lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 45

     9 февраля 1926 года П. Н. Лукницкий по своей обычной привычке записывал в дневнике подробности дневного визита к нему Ахматовой:

     "У меня в комнате холодно сегодня - АА шубу накинула на плечи и так, в шубе, сидела. И очень грустная сегодня. Даже шутки ее постоянные сегодня как-то не шутками, невесело звучат.
     - Что с Вами?
     - Не знаю... Я, кажется, заболеваю...
     - У Вас жар?
     - Нет.
     - Как Вы себя чувствуете?
      АА, блуждая взором по столу, ответила: "Нелепо", - и в эту секунду заметив на столе сборник стихов Бориса Нелепо, быстро полушутя сказала: "Дайте мне Нелепо". Я улыбнулся и дал. АА стала перелистывать... Но уже твердо, без шуток, я просил: "Но что именно?". АА оторвалась от книжки, серьезно взглянула мне в глаза и, помолчав секунду, дотронулась пальцем до глаз: "Веки тяжелые... и кровь тяжелая..."» (отсюда).

     Листала она эту вышедшую годом раньше книжку покойного автора, вероятно, уже зная, что найдет там свое имя («горький ритм Ахматовских страниц»). Зафиксированный тщательным Лукницким каламбур, конечно, простоват и очевиден, но, с другой стороны, трудно отделаться от мысли, что короткая и малозаметная жизнь нашего сегодняшнего героя, Бориса Петровича Нелепо (1903 – 1923) косвенно рифмуется с его необыкновенной фамилией. Впрочем, обо всем по порядку.

     О его семье мы имеем самые отрывочные сведения. Мемуарист отмечает, что «все мужчины в их роду были «сердечниками» и умирали молодыми» (восп. Мунблита); в стихотворном некрологе его товарищ вспоминает рыдающую над могилой мать; сам Б.П. одно из последних стихотворений начинает фразой: «Я младший был в семье: две взрослые сестры / Хранили дни моей младенческой поры».
     Вероятно, он родился в Тифлисе, по крайней мере первые достоверные свидетельства о нем относятся именно к этому городу. Для юноши, интересующегося литературой, Тифлис в 1918 – 1921 году представлял множество необыкновенных возможностей: с апреля 1918 года действовал «Цех поэтов», организованный Городецким; постоянно и шумно функционировала футуристическая группа; с конца 1917 – негромкая «Альфа лира» , с 1919 – «Академия стиха». Однако, наш герой, будучи семнадцати лет отроду, основывает свое поэтическое сообщество, совершенно затерявшееся в пестроте литературной и художественной жизни грузинской столицы.
     Один из его участников воспоминал много лет спустя «кружок молодых литераторов, возникший в Тифлисе в самом начале двадцатых годов и состоящий из десятка мальчиков, очень любивших читать и поэтому пишущих. <...> Никто из участников этого кружка не относился к своим занятиям литературой серьезно, если не считать его главы и вдохновителя, такого же молодого, как и все остальные, но не по годам образованного и умного. Звали его Борис Нелепо. Любопытно, что все знавшие его не видели в его фамилии решительно ничего смешного. Значение этого слова по Далю – «бессмысленный, вздорный, пустой» - так не подходило к внутреннему, да и внешнему облику этого человека, вызывавшего у всех, кто с ним соприкасался, восхищенное уважение, что никому и в голову не могло прийти, даже в шутку, устанавливать связь между ним и его фамилией».
     Других печатных следов деятельности этой литературной группы мне найти не удалось, но в архиве одного из ее участников, литературоведа Михаила Аркадьевича Брискмана (1904 – 1975), отложилось несколько документов, позволяющих в общих чертах представить ее состав. Итак, в кружок, возглавляемый Борисом Нелепо, входили: Георгий Николаевич Мунблит (1904 – 1994) – впоследствии писатель, драматург, киносценарист; Яков Моисеевич Гикк (Гик; 1905- 1963) – журналист; Георгий Семенович Пиралов – переводчик, Ольга Марсанидзе (никаких сведений), Андрей Попов (я пытался связать его с тем Андреем Поповым, который в 1931 году выпустил в Баку стихотворный сборник, но тщетно), Дмитрий Днов и некоторые другие. Под издательской маркой «Созвездие» они выпускали тиражом в несколько экземпляров рукописные книги, в том числе альманахи «Созвездие» (два выпуска) и «Таверна верных» (название, кажется, взято из стихотворения Вяч. Иванова «Снова свет в таверне верных после долгих лет, Гафиз!»). Там же вышел (если мы согласимся считать это публикацией) единственный прижизненный сборник Нелепо под расхожим в начале ХХ века названием «Часы». Книга посвящена «Треугольнику, Большой Медведице и Последнему Искуплению» - явно прозвища участников сообщества, поскольку благодаря другим документам выясняется, что «Большой медведицей» дразнили Дмитрия Днова, автора одноименной поэмы – и о нем мне тоже ничего не известно. На экземпляре «Часов», хранящемся в РНБ, есть автограф автора: «Товарищу по работе в Побегах, Косте от автора. Боря. 6-XI-20 г. Тифлис». Благодаря помете архивиста, известно, что Костя – это Шибаев; вероятно, этот тот самый К. С. Шибаев, который в начале 1920-х вместе с Гикком уехал в Москву поступать в Высший Литературно-художественный институт (в РГАЛИ сохранилось его прошение о стипендии). Но что это за «Побеги»? Ни одного печатного органа с таким названием найти не удалось. Может быть этот кружок так назывался? Но почему тогда издательство называется «Созвездие»? В общем, увы, на этом этапе я вынужден признать свое поражение: вопросов больше, чем ответов.
     Вероятно (опять эта унылая неуверенность, но, поверьте, мне как Кювье приходится по косточке обмолвки восстанавливать динозавра-событие) в середине лета 1921 года кружок распадается; 14-м июня датировано стихотворение – прощание с друзьями: «Покраснели от ветра закаты / Грусть уехавшим будет нова. / При разлуке бывают крылаты / И немного напевней слова». В посмертном сборнике оно имеет заголовок «Д. Д. Я. Г. К. Ш.», но мы-то с вами понимаем, что это значит «Д<митрию> Д<нову>, Я<кову> Г<икку>, К<онстантину> Ш<ибаеву>» и что стихотворение, таким образом, посвящено их отъезду в Москву. А несколько месяцев спустя (конец октября – начало ноября 1921 года) уезжает и наш герой, но не в Москву, а в Баку – учиться на историко-филологическом факультете тамошнего университета.
     Университет этот создан буквально пару лет назад, в 1919 году; большая часть профессоров (и существенная – студентов) была импортирована из Тифлиса («похищение профессорских сабинянок», - как не без остроумия назвал это обозреватель местной «Студенческой жизни»). При открытии в нем было всего два факультета (медицинский и историко-филологический), к 21/22 учебному году уже четыре: добавились физико-математический и восточный. Кафедру истории русской литературы возглавляет В. В. Сиповский (с 1 января 1922 года его сменит Александр Васильевич Багрий), а на кафедре классической филологии с конца ноября 1920 года подвизается Вячеслав Иванов, незадолго до этого перебравшийся в Баку из Кисловодска.
     Наш герой как и любой нормальный человек выбирает русскую филологию и идет учиться к Багрию: в факультетском отчете сохранилась тема его семинарской работы: «Композиция «Шинели» Гоголя». С точки зрения поэтической карьеры этот выбор был чреват тупиком: между кафедрами существовал известный антагонизм (один из студентов вспоминал, что «профессор А. В. Багрий не скрывал своей неприязни к Вяч. Иванову и к его ученикам»: вероятно, это чувство было взаимным). Между тем, центр литературной жизни университета быстро и ожидаемо сместился к «классикам» и их именитому профессору-поэту.
     «Никогда до этого в Баку не бывший, В. И. здесь быстро акклиматизировался, пустил глубокие корни и развесистые ветви», - вспоминает ивановский Эккерман - и это очень точное определение. Вокруг Иванова (как и везде, где он оседал надолго) составился круг учеников и почитателей, объединенных именем поэтического кружка «Чаша». Собирались в квартире профессора-химика Петра Измайловича Кузнецова (у самого Иванова было никак нельзя – первое время он по недостатку жилплощади жил в бывшей курилке). «Молодежь на этих вечерах читала стихи, а в заключение с оценкой прочитанного и со своими произведениями выступал сам Вячеслав Иванович» (восп. Альтмана). О «Чаше» сохранилось довольно много воспоминаний и свидетельств, но ни в одном из них, среди списка постоянных и эпизодических участников нет имени Бориса Нелепо (хотя там присутствует, например, Брискман, так же, как и Нелепо, перебравшийся из Тифлиса в Баку). Сам Иванов в кратком мемуаре-некрологе о Б.Н. вспоминал:

     «Столь горестно-рано ушедший от нас юноша-поэт был один из дружно сплотившейся группы бакинских студентов, словесников и энтузиастов художественного слова. Держался он, в отношениях с нами, руководителями научных занятий группы, с какою-то горделиво-застенчивою, целомудренно-молчаливою замкнутостью и сдержанностью, но мы легко распознавали и горячо любили мягкое благородство его облика, нежность отзывчивой души, высокую культуру ума и вкуса, строгость и силу научно направленной мысли.
     И так как сердце сердцу весть подает, он делился с нами, хотя и скупо, своими поэтическими опытами, которые сам не вовсе отвергал, как другие ранние стихи, собранные друзьями в его бумагах.
     Я, не колеблясь, отметил его истинное дарование, и уверен, что из него выработался бы поэт замечательный. Печать оригинальности лежит на его, лишь изредка достигающих относительной завершенности, созданиях. В них слышится нечто особенное, сразу выдвигающее его из ряду вон».

     То есть опять повторяется тифлисская ситуация: Баку в 1921 – 1923 годах достаточно богат на литературные объединения (хотя с периодикой там обстоит дело уже не так гладко – большевики, захватившие город в апреле 1920 года, особо вольничать не давали). Неутомимый Городецкий, как обычно, открывает там «Цех поэтов» («на него потянуло, как на кислую капусту, и на открытых заседаниях бывало по 500 человек», вспоминает Т. Вечорка); там действуют несколько менее заметных кружков; там некоторое время живет и работает Хлебников – и ни в одном из этих случаев никаких сведений об участии Нелепо в литературной жизни не находится. Единственное исключение – визит в Баку Мандельштама между 10 и 20 июня 1921 года – возможно, запоздалым откликом на него служит известное четверостишие Б.П., написанное годом позже. Такое впечатление, что он сознательно драматизирует свое уединение: психологические мотивы такого решения мы можем вообразить, хотя вряд ли стоит это делать. Другой (и последний) тонкий след, связывающий его с литературой – посвящение Кларе Арсеньевой (о которой мы при случае, надеюсь, поговорим) над нежным и грустным стихотворением осени 1921 года.
     Уже цитировавшийся выше Мунблит вспоминал:

     «В последний раз я увидел Бориса незадолго перед моим отъездом в Москву. Он был уже очень слаб и даже говорил медленнее и тише обычного, но и в этот раз, как всегда, я застал его за работой. Встречая меня, он ласково улыбнулся, но было видно, что с трудом оторвался от книги, очень толстой и, судя по всему, очень ученой. В отличие от подавляющего большинства молодых людей его возраста, которым все полезное представляется скучным, а все вредное привлекательным, Борису нравилось все полезное.
     Поговорив немного, мы простились, и я вышел на улицу с камнем на сердце. Даже мысли о скором отъезде из отчего дома – событии, которое представлялось мне тогда в самых радужных цветах и оттенках, - не могли утешить меня.
     О смерти Бориса Нелепо я узнал уже из письма, полученного в Москве».

     Он умер 23 августа 1923 года от сердечного приступа.

                    * * *

     Не пустым представляется вопрос о том, почему и при каких обстоятельствах его посмертный сборник стихов был напечатан в 1925 году издательством “Academiа”. История издательства (продукция которого была вожделенной для нескольких поколений советских библиофилов) описана к настоящему моменту достаточно подробно; итоги многолетних исследований суммированы в монографии, вышедшей в 2004 году. Однако, несколько поэтических книг современных авторов, выпущенных там между 1923 и 1928 годом не были, кажется, предметом специального изучения. Между тем, история занимательная.
     22 марта / 3 апреля 1923 Юрий Никандрович Верховский писал Георгию Ивановичу Чулкову: «Издательство Academia начинает издавать художественную литературу, т.е. беллетристическую прозу и стихи. Пока – небольшими книжками в 3 – 4 – 5 листов. Я отчасти связался с этим делом. Издатель, формально – председатель некоей коллегии, состав которой смутен и мне пока даже неизвестен, просил меня снестись с Вами и предложить Вам сотрудничество, ему лично дорогое. Не наберете ли Вы книгу рассказов немедленно? Она могла бы пойти в первую очередь. Чтобы начать серию, издательству нужно книг пять. Состав серии предполагается разнообразный. На 4-5 книг прозы – одна книга стихов. Не исключаются и книжки сборные, нескольких авторов, маленькие альманахи. Была речь и о большом, литературном и историко-литературном (статьи и материалы); это пока откладывается, но не отменяется. Окончательно принятых книг пока две, или три: Тихие песни Иннокентия Анненского, 2-е издание (в виде исключения, вообще предполагаются только новые книги); Месть Исиенки Б. Богаевского (кажется, будет так); наконец – моя книга стихов. <…> Издано будет хорошо, надеюсь даже – изящно. <…> Мне очень, очень бы хотелось, чтобы Вы поддержали эту «библиотеку современной русской литературы», вероятно, как-нибудь в этом роде она будет названа. Этого же хочет и издатель – Александр Александрович Кроленко».
     Из этих наполеоновских планов, в общем, не вышло почти ничего. Тему прозы мы временно оставим, а что касается стихов, то вот что (исключая детские, переводные и классику) было издано за пять лет:

     Анненский И. Ф. (Ник. Т-о). Тихие песни. Пб. 1923
     Кузмин М. А. Новый Гуль. Л. 1924
     Наль А. М. Элегии и стансы. Предисл. М. А. Кузмина. Л. 1924
     Нелепо Б. П. Стихи. С предисл. Вяч. Иванова. Л. 1925
     Черемшанова О. А. Склеп. Предисл. М. А. Кузмина. Л. 1925
     Рождественский В. А. Большая медведица. Л. 1926
     Василенко В. М. Черная речка. Л. 1927
     Ларь. Альманах. Л. 1927
     Рославлева Н. Ветер и ночь. Л. 1927
     Фроман М. Память. Л. 1927
     Петников Г. Н. Ночные молнии. Л. 1928
     (плюс четыре года спустя стихи Горького и Брюсова)

     Честно говоря, если не считать чуть увеличенной концентрации присутствия Кузмина (что по обилию его работ для “Academia” вполне оправдано), никакой другой закономерности здесь не ощущается, кроме одной – похоже, что Верховскому, увы, так и не удалось стать в полной мере куратором поэтической серии. Но вполне возможно, что эта его роль осуществилась именно в издании стихов Нелепо: Вяч. Иванов, написавший предисловие к посмертному сборнику его стихов мог воспользоваться сложившейся ситуацией и предложить через своего доброго приятеля Верховского книгу в “Academia”. (Архив издательства сохранился только за более поздние годы, а то и гадать бы не пришлось). Из соображений перфекционизма упомяну еще одну ниточку, связывающую Нелепо с Верховским: в начале 1919 года в тифлисский «Цех поэтов» вступила поэтесса Юлия Маковская, аттестовавшая себя не иначе как «ученица Юрия Верховского» (единственная известная мне дефиниция подобного рода). Не исключено, впрочем, что издание было инициировано (или поддержано) как раз Кузминым, тем более, что сборник открывается стихотворением, эпиграфом к которому взята его строка (что дало прямолинейному Адамовичу основание их сопоставлять; кажется (судите сами) – ничего общего).

* * *

     С одним из документов, относящихся к делу, мне ознакомиться не удалось: в 1995 году с архивом Брискмана работал покойный Михаил Давыдович Эльзон (а с тех пор и до меня – никто); вероятно, результаты этой работы отражены в его статье «М. А. Брискман-поэт и Б. Я. Бухштаб-прозаик» (Вестник СПбГУКИ. 2004. № 1). Так вот, экземпляр этого вестника в РГБ, извините за грубость, заштабелирован, так что когда найду его где-нб еще и прочту – напишу дополнение. Против обыкновения, печатаю здесь не одно стихотворение, а, например, четыре – пару из книги, а еще два из архива.



          <1>

     В туманном мареве ничего не разберешь.
     Больно глазам, когда вспыхивает конец
     семицветной радуги,
     и знаешь, что скоро наступит бред
     и начнут трясти семь сестер лихорадок.
     И кончится все не скоро. Древняя знахарка
     Долго будет нашептывать целительные травы;
     а потом уйду, как старая собака,
     чтобы не умирать в хозяйском жилье.

          <2>

     Я не видал Финляндии холодной,
     за северной столицей не бродил,
     но дух мятущийся находит сходной
     угрюмость эту затаенных сил.

     Между скалистых, диких черепов
     разбросаны осколки океана,
     и главы постаревших валунов,
     как сединами, мохом осияны.

          <3>

     В часы ночные суеверен
     Наш голос, но покоен слух;
     Неслышен, медлен и размерен,
     Чуть легкие колышет дух.

     И слабой воле не покорен,
     Как будто ветра легкий взлет,
     За темное, большое море
     Дух темный и большой зовет.

     Но плоть тяжка – не совладать.
     И, несговорчивый, все глуше,
     Упрямей дышет он. Тогда
     Не говори, а только слушай.

          <4>

     ПОСВЯЩЕНИЕ

     Так просты все загадки наши
     И тайны – крупная канва;
     Растет полынь и трын-трава
     Под голубою блеклой чашей,
     И подозрительных чудес
     Не открывает вовсе лес.

     Над Китежем озера в тине,
     Задумчив небывалый гусь; -
     Я подойду и наклонюсь:
     Лицо упрямо тень откинет,
     И дрогнет рябью водоем
     На старческом лице моем.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 47 comments