват власти большевиками он откликается эскапическим стихотворением («Вот бесов захирели хари / И окровавленные рыла… / Свои серебряные лари, / Вздохнув, нам тишина раскрыла» и пр.; я цитирую по рукописи, в опубликованном варианте 3-я и 4-я строчки другие) и продолжает существовать на периферии столичной литературной жизни. В январе 1918 года под маркой эфемерного издательства «Сиринга» выходит его единственная книга стихов – «Трюм». Сборник сконструирован очень тщательно – стихи разбиты на пять тематических разделов: описание лирического героя, американские впечатления, война, страсть (он посвящен Д. Р. Л<евиной>) и философия.      (Выход книги датирую на основании инскрипта: "Чудесному поэту - дорогому Георгию Владимировичу Маслову от автора. 30/I 18 г. Петроград" (РНБ, шифр 113/313а; в том же хранилище - другой экземпляр с автографом: "Дорогому Матвею Львовичу от Мити" (114/313); самая ранняя из известных мне рецензий вышла только 16 марта в «Новой вечерней газете»).
     18 мая 1918 года он принимает участие в «Вечере петербургских поэтов», организованном обществом «Арзамас», где читает стихи (там же выступают Гумилев, Блок, Мандельштам, Кузмин и др.). В конце года (в октябре) выходит альманах «Арион», где напечатано восемь его стихотворений. Сборник получился на удивление сильный: в нем всего семь авторов (на тот момент малоизвестных), но среди прочего там напечатаны замечательные стихи Злобина, Маслова, Тривуса – да и оставшиеся – Оцуп, Тагер и Рождественский тоже очень хороши (а о Майзельсе вы сейчас уже сможете судить сами). Сборник оказался замечен: Гумилев, который к «Ариону» благоволил, откликнулся сравнительно сочувственной рецензией, отдельно отметив и нашего героя:

     «Дмитрий Майзельс еще меньше Злобина нашел себя. Порою слышится что-то от Лафорга – «луна – собачья ли красавица – задумалась о палаче?» Но сейчас же сменяется Ахматовой – «Ты где, кто едкий пламень на земле со мною пил? Запекшимися губами шепни, что ты не любил» - или ранним Блоком

     «Но одна зажигаешь ты роз костры,
     Синее пламя льется, мерцая, в твоих глазах.
     Ты вся побледнела от дымной игры»

     Он осложняет свое трудное положение еще и тем, что вступает в неблагодарную борьбу и с ритмом, заставляя их порой держаться на одной только цезуре, и с языком, прибегая к сложной перестановке слов и изменению падежей. Хотя увлечение техническими проблемами и указывает иногда на живучесть таланта, оно также и стесняет его во многом»

     Сквозь зубы сборник похвалил и Блок: «Есть теперь кружок молодых поэтов, группирующихся около Горького и издательства «Арион». Мне лично сборник их не нравится, но, кажется, среди них есть подающие надежды» (Горький тут, в общем, не вполне кстати).
     Вообще на рубеже 1918 и 19 годов движение вокруг «Ариона» несколько оживляется: зачастили посетители. Насупленный Нельдихен вспоминал годы спустя:

     «Через несколько дней <зимой 1918 - ЛЛ> я был в «Арионе», на обычном собрании. Народу было мало; сначала играли на биллиарде, слонялись по пустым богатым большим комнатам, ели пирожные, затем все уселись и начали читать «загробным голосом» каждый свои стихи. Из читающих запомнились ноющий голос Рождественского, старая студенческая фуражка Майзельса, читавшего стихи «Комната – куб, окно – квадрат», <Борис> Верин, читавший «изысканные» стихи про Париж, сюсюкающий лепет Г. Иванова, визитка и холеная внешность Н. Оцупа. Разговорился с Майзельсом, - ибо все остальные смотрели на меня или слишком учтиво, или свысока. Майзельс подарил мне свою только что отпечатанную книжку «Трюм». Я спросил его наивно, почему книга называется «Трюм». Майзельс удивленно промолчал. Гумилев назначал очередь чтений, одобрял все прочитанные стихи, в особенности Рождественского. <…> Ушел в 1 ночи. По дороге потерял книгу Майзельса» (с датой есть небольшая нестыковка – цитируемое стихотворение ДМ имеет в рукописи дату «февраль 1919»; потерянный Нельдихеном экземпляр разыскать не удалось; удивление автора могло быть связано с тем, что книга открывается стихотворением «Оставили ночью в трюме…», содержащим ответ на вопрос реципиента-растеряхи).

     Начало 19 года – лучшие дни в истории «Ариона». В январе Рождественский, Оцуп, Дубянский и Майзельс публикуют в «Жизни искусства» наполеоновские планы по расширению общества: «Учредители намечают устройство: 1) лекций, рефератов, дискуссий, докладов о школах, стилях и деятелях тонических искусств; 2) совместных чтений, критических и аналитических разборов новых произведений поэтов и музыкантов – сочленов «Ариона» и других современных деятелей поэзии и музыки. Общество имеет в виду выделить из своей среды издательскую секцию. <…> Общество насчитывает уже в своем составе до 100 действительных членов». Из этого, как известно, ничего не вышло; пути их вскоре разошлись. Неспокойная судьба нашего героя уводит его в Рязань.
     Почему он туда поехал – я не очень понимаю. Вполне вероятно, что его позвал туда Тарас Григорьевич Мачтет, местный уроженец и его знакомый. (Ответ на этот вопрос со временем даст исполинский дневник Мачтета, сквозь хитросплетения которого я по мере возможностей ныне пробираюсь в архиве, но это работа не на один месяц). По крайней мере, как минимум с марта 1919 года Майзельс оказывается там и быстро входит в местную литературную жизнь.
     Стихи его, впрочем, отправились туда еще раньше: в 1918 году там был издан сборник «Дали жизни», где, среди прочих авторов представлен и наш герой. Более того, составитель в предисловии уверяет, что альманах был полностью подготовлен еще в 1916-м году. Осенью 1919 года Майзельс уже не только принимает активное участие в открытии рязанского Дома искусств, но и делает стремительную административную карьеру, занимая там пост товарища председателя (председателем был Я. Ф. Сименс, секретарем – замечательный поэт В. М. Киссин, а заместителем секретаря – Н. П. Хориков, провозвестник литературного движения акоитистов – отрицателей полового акта (я не шучу: он пишет об этом в автобиографии)).
     Поскольку от Рязани до Москвы – как от смешного до великого, ДМ время от времени туда наведывается: в частности, он выступал 19 октября 1919 года на собрании «Литературного особняка». Этим же годом датированы несколько его публикаций в столичных журналах («Пламя» и др.). В начале 20-го года группа рязанских поэтов готовит к печати альманах «Голгофа строф»: из-за предполагавшегося участия там московских поэтов во главе с Есениным и последующих шумных дрязг с лимитами на бумагу и попытками извергнуть столичных пришлецов, история его оказалась неплохо изученной (в результате Есенина там нет, а Майзельс сошел за местного и остался). История с альманахом тянулась все лето (подробности здесь), но нашего героя к тому моменту уже не было в Рязани – по неизвестным причинам он отбывает в Петербург, откуда 9 июня 1920 года пишет Мачтету:

     «Ваше письмо получил и очень ему обрадовался. Тронут, что не забываете. Чудесно, что «Д. И.» уже отбыл незаконнорожденный период и, наконец, приступит к нормальной творческой работе. <…> Я здесь призывался, но меня совсем освободили по зрению. Думаю уехать из П-да, очень вероятно, что соберусь в Рязань. – Ждите меня к открытию «Д. И.». <…>. Передайте Вениамину Моисеевичу привет, если он в Рязани. <…>. Постараюсь в скором времени увидеть вас всех. <…> Когда буду в Москве – зайду в Союз Поэтов и к Рукавишникову»

     Упоминаемый здесь Вениамин Моисеевич – это Кисин. Биография его реконструирована в отличной статье А. Галушкина, поэтому останавливаться на ней нет причины; для нас важно, что, вернувшись в Рязань в середине лета, Майзельс как раз подоспевает сделаться первым пророком только что организованного Кисиным литературного движения люминистов. 27 июля Мачтет записывает в дневнике: «Кисин и Майзельс помешаны на новом течении своем в поэзии в пику Шершеневичу и мечтают о каком-то лучизме, в который зовут» (лучизм здесь взялся из художественного подсознания – но важно, что термин «люминизм» еще не отрефлектирован даже в ближайшем кругу идеологов).
     За подробностями о люминизме попрошу обращаться или к статье Галушкина или к монографии Крусанова; в принципе, как и большинство самопровозглашенных центристских направлений 1918 – 1922 года помимо расплывчатой декларации и считанных апологетов, люминизм ничем особенным похвастаться не мог. Вот цитата:
     «Живое слово, прорастающее из круговорота пластов и колеблемое неиссякаемыми вихрями молниеносных откровений, аграмматическое, чуждое обычной статической речи, в потемках ищущее русло своего ритма и в подполье приносящее фосфор своих эмоций, - слово не самоцель, но средство и цель вместе, бессмертный организм, в жилах которого пульсирует «Оно»».
     В 1920-м году тема люминизма не получает дальнейшего развития (собственно, и цитируемая выше декларация была создана годом позже), а Майзельсу, похоже, опять не сидится в Рязани. Интересно, что в его стихах, написанных там, город выглядит весьма непривлекательно («Тягучая Рязань. Ночь – ямой ненасытной… / Китайский шелк у тишины, / Лишь аптека сияла огнями бесстыдно» и др.), но стоит ему оттуда уехать, как начинается ретроспективная идеализация: («Старушка постная, сплетница невинная - / В качалке улиц тишайшая Рязань»). Так вот, ситуация 1920 года повторяется ровно через год: опять он в Петрограде, опять ему неможется и опять он пишет Мачтету:

     «По разным причинам я не останусь в Петрограде, недели через две и даже раньше еду обратно в Рязань, пробуду на сей раз в Москве подольше. Может быть, вместе и поедем в Рязань. Петроград, как и в прошлом году, производит на меня удручающее впечатление, хотя в его запущенности можно найти своеобразное очарование. «Союз поэтов» в настоящее время почти бездействует, его место занимает «Цех поэтов» во главе с «синдиком» Гумилевым. Оцуп мне передавал от Вас привет. Из новых вещей заслуживает внимания «Подорожник» - последние стихи Анны Ахматовой. Наверно, и в Москве Вы уже видели эту книжку. Мама моя Вам сердечно кланяется. <…> Потерял адрес Кисина, не откажите, Тарас Григор., передать ему приложенное здесь письмецо» (14 мая 1921, адресовано в Москву)

     2 июля он в Москве, присутствует на вечере Есенина в «Стойле Пегаса», где они вместе с Мачтетом уговаривают его приехать в Рязань. В начале следующего года Кисин приезжает в Москву презентовать люминистов; 21 февраля происходит их первое выступление на публике: движение представляют Кисин, Наталья Кугушева (о которой будет отдельный разговор), Мачтет и наш герой. 6 апреля 1922 года проходит второй вечер люминистов, но Майзельса на нем уже нет – его стихи читает Кугушева. А он тем временем как какой-нибудь набоковский герой или кэрролловский кот начинает медленно растворяться в воздухе.
     Год спустя, 23 мая 1923 года он пишет из Петрограда Мачтету:

     «Дорогой Тарас Григорьевич!
     Пишу Вам после многих месяцев молчания, но я за последнее время никому вообще не давал о себе знать и, можно сказать, потерял из виду своих друзей в Москве. Тому виной – особое душевное состояние мое, способствовавшее моей добровольной изолированности от всего мне близкого и дорогого. Надеюсь, что в настоящее время Вы в Москве и не откажетесь ответить мне на это «покаянное послание». Как же Вы живете, Тарас Григорьевич? Где печатаетесь? Как Ваш «Коркин луг» - быть может уже печатается? Пишите обо всем этом подробно, также, как поживают мои «бывшие» друзья – Кугушева, Боря Кисин, Хориков, Гордон и др. Что происходит в Рязани? <…>
     Просьба моя к Хорикову и Кисину – написать о себе – даю «торжественное обещание» безотлагательно им ответить. Непременно передайте им. Хорикову я написал (в ответ на «коллективное» письмо) на адрес Кугушевой месяца два тому назад. Но больше он мне не писал, не знаю, получил ли он мое письмо. Новых стихов у меня очень мало, печатался за это время кое-где, напр. в сборнике «Абраксас», «Петр. Объединении», в «Накануне» и некоторых советских изданиях. При оказии обязательно Вам пришлю вышеупомянутые сборники. Присылайте свои новые стихи!»

(продолжение в следующей записи)
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments