lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 19

     В начале 1910-х годов в Абхазских Гаграх, недалеко от дворца принца Ольденбургского, в большом доме, окруженном рощей лавровых деревьев, уединенно жила семья из четырех человек. Отец семейства, Александр Александрович, был высок, худ, длиннорук, нескладен, чернобород; из-за очков с толстыми стеклами выглядывали цепкие голубые глаза. На щеке у него виднелся довольно глубокий шрам. Его жена Авдотья Павловна и дети – Валерий (названный так в честь Брюсова) и Наталья внешне ничем примечательны не были. Вероятно, мало кто из его немногочисленных тамошних знакомых и контрагентов (а жили они на доходы от продажи лаврового листа) подозревал, что этот скромный глава семьи – знаменитый спирит, черный маг, телепат, поэт-ультрадекадент…



… Александр Александрович Ланг, известный в некоторых кругах под псевдонимами «Миропольский» и «Березин».
     В описательной части истории литературы есть немножко от астрономии – при ретроспективном взгляде на эпоху нам представляются звезды высшей величины – писатели первого ряда, вокруг которых вращаются авторы помельче. Так вышло, что в историю Ланг вошел как сочинитель «круга Брюсова», что, впрочем, в данном случае хотя бы имеет некоторые биографические основания. Они почти ровесники (Ланг – 1872-го года рождения, Брюсов – 1873-го), почти соседи: Брюсовы жили в собственном доме на Цветном бульваре (д. 22), Ланги – на Кузнецком мосту (д. 13, ныне – 19). Отец Ланга был владельцем крупного книжного, музыкального и инструментального магазина, главного в Москве по иностранной литературе. Знакомы и дружны они были с незапамятных времен (возможно – с 1885 года, когда Брюсов поступил во 2-й класс гимназии Креймана, где учился Ланг), а одновременное увлечение стихами их только сблизило. Не знаю, участвовал ли Ланг в рукописном гимназическом журнале, который редактировал Брюсов, но к самому началу 1890-х годов идея совместного литературного проекта уже носится в воздухе.
     Кстати, летом 1892 года на даче Ланга в Перловке произошло довольно судьбоносное знакомство между Брюсовым и Лангом (с одной стороны) и Борисом Бугаевым, будущим Андреем Белым: «Стоя на заборе он часами дожидался прихода моего брата Саши и Валерия – тогда он приходил к нам, слушал, как они читают стихи и пытался сам их сочинять. Мой брат его очень баловал, разговаривал с ним, а по его уходу говорил: «А ведь Боря талантливый – из него выйдет поэт»», - вспоминает сестра Ланга. Может быть и апокриф, конечно; воспоминания поздние, да и знать об этом она могла только по рассказам, она в 1892 году была совсем дитя. Но с другой стороны, Белый действительно жил на «унылой даче в унылой Перловке», по его собственному определению. Тогда классическую дату знакомства Белого и Брюсова (декабрь 1901 г.) можно серьезно скорректировать; оба они, кстати, в это время учатся в гимназии Поливанова (Ланг, кажется, доучивался у Креймана), но семилетняя разница в возрасте – очевидная помеха школьному знакомству.
     Ну да это и неважно, поскольку в это время у приятелей были дела поинтереснее. «В слабо освещенной комнате с темными портьерами мы нашли длинного, странного, с блестящими глазами Ланга. Он был один и никого не ждал. В торжественной тишине хозяин и Брюсов приступили к священнодействию. На дощечку, сквозь которую проходил карандаш, они положили правые руки, и он тотчас забегал по большому белому листу, разложенному на столе. Как только лист исписывался, он убирался в сторону, а под ним оказывался чистый, готовый к дальнейшим откровениям. Быстро покрывались листы строками, написанными крупным почерком», - это воспоминания случайного свидетеля о занятиях осени 1892 года. Миропольский оказался довольно сильным медиумом, что наложило некоторый отпечаток на их дальнейшие взаимоотношения: Брюсов с ранних лет стремился быть самым главным в любом коллективном мероприятии. И в полной мере это стало очевидно при подготовке первого сборника «Русских символистов» (1894 год), составленном исключительно из стихотворений наших героев, хотя и под разными псевдонимами (в основном, принадлежавшими Брюсову). Лангу, кстати, отец запретил печататься под собственной фамилией («папа сказал: - пока что твои стихи посредственны, возможно, что ты со временем сделаешь успехи, но пока что я не хочу, чтобы под ними фигурировала наша фамилия»), но сборник продавать в своем магазине разрешил.
     История «Русских символистов» более чем изучена, поэтому не идущие к делу подробности опускаем. Важно, что Брюсов довольно жестко цензуровал и правил стихи Ланга, что явно не нравилось последнему. В 1894 – 1895 году ссоры происходят регулярно: «с отцом и с Лангом я в ссоре» (Брюсов – В. Биндасовой, июнь 1894); «недавно поссорился с другом, с Лангом» (июль 1895); ну и в обратную сторону: «Прошу тебя не приходи ко мне – лучше никогда. Со мной творится что-то ужасное» (Ланг – Брюсову, апрель 1894). Кроме того, Ланга, похоже, начинает раздражать литературоцентричность Брюсова, то, что позже станет «Быть может, всё в жизни лишь средство / Для ярко-певучих стихов». Наутро после совместной гулянки в борделе Ланг горько упрекает приятеля: «До сих пор не могу забыть девицу в вчерашнем богоугодном заведении. Удивительная мерзость! Друг мой, ты негодяй, что решил меня послать с нею в спальню. После любви с нею я бы наверное повесился, а ты бы издал мифический сборник не мифического Миропольского. Хорош друг!» (октябрь 1894).
     Тем временем в историю (это вне приведенной цитаты) вмешивается, как это часто бывает, девица, точнее, даже две. В апреле 1894 года Брюсов напоминает Лангу, что 28-го числа в Охотничьем клубе будет любительская постановка пьесы Метерлинка (который еще тут вообще никому не известен, это я уж от себя добавлю). «Друг, хорошо бы повести наших барышень». Очень интересно. Про рецепцию раннего Метерлинка у позднего Брюсова – этого я не понимаю да и не моего ума дело, а вот что за барышни? А это мне как раз известно: купеческие дочки Мария и Авдотья Ширяевы, девушки из хорошей (по крайней мере, богатой) семьи. Первая –адресат одной поэмы Брюсова и номер третий в его донжуанском списке; в сердце его она не задержалась. А вот у Ланга со второй все пошло серьезно.
     «Саша сообщил однажды родителям, что женится на Дуняше. Он не спрашивал «совета» ни тем более «разрешения» - он просто «сообщил». Отец категорически отказал<ся> принять в этом какое-нибудь участие. Саша обиделся и сказал, что дома больше жить не хочет. Объяснение было бурным. Саша ушел, хлопнув дверью. Работать дальше в магазине он тоже отказался. – «Мне вашей помощи не надо, я буду жить литературным трудом и уроками» - и исчез».
     Неизвестно, захлопали ли от радости в ладоши купцы Ширяевы, когда Авдотья Павловна привела к ним знакомиться бездомного спирита-декадента. Полагаю, что нет. Но к концу 1895 года все вроде стало налаживаться: «Моя судьба опять подвинулась на шаг вперед. После целого ряда скандалов я наконец стал женихом моей милой Дуни. Теперь я чувствую себя хорошо и в моей дальнейшей судьбе вполне уверен. При последнем натиске моих врагов моя Дуня держала себя более чем молодцом. Я с ней счастлив, бесконечно счастлив. <…> Тебя, вероятно, интересует как вела себя при этом М. П. Поверь мне мой друг, ни дать ни взять свирепая ведьма. Но она теперь на втором плане. Впрочем о ней мне придется рассказать тебе много весьма некрасивого касательно к тебе».
     С родителями вроде разобрались, тем более, что отец с Лангом примирился и тому не пришлось уезжать на заработки в Одессу (были такие планы) или давать грошовые уроки. Более того, кто-то из родителей (скорее Ширяевы, поскольку книготорговля - дело малоприбыльное) помог молодым с новой квартирой на Сретенке, где Ланг тут же устроил себе кабинет по своему вкусу: полностью затянул его стены черной колеблющейся тканью, украшенной золотистыми драконами и кабалистическими знаками. Зато неожиданно заревновал Брюсов: «Я всегда верил в твою любовь ко мне, правда она – как и следовало – немного уменьшилась со времени неуспеха Chefs d'oeuvre и особенно со времени твоей женитьбы, но это ничего не значит; настанет день – это верно – когда ты вернешься ко мне, живому или спиритически-витающему» (июль 1896-го года). И даже более того: «Участвовать в сеансах я больше никогда не буду, а потому само собой разумеется сеанс в эту субботу отменяется» (1896). В третьем выпуске «Русских символистов» появилось иронически-грустное сообщение о том, что Миропольский прекратил литературную деятельность.
     Ланг выбрал безотказный путь к примирению: «Я поймал на улице голодного больного котенка «совершенно черного» «без единой крапинки». Мы прежде часто говорили с тобой о подобном коте и наконец я нашел подобное животное. <…> Мой кот настоящее животное черной масти. Надеюсь он тебе понравится. Впрочем мы совсем забыли за последнее время наши опыты из черной магии» (август 1896; здесь нотабене: зная добрейший нрав Александра Александровича, я совершенно уверен, что бедному животному ничего не угрожало. Более того, не исключаю, что этот кот до сих пор жив).
     В 1897 году Брюсов пишет чрезвычайно сердитое письмо: «Мне обидно, мне всей душой стыдно за тебя. Я знал, что в последний год ты огрубел, но я никогда не думал, что ты можешь дойти до такой низости. Как! Ты можешь ставить мелкие расчеты, какие-то глупые приличия выше нашей дружбы <…> Перед твоей женитьбой я предсказал тебе все твое будущее, потому что поэт всегда пророк. Я сказал тебе, что ты будешь счастлив первые дни, будешь мучиться потом и, наконец, окаменеешь. <…> Что до меня, я по прежнему люблю и ценю Ланга, прежнего Ланга-Миропольского, которого больше нет. Мои попытки – в начале этого года – спасти его, вытащить из трясины, - были тщетны. О, как горько, что я это предвидел. Я обманывал себя, притворялся, что примирился с Авд. Павл., заставил себя верить в возможность счастья для тебя, - но в глубине души я знал то, что сказал тебе однажды: если ты женишься, ты погибнешь. Ты – погиб».
     А Ланг же совсем не погиб. Он продолжает занятия спиритизмом, сходится на этой почве с разными мистиками, в том числе с А. Р. Минцловой, которой предстояло серьезно попортить жизнь минимум троим крупным русским поэтам. Он разводит аквариумных рыбок, занимается селекцией кактусов. Его литературные труды продолжаются вне Брюсовской орбиты, хотя и при посредстве темных сил: он расшифровывает записи, нанесенные им на бумагу во время медиумического транса («Что касается меня, то новолуние я провел не особенно удачно. Я сел писать лишь в 9 ½ час. И внезапно впал в транс, но не в полный <…> Когда я пришел в себя оказалось мной написанного довольно много, но всего прочесть мне не удалось»). В общем, он не теряет и связей с литературной средой, в частности, печатает даже одну заметку в брюсовских «Весах». В начале века он знакомится с Ниной Петровской и даже, по слухам, влюбляется в нее и дарит ей пистолет, из которого она позже будет стрелять в Брюсова (будь у меня силы, я написал бы историю арсенала Петровской, поскольку о происхождении пистолета и его дальнейшей судьбе имею минимум три взаимоисключающих свидетельства). («Но хотя Дунечка и ревновала, влюбленность моего брата была чисто литературной», - вспоминает ехидная сестра героя). Н.И., кстати, не особо его жаловала: Ланг «давно пережил себя» (письмо к Брюсову 1905 г.), хотя в мемуарах и вспоминала его не без теплоты: «Уютный, добродушный Ланг-Миропольский, соучастник тайных спиритических действ В. Брюсова, поблескивая очками и размахивая граблеобразными руками, любил рассказывать всевозможные потусторонние небылицы. Как поэт он просто не существовал <кто бы говорил! – Л. Л.> , но был одарен довольно тонким пониманием искусства и очень приятен в общении».
     В 1899 году выходит его первая книга, в 1901 – в брюсовском «Скорпионе» - вторая, «Лествица», в 1905 – она переиздается в «Грифе» с предисловием Андрея Белого. За этой скупой библиографической справкой – целая драма, поскольку для Ланга это означает окончательное прощание с влиянием Брюсова («Скорпион» и «Гриф» - враги). Вскоре пришлось проститься и с Москвой. С юности у Ланга были слабые легкие, а к концу 1900-х годов дело стало совсем худо – открылось кровохарканье, диагностировали чахотку. На деньги, с трудом собранные семьей, купили имение Нагорное, с которого я начал эту правдивую повесть и в 1909 году Ланги переехали туда.
     Выбраться оттуда пришлось по печальному поводу. Валерий, сын, был призван в армию и в 1917 году пришло извещение о том, что он пропал без вести на турецком фронте. Ланг поехал туда его разыскивать, простудился и умер в госпитале. Сын же через некоторое время вернулся живым и погиб только в Великую Отечественную. Что сталось с остальными членами семьи, я не знаю.
     Я очень люблю Ланга и поэтому старался найти все три его книги, но пока разыскал только две – первую и третью. Зато первая, «Одинокий труд», у меня с автографом врачу А. Н. Ачкасову. Выписываю стихотворение:

     Тихо брезжит луч денницы
     На последние страницы
     Одинокого труда.
     Улетают чары ночи;
     Воспаленно смотрят очи.. –
     Но куда?!


1. Обложка первой книги



2. Обложка третьей книги



3. Фотография А. А. и А. П. 1895 года (переснято из Литературного наследства. Стараюсь не перепечатывать не принадлежащие мне документы, но уж больно фотография хороша, а у меня нету никакой)

Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments