lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 42

     Путешественник, оказавшийся в Ростове на Дону в 1960-70-х годах, мог бы встретить эту пару на улице, но вряд ли обратил бы на них особенное внимание. Впрочем, для знакомых и друзей муж, Валентин Леонидович Александров, был отчасти знаменитостью; по крайней мере, голос его знал весь Ростов: он работал диктором местного радио и вел на нем сельские, промышленные и литературные передачи. Достаточно известно было и его необычное хобби – изготовление скрипок. «Он не затмил славу гениальных скрипичных мастеров Гварнери и Страдивари», - трогательно замечает коллега, поздравляющий его с 60-летием в столичном журнале, - «но он всегда оставался славным рядовым великой армии умельцев, которыми так богата наша земля».
     Его жена, Нина Иосифовна Александрова, если и имела какие-то увлечения, то уж точно их не афишировала. В ее скромном облике библиотекарши (каковой она, впрочем, и являлась) гипотетического досужего наблюдателя вряд ли что-то могло бы насторожить, за исключением одной детали – довольно бурной переписки, которую она вела со столичными и провинциальными учеными, историками литературы. Дело в том, что в 20-е годы, пять десятилетий и две фамилии назад, она была среди важнейших действующих лиц литературного Ростова. Звали ее тогда Нина Гербстман, но известность она приобрела под главным своим псевдонимом – Нина Грацианская.

     Она родилась в 1904 году в семье ростовского врача Иосифа Израилевича Гербстмана. Литературное будущее подразумевалось само собой – и по рождению, и по воспитанию: дядя по матери – одноклассник и корреспондент Чехова; двоюродный дядя по отцу – издатель «Солнца России»; читать научилась в четыре года и первым делом прочла Жуковского и Лермонтова; в пять – издавала рукописный журнал «Звездочка» (тираж 3 экз., 3 коп. за номер). Училась дома; приходящая преподавательница Анна Робертовна «не только «учила» определенным «предметам», но зажигала в ребенке неутолимую жажду знаний» (интересно, что тогда же учившийся у нее Л. Д. Зимонт, запомнил ее педагогические принципы немного иначе: «Анна Робертовна, очень добрая мягкая пожилая женщина, была совершенно нетребовательной. Домашние задания можно было не выполнять. Она охала, вздыхала, произносила длинные назидательные монологи, а мы продолжали бездельничать, едва слушая ее на уроках» (отсюда)). В 1916 году Нина Гербстман поступает в гимназию А. Ф. Андреевой.
     В мае 1917 года в Ростов приезжает Бальмонт, гастролирующий по югу России с лекцией «Поэзия как волшебство». Подученная своей гимназической учительницей, Н.И. с букетиков кувшинок и – разумная предосторожность – в сопровождении брата (о котором ниже) - идет в антракте к нему в гримерку с самой неудачной фразой, которую только можно придумать, на устах:
      - Расскажите, пожалуйста, о Брюсове и Блоке!
     Поэт, естественно, немедленно надулся («Блок беспробудно пьянствует… Брюсова я давно не видел и не стремлюсь…»), но, как мы хорошо знаем, он был не из тех, кто способен долго обижаться на юных девушек. Уже после окончания лекции Нине была вручена книга с автографом, а на третий день в гости пожаловал и сам автор с свеженаписанным сонетом и гусарской предприимчивостью: не вышло. Его, впрочем, это не смутило и уже через несколько дней он вполне официально пришел в гости к семейству Гербстманов со спутницей – К. Н. Лавровой-Зимовновой (поэтессой, знакомой Цветаевой). Среди других литературных впечатлений этих лет – краткое знакомство с Тэффи, посещение вечера Северянина и – самое главное – дружба с Сусанной Мар.
     «Для меня эта дружба была радостным чудом», - вспоминала НГ. – «Я уже давно засматривалась на Сусанну, на ее чеканный римский профиль и золотисто-черные глаза. Когда она шла по Садовой в длинной ярко-желтой бархатной кофте «под Маяковского», в окружении влюбленных в нее юношей, я благоговейно останавливалась. И вот она стала моей подругой и «покровительницей». Она выводила меня в «свет», брала с собой на спектакли Театральной мастерской, где актерствовал ее муж Марк Эго. Мы гуляли с нею по аллеям городского сада и даже посещали кафе-молочную Трапезонцева».
     В 1918 году Ростов находится в зоне действия Добровольческой армии и над братом нашей героини нависает опасность мобилизации – он как раз закончил гимназию и собирается поступать на медицинский факультет Ростовского университета. Чтобы избежать этого, отец увозит его в Тифлис. Пока они плывут по Черному морю (пароход попал в сильный шторм и чуть не затонул) – пару слов о брате.
     (Ему – Александру Иосифовичу / Осиповичу Гербстману (1900 – 1982) – будет, надеюсь, посвящена отдельная «летейская». По многосторонности дарования – совершеннейший семирукий Шива: поэт (два сборника стихов), литературовед (доктор филологических наук; книги о Бальзаке и Пушкине), врач (хотя и, кажется, недоучившийся), критик (он – тот самый «какой-то Гербстман» из статьи Ходасевича про Адалис), естествоиспытатель («Рассказы о жизни юннатов Таганрогской детской технической станции»), и – не в последнюю очередь – шахматист и теоретик шахмат. «Разрабатывал темы замурования, позиционной ничьи, ложного следа» (отсюда; неудивительно при такой биографии, да?); писал научно-популярные книги («Падение черного короля»); занимался шахматами с точки зрения фрейдизма («чем же является король для бессознательного человеческой психики?») и т.д. В возрасте 80-ти лет уехал в Швецию – а это, на минуточку, 1980-й год – не лучшее время для смены обстановки такого плана, где и умер в 1982-м).
     … А в марте 1919 года оставшаяся часть семьи – сама Нина с матерью – отправляются вслед за ними. Тем временем освоившийся в Тифлисе Александр Иосифович свел знакомство с Городецким (возможно, возобновил: не в родстве ли их дядя М. Б. Городецкий с Сергеем Митрофановичем?) и был принят в тамошний «цех поэтов». Туда же по праву родства и благодаря тому, что стихи ее понравились основоположнику, была кооптирована и наша героиня. «Цех поэтов» как раз готовил к печати сборник «Акмэ» (иногда Городецкий все-таки напоминает бухгалтера, бежавшего с полковой кассой и печатью) – один Гербстман в составе уже был, поэтому для сестры пришлось срочно придумывать псевдоним: выбрали «Грацианскую». Поэт Николай Семейко (которого она в воспоминаниях ошибочно называет «Сулейко» - сказался грузинский колорит, полагаю) воспел ее в звучных строках: «И вот весны венецианской / Нарядный одевая мех, / Прелестной Ниной Грацианской / Украсился нежданно цех». Альманах (про который позже Эренбург бросил пренебрежительную реплику: «Мне подарили “Сборник тифлисского цеха поэтов”. Эта книжка случайно у меня сохранилась. Среди авторов много поэтесс с поэтичными фамилиями: Нина Грацианская, Бел-Конь-Любомирская, Магдалина де-Капрелевич») вышел уже после ее отъезда: в октябре 1919 года она с отцом и матерью вернулась в Ростов. В январе следующего года город занимают большевики, а еще через четыре месяца приехавший из Москвы А. Рославлев организует местное отделение Союза Поэтов.
     Состав его оказался чрезвычайно пестрым. Наиболее заметной выглядела оформившаяся к концу лета фракция ничевоков (Рюрик Рок, Аэций Ранов, Елена Николаева, Владимир Филов, Олег Эрберг, Сусанна Мар и др.); им же принадлежал административный ресурс, поскольку именно Рок сменил заболевшего Рославлева (формальным «шефом» отделения был А. В. Фомин). Наличествовала также группа мираклеров («всякое искусство должно быть откровением"; К. Рославлев, М. Гольденберг), имажинисты (Дэвис Уманский – он, впрочем, числился и среди ничевоков) и лица вне литературных групп – Елена Ювада, Илья Березарк, Лев Шендерович и др. Вооруженному верительными грамотами Рюрику Року удалось получить помещение для книжной лавки (д. 108 по ул. Садовой) и для столовой-эстрады (полуподвал на углу Садовой улицы и Таганрогского проспекта). Оба этих места быстро сделались популярны. Как рассказывает недружелюбно настроенный летописец, «из эстетского центра Союза поэтов – кафе «Не рыдай», расположенного в полуподвальном помещении здания, которое было на месте нынешней редакции областной газеты «Молот», растекались по городу отпечатанные на стеклографе и в рукописях заумные произведения ничевоков, местных футуристов и других представителей формалистических литературных направлений» (Гордеева. Лит. Ростов). Подробности о «кафе поэтов» сообщает в своих воспоминаниях Березарк: «Летом и осенью 1920 года в Ростове-на-Дону работало так называемое «Кафе поэтов». Организовал его ловкий литературный авантюрист Рюрик Рок, именовавший себя вождем “ничевоков”. Ему удалось раздобыть у Луначарского бумажку о том, что нарком просвещения сочувствует деятельности «Союза поэтов» и предлагает местным властям оказывать ему всяческое содействие. Умело используя эту “чудодейственную” бумажку, Рюрик Рок организовал литературное кафе в помещении некогда популярного ресторана-подвала, стены которого были теперь пестро расписаны “левыми” художниками. Кафе было всегда переполнено. Здесь можно было сравнительно вкусно поесть (хозяйственной частью ведал опытный “спец” — бывший хозяин ресторана) да и послушать недурную концертную программу. Кроме местных поэтов здесь выступали актеры, певцы, музыканты»» (отсюда)
      (NB: я излагаю хронологию и состав групп по монографии Крусанова, основанной в этой части по преимуществу на газетной хронике; в мемуарах нашей героини все выглядит немного иначе – в частности, вступление Рока и Мар в «становище ничевоков» относится к сентябрю 1920 года, после посещения ими поэтического вечера приехавших из Москвы Николаевой и Ранова. Между тем, уже 30 августа был обнародован подписанный в т.ч. ими «Декрет о ничевоках в поэзии», произведший, к слову сказать, некоторый пассаж – красноармейцы, перепутавшие «ничевоков» и «начэваков» (начальников эвакуационных пунктов) замели гражданина, отозвавшегося о них неодобрительно).
     Подробное описание одного из вечеров ростовского СОПО содержится в «Сентиментальном романе» Веры Пановой: она, несмотря на разницу в возрасте, приятельствовала с Владимиром Филовым, выведенном там под фамилией Гордиенко; в более поздних мемуарах о нем говорится: «Он тоже писал стихи и все его окружение писало, а в этом окружении была Сусанна Мар и была Нина Грацианская, и был Георгий Шторм; все они позже стали писателями». Выписываю из романа:
     «В первой комнате были некрашеные скамейки без спинок да столик, во второй – рояль и перед ним круглый табурет, и больше нигде ничего, голо. Окна настежь. Сквозняк, запах роз из цветника. Молодежь вольно бродила по прохваченным сквозняками светлым гулким комнатам, сидела на мраморных подоконниках, кто-то подбирал на рояле, встал - сейчас же другой подсел, стал подбирать свое. Каждая нота ясно звучала по всему дому. Вдруг все соскочили с подоконников и заспешили в ту комнату, где скамейки.
     Там у столика стояла Тамара Меджидова и читала стихотворение. В нем говорилось, что она, Тамара, великая грешница; она сама в ужасе от своих грехов. <…> Слушатели похлопали. Их было человек сорок. После Тамары появился Аскольд Свешников, весь в белом, лицо напудрено, ненормально блестели подведенные глаза, губы накрашены были сердечком».
     Грацианскую приняли в СОПО, как она писала сама, «без затруднений». «Желающий стать членом Союза поэтов заранее вручал свои стихи Рюрику Року. В назначенный день правление прослушивало устное выступление автора и тут же выносило решение: «принять» или «отказать». В большинстве случаев ответ был благоприятным». Поэтому к середине июля 1920 года, когда в Ростов прибыли важные гости, она встречала их в книжной лавке уже в качестве полноправной гостеприимной хозяйки. Гостей было трое, но один, будучи инспектором всероссийской эвакуационной комиссии, остался в собственном вагоне, а двое –«одетые изысканно до неприличия по тем временам: пиджачные пары, галстуки-бабочки» - пришли знакомится с местными поэтами и договариваться о расклейке афиш и аренде помещения на вечер. Афиши были не простые, а своеобразные; в результате они вызвали живое недовольство ростовской цензуры. После того, как афиши были приведены в устраивающий местный Горлит почти беззубый вариант, они выглядели так:

           Среда, 21 июля, начало в 9 ч. вечера.
           ИМАЖИНИСТЫ.

          Первое отделение: Мистерия.
     1. Шестипсалмие. 2. Анафема критикам. 3. Раздел Земного шара
          Второе отделение:
     1. Скулящие кобели. 2. Заря в животе. Оплеванные гении
          Третье отделение:
     1. Хвост задрала заря. 2. Выкидыш звезд.
          Вечер ведут поэты Есенин, Мариенгоф и писатель Колобов
          Билеты расхватываются

     Есенин и Мариенгоф (вы ведь узнали их по галстукам-бабочкам, правда?) действительно выступили 21 июля в помещении кинотеатра «Колизей», снискав неслыханную овацию (Колобов – чей был вагон – на сцену так и не вышел). Пробыли они в Ростове меньше двух недель, но впечатлений хватило надолго: «Все, кто был тогда в книжной лавке, искренно радовались приезду московских поэтов, но сразу сложилось так, что в центре внимания оказались Сусанна и я», - писала позже НГ. И в другом месте: «Почти ежедневно в течение двух недель, проведенных в Ростове, Есенин бывал в доме моего отца по Социалистической улице, № 50. Здесь, окруженный поэтической молодежью, Сергей Александрович читал стихи, рассказывал о своей юности, о своих первых встречах с С. Городецким и А. Блоком» (отсюда). Забегая вперед, скажу, что к воспоминаниям о Есенине она обращалась многократно – от короткой некрологической заметки и стихотворения 1926 года до нескольких редакций развернутых мемуаров, а также в устных выступлениях (в частности – на вечере памяти Есенина весной 1926 года, который вел Фадеев) и в обширной переписке с историками литературы. В ее архиве долгое время хранился «Голубень» 20-го года с инскриптом: «Утешаюсь тем, что и я был когда-то таким же юным, как Нина Грацианская. С. Есенин» и фотография, на которой Есенин с Мариенгофом были запечатлены перед входом в городской сад.
     В сентябре того же 20-го года в Ростов приехала группа поэтов «Кузницы» - В. Санников, С. Обрадович, В. Казин. «Встреча с Казиным не прошла бесследно для меня», - аккуратно замечает мемуаристка. «Беседуя с ним после его выступления на эстраде Союза поэтов, я спросила: «Как вам нравится Ростов?» - «Постольку, поскольку вы в нем», - ответил поэт». Эти отношения продлились достаточно долго – именно Казину посвящена вторая книга ее стихов 1925 года (первая же, о которой речь впереди, - Цезарю Борджиа – вполне по-декадентски). И в эти же дни приезжает еще один, гораздо более значительный гость – Велемир Хлебников.
     Об обстоятельствах его пребывании в Ростове осенью 1920 года мы имеем как минимум два разноречивых свидетельства. Сначала – версия Грацианской: «В конце сентября в гости к моим родным приехал Сергей Митрофанович Городецкий. Он был не один – со спутником, неизвестным мне, которого звали Велемир Хлебников. <…> Своего спутника Сергей Митрофанович называл выдающимся поэтом своеобразного дарования. Хлебников был высок, длиннолик. Его светло-синие глаза смотрели куда-то вдаль сквозь собеседника» и т.п. Далее она рассказывает, что Хлебников и Городецкий прожили две недели в их доме и описывает его выступление в Союзе поэтов. После этого, согласно версии НГ, Хлебников отправился на Кавказ.
     Согласно второй версии, представляемой Березарком (и безоговорочно принятой Крусановым) неизвестный человек позвонил в «Кафе поэтов» и сообщил, что среди бомжей на ростовском вокзале находится Хлебников. «Автор этих строк и популярный в те дня в Ростове поэт Олег Эрберг <…> отправились на вокзал искать Хлебникова. Мне пришлось ранее слышать выступление Хлебникова в московском кафе футуристов (в 1917) году. Читал он невнятно и тихо. Мне запомнились только замечательные глаза неповторимой синевы. Эрберг никогда не видел Хлебникова, но у него хранился большой фотографический портрет поэта. Мы, конечно, захватили его с собой. Надо сказать, что оба мы не очень верили в успех этой “экспедиции”. Но, к нашей радости, мы нашли Хлебникова сравнительно скоро и легко. В углу одного из вокзальных залов, на груде досок мирно спал какой-то человек. Одет он был почти как нищий, но лицо его казалось очень интеллигентным, приветливым, светлым. „Ура!.. Это Хлебников!” — закричал Эрберг, смотря на фотографию. Я проявил некоторый скептицизм. „Пусть он откроет глаза. Только тогда я буду уверен…” Мы растормошили спящего, и тут я убедился, что Эрберг был прав. Хлебников не верил, что мы специально прибыли его искать. Он никак не мог понять, откуда попала к Эрбергу его фотография и почему какое-то ростовское кафе им интересуется. Кто мог звонить — он не знал. Он прибыл в Ростов только час назад, ни с кем здесь не был знаком, даже ни с кем не разговаривал. Пришел он пешком из Харькова по шпалам» (отсюда). Далее подробно описывается его встреча в «кафе поэтов», установление его личности, проживание в гостях у Березарка, постановка «Ошибки смерти» местными силами и т.п. Согласно этому источнику, прожил он в Ростове август и сентябрь 1920 года. Какая из этих версий точнее – я сказать не могу, хотя в мемуарах Березарка есть фраза, которая теоретически позволяет их немного примирить между собой: «Хлебников перешел от меня жить к другим товарищам — ростовским поэтам. Так было заранее условлено»; все равно эта история представляется мне до конца неясной.
     Между тем к концу 1920-го года литературная жизнь Ростова постепенно замирает. Сначала закрыли «кафе поэтов». В протоколе Донисполкома этому посвящена лаконичная запись: «закрыть столовую имажинистов» (13 октября 1920); в романе Пановой мотивы объяснены более витиевато: «Именем губернского комитета комсомола <…> Мелкобуржуазный клуб, так называемый поэтический цех, организованный группой интеллигентов без учета революционных интересов трудовой молодежи объявляю закрытым», - говорит положительный герой. Потом в Москву уехали Рюрик Рок и Сусанна Мар и председательство в СОПО перешло к М. Ю. Блейману (впоследствии советскому киносценаристу). Из-за этого или по личным причинам, но наша героиня, кажется, отдаляется от литературы и новые сведения о ней относятся уже к концу следующего года.
     В газетном отчете о «вечере поэтов», состоявшемся 1 ноября 1921 года, говорилось: «Интересный случай вышел с поэтессой Грацианской. Ее уличили в плагиате. Она долго отрицала это, но, несмотря даже на очень нетактичную и странную защиту Грацианской «членом левой ассоциации искусства композитором Милиаресси» все же установлено, что Грацианская читала сочинение Никулиной, а не свое» (кто такая Никулина – не представляю; о Евгении Миляреси НГ рассказывает в воспоминаниях). Два месяца спустя, несмотря на это происшествие, НГ выберут секретарем реорганизованного Ростовского отделения СОПО; товарищем председателя там же будет пановский знакомец Филов, который немедленно (воспользовавшись служебным положением?) выпустит книгу стихов «Кукиш ничевока».
     В феврале в Ростов приезжает Есенин – останавливается у Гербстманов, грустит, читает отрывки из «Пугачева», жалуется на московскую обстановку («ни в коем случае не отпускайте Нину в Москву») , пишет письмо Мариенгофу («<…> я в Ростове. Сижу у Нины и ругаюсь на чем свет стоит. <…> Ростов — дрянь невероятная, грязь, слякоть” (отсюда)), которое Грацианская же и отнесла на почту – Есенин в тот же день уехал в Москву (должен был ехать в Тифлис, но не смог).
     К началу 1922 года, по всей вероятности, относится знакомство Грацианской с Мандельштамом. В воспоминаниях она датирует этот эпизод августом, что весьма маловероятно: известно, что О. Э. был в Ростове дважды – в июне 1921 и в январе 1922 года. Ключевой момент этой встречи – посредничество Грацианской при покупке знаменитой шубы, воспетой Мандельштамом в одноименном очерке: «Купил я ее в Ростове, на улице, никогда не думал, что шубу куплю. Ходили мы все, петербуржцы, народ подвижный и ветреный, европейского кроя, в легоньких зимних, ватой подбитых, от Манделя, с детским воротничком, хорошо, если каракуль, полугрейках, ни то ни се. Да соблазнил меня Ростов шубным торгом, город дорогой, ни к чему не приступишься, а шубы дешевле пареной репы. <…> Покупать шубу, так в Ростове. Старый шубный митрополичий русский город. Здесь гуляют поповские гладкие шубы без карманов: зачем попу карманы, только знай запахивайся, деньги не убегут» (впервые: Советский юг (Ростов). 1922. 1 февраля; текст здесь). С другой стороны, мемуаристка очень последовательна в описании летнего антуража: «даже страшно подумать, что зима близится», говорит ей Мандельштам и т.п. Процедура покупки вожделенного наряда описана ей очень подробно – было составлено специальное заявление от Союза поэтов, организован вечер для сбора средств, найдены знакомые в Центросоюзе (ведавшем отпуском шуб населению) и т.п. «Итак, Мандельштаму вручили шубу. Она была великовата ему, но он с удовольствием примерял свою обнову, поглаживал большой меховой воротник. - Нина, вы добрый ангел из французского романа. Благодарю вас, - сказал мне Осип Эмильевич» (отсюда; есть ли статьи про Мандельштама и Ростов, подробнее, чем эта?).
     В 1922 году выходит ее первая книга – «Сейф сердец. Собственность Нины Грацианской» - причем почему-то с пометой «Москва» (хотя мама торжественно обещала Есенину в Москву ее не отпускать). Вопреки заглавию недоброй рецензии «Рукоделие от безделия», книга получилась абсолютно не жеманной, с жесткой имажинистской дикцией; программные эпиграфы и посвящения Мариенгофу, Сусанне Мар и Шершеневичу (последнее неожиданно; никакими сведениями об их знакомстве я не располагаю) точно определяют поэтику сборника. Открывается он, как я уже говорил, посвящением Цезарю Борджиа (с датой «1918», т.е. ей 14 лет!).
     Сведения о жизни Грацианской в последующие два года у меня довольно обрывочные. Часть стихов в ее следующем сборнике «На стременах» (Ростов на Дону. 1925) имеет пометы «Ялта 1923», «Ростов на Дону, май 1923» и «Нальчик 1924». Ее стихи (в том числе весьма верноподданнические) печатались в местных «Советском Юге» и «Молоте», а одно даже в «Известиях», что послужило серьезным аргументом в споре с местными рапповцами, возглавляемыми В. М. Киршоном. Последний с присущей ему разрушительной энергией в довольно короткий срок добивается закрытия Союза поэтов, отчего поэтические силы Ростова сильно редеют – многие переезжают в Москву. В апреле 1924 туда отправляется и наша героиня.
      10 апреля Шенгели писал Шкапской: «В Москву приехала ростовская поэтесса Нина Грацианская: редкая красавица, «звезда гарема», - но не турецко-татарского, а – царя Саула; «душа моя мрачна!...» Ее брату я сказал: «Вы несчастнейший человек: Вам не на что надеяться». Он ответил: «Вам тоже»…» В этот же приезд она знакомится с Адалис и при - ее посредстве - с Брюсовым:
     « - Она такая маленькая, такая маленькая, - твердила Адалис, снова обняв меня и прижимая к себе.
     - Книга стихов маленькая? – спросил Брюсов.
     - Ах, нет, Валерий Яковлевич! Ниночка – маленькая!
     И, кивнув Брюсову головой, Адалис увела меня из его кабинета»
     Дальше, увы, в сведениях о ее жизни наступает значительный перерыв. В 1929 году она вышла замуж за кавалериста Петра Павловича Зеленского, адъютанта Буденного. Последний характеризовал его с военной прямотой: «Был он молодой, как и все мы, лихой рубака, как большинство, отчаянный смельчак, как многие, и красавец, как некоторые». В редакционном комментарии к его мемуарам 1964 года (Воен-ист.журнал) приводится краткий очерк биографии героя: «Генерал П. П. Зеленский прослужил совместно с С. М. Буденным свыше 20 лет, из них в 1-й Конной армии с апреля 1920 года до ее расформирования в 1924 году в должности старшего адъютанта командарма. В дальнейшем – в должности старшего адъютанта и генерал-адъютанта Маршала Советского Союза С. М. Буденного». Познакомиться они могли, в частности, в Ростове – Зеленский въехал туда в буквальном смысле на белом коне. Судя по фрагментам его выступлений насчет Первой конной, он тоже был не чужд поэтического стиля: «Словно пантера, наметившая себе жертву, притаились части Конной армии, чтобы одним ловким прыжком вскочить в расстилавшийся перед ними во всей красе, широко освещенный громадный город и перегрызть горло засевшей там буржуазии».
      Между 1937 и 1957 годом Грацианская печатает (под своей новой фамилией: Зеленская Нина Осиповна) полтора десятка книг, которые хочется назвать противным словом «методичка»: «Книга – друг механизатора», «Материалы к читательскому обсуждению повести В. Овечкина «Трудная весна»», «На школьной сцене. Сборник в помощь детской художественной самодеятельности» и т.д. В 1938 году ее мужа репрессируют, но не убивают; в 1943 она оформляет развод (находится ли он в этот момент в заключении? – увы, может быть; сведения – отсюда) . В 1943 году в эвакуации в Киргизии она окончила историко-филологический факультет Ростовского университета. К этому же времени относится серьезная материальная утрата: «во время эвакуации был утрачен мой «главный» чемодан, где были различные интересные письма, книга «Голубень» с автографом Есенина» (письмо О. Савину). В 1952 году ее исключили из партии – среди прочего за скрытие национальности: будучи Иосифовной, подписывалась Осиповной. В 1954 году она становится штатным сотрудником Ростовской областной научной библиотеки им. Карла Маркса и выходит замуж за В. Л. Александрова; с картины их семейной жизни я начал свое правдивое повествование. Умерла она совсем недавно, в 1990 году.



Фотография отсюда


     ЛЮДВИГУ II БАВАРСКОМУ

     Больным дыханьем белладонны
     Отравлен бред твоих чудес,
     Король, чей предок пал плененный
     Атласной туфелькой Монтес.

     Должно быть, ты сошел с картинки,
     Из книги сказок, Принц Мечты.
     И в твой венок вплелись кувшинки,
     И зыбью волн пленился ты.

     Вставали замки, кружевея,
     Стелились зябкие пруды
     И лебедей крутые шеи
     Вздымались пеной из воды.

     А ты капризом властелина,
     То браконьер, то пастушок,
     То пьяный грезой Лоэнгрина,
     Чей путь неведом и далек,

     Сжигал часы, как воск янтарный
     В огне видений неживых,
     И в ритме песен Рихард Вагнер
     Был тоже сном из снов твоих.

     Но сердцу годы тесны стали,
     Ты принял дар иных широт.
     И только волны целовали
     Никем не опаленный рот…

          1919
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments