lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека-30

     14 марта 1913 года в криминальной хронике газеты «Приазовский край» (Ростов на Дону) была напечатана любопытная заметка: «В Харькове и Одессе появился какой-то щеголевато одетый господин, который выдает себя за поэта Д. Ратгауза. Пользуясь его именем, этот самозванец проникает в дома состоятельных людей, с большим апломбом читает «свои» стихи, дарит книги с автографами и…. очень ловко занимает деньги у легковерных людей. Между тем известно, что настоящий поэт Даниил Максимович Ратгауз <1868 – 1937 – Л. Л. > живет постоянно в Москве; ни в Харькове, ни в Одессе за последние годы не был».
     О том, что дальше случилось со злоумышленником, история умалчивает, но сам сюжет в высшей степени показателен: редкий поэт в то время мог обладать такой популярностью, чтобы его имя открывало двери лучших харьковских и одесских домов. Впрочем, известность нашего сегодняшнего героя была не вполне поэтического свойства; его стихи не столько читали наизусть, сколько напевали; но не было в тот момент другой поэтической цитаты, которую так легко продолжил бы любой российский горожанин средних лет: «Мы сидели с тобой у заснувшей реки / С тихой песней проплыли домой рыбаки…» etc etc. Но давайте по порядку.

     Он родился в 1868 году, но всегда казался (и кажется) сильно старше своих лет. Уже для символистов он – ходячий анахронизм, поэт для «Чтецов-декламаторов», где-то между Апухтиным и Майковым. Приятель дочери вспоминал «его высокую худощавую фигуру и испитое, казавшееся слишком старым для его возраста <…> лицо с серой бородкой”. Это при том, что он на два года моложе Мережковского, на пять – Сологуба, на двенадцать – Минского. Судьба и тщеславие постоянно толкали его к ним; странная случайность не позволила этому союзу состояться, иначе история русского символизма выглядела бы по-другому.
     Ратгауз окончил киевскую гимназию и юридический факультет киевского университета. По всему ему было суждено сделаться одним из тех, кого двадцать лет назад называли «мажорами» (не знаю, существует ли этот термин сейчас). Посудите сами: он сын банкира (отец – директор Киевского филиала Петербургского международного коммерческого банка); племянник другого банкира (он еще появится на этих страницах), увлекается спортом, побеждает на соревнованиях конькобежцев и т.д. – типичная золотая молодежь. «Никаких особых горестей жизнь ему не приносила», - аккуратно напишет его дочь. После окончания университета он устраивается работать присяжным поверенным; впереди, учитывая генеалогию, простирается блистательная карьера. Ему – не нравится. Двадцать лет спустя он писал в автобиографии: «Я был преимущественно окружен людьми практического дела, ставящими превыше всего свои юридические, медицинские или коммерческие познания и относящиеся свысока и пренебрежительно к моим первым, да и дальнейшим трудам».
     Труды – это стихи, естественно. «Писать я начал довольно рано, но редко делился написанным с окружающими. Близкие и знакомые постоянно и упорно советовали мне «бросить писать» и заняться каким-нибудь «серьезным делом»». Не находя понимания у своего ближайшего окружения, Ратгауз отправил несколько стихотворений Я. Полонскому и П. Чайковскому; если первый откликнулся парой одобряющих фраз («я грелся около Ваших стихотворений, как зябнущий около костра или камина», «не только проблеск живого поэтического огня я вижу в Вас, но и самый этот огонь»), то второй переменил его жизнь.
     30 августа 1892 года Чайковский пишет ему: «Я недостаточно компетентен в литературной области, чтобы решительным образом, в том или другом смысле, рассеять тревожащие Вас сомнения. Но как музыкант, смотрящий на стихотворения Ваши с точки зрения большего или меньшего удобства быть положенными на музыку, - я должен отозваться самым одобрительным образом о симпатичных пьесах Ваших». Дальше между ними завязывается переписка; Чайковского (также как и нас ретроспективно) интересует парадокс: «Вы имеете все элементы для того, чтобы быть счастливым. Между тем тон Ваших стихотворений минорный, лира Ваша настроена на очень печальный лад. Отчего это? <…> В искренности Вашей я не сомневаюсь, но никак не могу помирить Вашего пессимистического отношения к жизни с обильными дарами, коими природа и случай наделили Вас»; наш герой, бедняга, отвечает: «Не знаю отчего, но с ранних дней моих моим настроением было преимущественно печальное. С годами эта печаль росла. Абсолютного веселия и беспечального настроения я никогда не испытывал…» (между тем в венской университетской клинике под управлением Крафт-Эбинга уже готовят для Ратгауза палату и вскоре он туда отправится).
     5 мая 1893 года Чайковский сообщает: «Спешу вас уведомить, что только что написал шесть романсов на Ваши стихотворения. В непродолжительном времени они будут напечатаны». И двумя месяцами позже: «Романсы наши в печати готовы, но продажи еще нет, ибо по условиям с иностранными издателями Юргенсон должен ждать, когда у них издание будет готово». А еще через некоторое время романсы были напечатаны и принесли их автору всероссийскую популярность и вместе с ней очередные страдания. Чайковский умер в ноябре того же года; их запланированная встреча с Ратгаузом не состоялась.
     (NB. Гусары, молчать. Ни одно имя, соседствуя с Чайковским, не может избавиться от скабрезных комментариев; не избежал этого и наш герой. Но современные остроумцы («Интересно, а Даниил Ратгауз ему ещё что-нибудь, кроме тетрадки стихов, давал?» - отсюда) – ничто, по сравнению с бородатыми кумушками прошлых лет. Фидлер записывает в дневнике: «Я спросил его (Коринфского), знает ли он Ратгауза. «Он присылает свои стихи в «Север» и предлагает напечатать их безвозмездно, но я отправляю их в мусорную корзину». – «Он написал мне, что Чайковский положил некоторые из его стихов на музыку». – «Конечно, но лишь из признательности, потому что педераст Чайковский им пользовался»»).
      С этого момента популярность Ратгауза среди композиторов росла от года к году: на его стихи было написано более ста пятидесяти романсов, примерно столько же – у Пушкина и Алексея Толстого – ничего компания? Список авторов практически тождественен русскому композиторскому Top-50: Рахманинов, Глиэр, Аренский, Кюи, Гречанинов, Ипполитов-Иванов и мн. др. Теми же темпами ухудшалась его репутация среди поэтов и критиков: «В местных газетах я никогда о себе ни строчки, выражающей симпатию, не читал» (1911г.)
      Вот важный момент: в 1895 году П. Перцов собирает и издает сборник «Молодая поэзия», куда включает только авторов, родившихся после 1855 года; среди прочих туда попадает и Ратгауз. И осенью того же года Перцов получает от него письмо: «Помня хорошо Ваше любезное отношение ко мне, считаю себя в праве обратиться к Вам со следующим предложением: при теперешнем наводнении печати нашей всевозможными стихотворениями, при огульном осуждении суровыми критиками нашими всех современных поэтов, при очевидно возрастающем в обществе желании наслаждаться истинной поэзией было бы недурно выпустить специальный журнал молодых поэтов, куда входили бы только истинно-поэтические вещицы, и не принимать в него никого из этих quasi-поэтов, которым у нас теперь имя – легион. На эту мысль навел меня присланный мне из Ниццы журнальчик. Можно было бы сохранить даже подобный размер, объем и название. Прилагаю при сем один номер.
      Как думаете Вы? Могли бы вы взять на себя издательство и редакцию?»
      То есть понятно, да? Он вполне недвусмысленно намекает, что деньги есть и предлагает издавать журнал с «новой поэзией» - грубо говоря, «Северный вестник», не отягощенный поклажей толстожурнального позитивизма; то, что через одиннадцать лет воплотится частично в «Весах» (на тех же французских образцах, кстати; добавлю, что Ратгауз – один из первых переводчиков Верлена в России), а еще через пять станет общим местом. Этого не произошло: Перцов сослался на занятость и история пошла по другому пути.
      Любопытно, что Ратгауза все время привечают люди, которых трудно заподозрить в симпатии к современной поэзии меланхолического направления. О нем дружелюбно отзывается Чехов («С Вашими стихами я давно уже знаком, у меня уже есть Ваш первый сборник, знаю я прекрасно и очень люблю также романс Чайковского "Снова, как прежде, один" - короче, Вы мой уже давний знакомый. Большое, сердечное Вам спасибо за "Песни", я прочел с большим удовольствием» (письмо 1902 года); отметьте это ухарское «короче»); его единственного среди современных авторов снисходительно похваливает Лев Толстой.
      (Здесь целая история, довольно смешная. Вот интервью, многократно перепечатанное и тогда, и сейчас:
     « - Кого же из новых писателей вы предпочитаете. Лев Николаевич?
      - Вот - Чехов, я его люблю.
      - А из поэтов? А впрочем, - спохватился я, - ведь вы поэтов не признаете.
      - Это кто вам сказал? - спросил Лев Николаевич. - Я только не люблю стихов, ломаю их (подлинное выражение графа), не прислушиваюсь к музыке стиха, но художественную идею, художественный образ и глубину души автора, пишет ли он прозой или стихами, я всегда ценю. Вот, кстати мне прислали новую книгу стихотворений Ратгауза. Этот пишет русским языком, есть душа... Я его хорошо знаю. Я обратил на него внимание.
      - А какого вы мнения. Лев Николаевич, о других современных молодых поэтах? - и я назвал ряд довольно известных имен.
      - Нет, нет! - говорил граф, относя это к некоторым из перечисленных мною имен» (здесь).
     С одной стороны, Толстой потом многократно, но лениво отрекался от этих слов («Никогда никакого мнения не заявлял о стихотворениях Ратгауза» - черновик письма в редакцию); с другой – В. Ф. Булгаков уже в эмиграции подтвердил дочери Ратгауза, что покойный граф был к нему благосклонен).
     Но как же его не любили поэты! «Есть в деревнях такие лавочники, которые умеют только писать, но не читать. Я думаю, таков и Ратгауз. Потому что иначе у него не хватило бы духу в нудно-безграмотных стихах передавать мысли и ощущения отсталых юношей на шестнадцатом году <…> В этом отрывке весь Ратгауз. Уже неприятно-вылощенный стих показывает, что он совершенно равнодушен к затронутой им теме; неинтересная, избитая мысль обличает нечуткость автора в выборе чужих настроений, и серость слов — полную поэтическую несамостоятельность” (это Гумилев). Брюсов заметку о нем озаглавил «Поэт банальностей» (он же, впрочем, признавал: «Нет ни одного поэта, как бы плох он ни был, хоть раз в жизни не написавшего хорошей строфы. Даже Ратгауз — образец бездарности, — автор простых и удачно-найденных строк»). Когда хотели кого-нибудь обидеть, сравнивали его с Ратгаузом «Лирика автора, по существу, не выше лирики Ратгауза» (Набоков о Ю. Галиче; впрочем, стихи самого Набокова сравнивал с ратгаузовскими Г. Иванов, но на этом история не кончается: при личной встрече с Сириным Ратгауз воскликнул с приязнью: «Они нас с вами сравнивают!» - полагаю, собеседника скрючило). Не только само его имя, но даже благосклонность к его стихам сделалась эстетическим критерием: «Но какой реалист (я не о поклонниках Ратгауза, разумеется, говорю) не примет их?» (Георгий Иванов о стихах Блока).
     Выразительнее всего общее мнение писателей о нем сформулировал позже один из авторов Краткой литературной энциклопедии: “Поэт городских буржуазно-мещанских слоев, Р. дал глубоко аполитичную, любовно-сентиментальную, убаюкивающую лирику. Настроения и образы его лирических стихотворений шаблонны, Р. гонится за внешней красивостью и чувствительностью. Стихи его отличаются мелодичностью и музыкальностью. Около двух 10-летий сентиментальная лирика Р. была широко известна в обывательских мещанских кругах. <…> Февральскую революцию Р. приветствовал гимном "1-е марта 1917". Но скоро восторженные гимны Р. сменил на песни тоски и злобное улюлюканье по адресу пролетариата». Остановимся поподробнее на злобном улюлюканье.
     Переселившийся к этому времени из Киева в Москву Ратгауз действительно восторженно встретил февральскую революцию («Сияй, священная пора / Свободы, правды и добра»), но вскоре свое мнение переменил.
     (Дочь в мемуарах рассказывает смешной эпизод о визите к ним в дом поэта Кусикова, который развалясь в кресле, эпатировал собравшуюся публику, среди коей была и Шварцбах-Молчанова, отличная поэтесса из неоклассиков; думаю, Р. был бы среди них своим, если б не уехал).
     Но он уехал: в 1918 году из Москвы в Киев, в 1921 году из Киева в Берлин (вместе со своей семьей, к которой прибился еще один незаурядный поэт-банкир – Михаил Форштетер, его племянник). В 1923 году они переезжают в Прагу, где он и проведет остаток своей жизни. Как и положено во время (и после) лесного пожара, литературные вражды былых времен сильно поутихли; на его 60-летие, скромно отмеченное 7 февраля 1928 года, поступили приветствия от Бунина, Шмелева, Зайцева и др. Приятель его дочери (популярной в Праге и Риге актрисы и поэтессы) вспоминал: «Даниил Максимович меня встречал всегда предупредительно вежливо, называл меня «коллега». Я стеснялся этого обращения, памятуя, что его стихи увековечены Чайковским, себя же полагал (да и был!) простым виршеплетом. Вероятно, он был поэтически одинок и хотел кому-нибудь передать эстафету русской культуры».
     «Я все время тяжело болею», - писал Ратгауз Мильруду в 1935 году, прося помочь его дочери, переехавшей в Латвию (Мильруд, к слову сказать, отвечал необыкновенно благородно). Последние годы он еле передвигался; гипертония осложнилась прогрессирующим параличом. Он умер 6 июня 1937 года, могила сохранилась на Ольшанском кладбище в Праге.
     Перепечатываю стихотворение из его последней книги:



     В нас силы муравьиные,
     Иной же мнит: он - слон,
     И в этой жизни крошечной
     Ступает гордо он.

     Но жизнь, как миг, проносится
     На маленькой земле,
     И все, из мглы пришедшие,
     Исчезнем мы во мгле.

     И наше здесь мелькание,
     Вся жизнь забот, труда,
     Рассеется, развеется,
     Растает навсегда.

     В нас силы муравьиные,
     Иной же мнит: он - слон
     И в этом самомнении
     Быть может счастлив он.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments