lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

Categories:
  • Music:

МАРГИНАЛИИ СОБИРАТЕЛЯ. МАРИЯ ШКАПСКАЯ (начало).

      В начале 1920-х годов в Петрограде происходило очередное заседание, посвященное бедственному положению литераторов. Слово взял Сологуб, обладавший таким устоявшимся магнетизмом (сказывались, конечно, и четверть века педагогической работы), что речи его обычно не пропускали. "Сологуб оглядел всех вместе с ним заседавших, и взгляд его остановился на Марии Михайловне Шкапской, сидевшей неподалеку от него в летнем платье без рукавов.
      Сологуб сказал: "Да, это верно, многие очень нуждаются. Да вот, например, Мария Михайловна. Она ходит в платье без рукавов. Не на что купить рукава. И так у многих...""1.
      Эта типичная сологубовская шуточка очень подходит не столько к самой Шкапской, сколько к нашим представлениям о ней: несмотря на скопленный массив сведений, отзывов, собственных текстов и архивных материалов ее не то что внутренняя жизнь (не будем самонадеянны), но даже и формальный контур биографии остаются неуловимыми настолько, будто мы позавчера услышали ее имя. Ее поэтическая - ну не деятельность же! - судьба - продлилась фактически менее пяти лет, как, например, у Китса: дебютная книга в 1921-м году, закатная - в 1925-м (потом только детские и проза). Слава ее, мгновенно расцветшая, была удивительна даже по меркам щедрого на авансы времени: писалось обычно через запятую - "В них <стихах Инбер> нет силы и глубины, - подчас страшной, - какой достигают, напр., Ахматова, Шкапская"2, "Из современных поэтов чаще покупают произведения А. Ахматовой ("Четки"), М. Цветаевой и М. Шкапской"3 etc.
      Цветаева, кстати, ее терпеть не могла, как и всяких браконьерш, забредавших в лес, который она привыкла считать своим: "Это мне почему-то напомнило поэтессу Марью Шкапскую, которая приехав в Берлин, все стонала - "Нужно ходить как мать-природа" и не выходила от Вертхейма. Эту же М. Шкапскую один мой знакомый, не зная ни кто ни что, принял за акушерку"4: тут, конечно, совсем не случайна и акушерка: про "гинекологическую поэзию" Шкапской некогда писал и Троцкий5, это было памятно. Замечательно, что доза яда, содержавшаяся в письме, оказалась настолько сильной, что ее много лет спустя хватило и на комментаторов собрания сочинений (вроде фараонского проклятия для текстологов): "Вертхейм", - писали они, - "правильно: Вертхеймер Макс (1880-1943)-немецкий психолог": конечно, Цветаева имела в виду берлинский универсальный магазин "Wertheim" - ну какой еще психолог, коллеги!

1-portret


      Когда в 1922 году альманах попросил у Шкапской автобиографию для серии "Молодой России" (так было принято выражаться в этом кругу) она отвечала скромнее скромного: "Просьба об автобиографии меня несколько смутила. Мне кажется, что нам, молодым авторам, лучше воздерживаться от таких вещей, ибо еще Бог знает во что мы выльемся и что дадим в будущем, а ведь интересна для широкой публики может быть лишь биография человека, давшего человечеству определенные объективные ценности. Относительно себя я полагаю, что таких ценностей за мною еще не имеется, а потому и воздержусь от написания автобиографии. А если Вы поместите меня в "портретную галерею", то ведь там довольно будет и характеристики. Если Вам для этого нужны фактические данные, то они таковы: я уроженка Петербурга, мне 30 лет, я кончила "Faculte des Lettres pour les etrangers" во Франции (Тулуза), литературной деятельностью занимаюсь около 10-ти лет; "Mater Dolorosa" моя первая книга, "Час вечерний" - вторая и в настоящее время в Берлине выходит моя новая третья книга стихов - "Барабан Строгого Господина", зовут меня Мария Михайловна, девичья фамилия Андреевская. Я замужем и у меня двое детей - 5-ти и 3-х лет. Полагаю, что этого более чем достаточно, не правда ли?"6.
      Между тем, уже несколько лет спустя она начинает ретроспективно создавать себе вполне цельную биографию. Ее автобиографические заметки известны в нескольких вариантах; приведем два из них, общеизвестный и печатаемый впервые:
      1. "Шкапская Мария Михайловна (урожд. Андреевская), поэт, родилась 15-го октября 1891 г. в Спб в семье чиновника. По матери - немка. С 11 лет содержала своим трудом семью в 7 человек; была статисткой, тряпичницей, прачкой, составительницей писем на почте. По окончании Петровской гимназии, 2 года была в Психо-невролог. ин-те (мед. фак.); летом ездила на статистику и собирала частушки для Академии Наук. Общественную работу начала еще в средней школе. В 1913 году после двукратной тюрьмы была выслана в Олонецкую губернию за участие в социалистических кружках. Получив в числе ряда высылаемых стипендию Шахова для окончания образования за границей, окончила Faculte de Lettres в Тулузе; в Париже работала на китайском отделении Школы восточных языков. Из Парижа посылала корреспонденции в русские газеты. По истечении срока высылки вернулась в 1916 году в Россию, продолжая вести скитальческую жизнь. В 1917 году ездила корреспонденткой "Дня" в деревню и на нарождающийся гражданский фронт на Дону. В 1919 - 20 г. работала на Украине и на Дону. С 1920 г. живет в Ленинграде, где работала в Главмузее и в Евгенич. бюро. В 1923 г. ездила в Германию. 1-е выступление в печати - сказки в "Нарвском листке" (лето 1910 г.) Участвовала в газетах: "Вечерняя красная газета", "Правда" и др., в журналах "Вестник Европы", "Северные записки", "Былое", "Звезда" (поэма "Человек идет на Памир"), "Сибирские огни" и др. <...> В литературе значение для Шкапской имели Уолт Уитмэн, И. Эренбург и Елена Гуро. Стихи Шкапской переведены на белорусский язык" 7.
      2. "Родиться мне пришлось в Петербурге (3 октября 1891 г.) на Вознесенском проспекте петербуржанкой в четвертом поколении, старшей в многодетной семье маленького питерского чиновника Михаила Петровича Андреевского. Отец мой по мужской линии происхождения священническо-дворянского, по женской - крестьянского (бабка еще родилась крепостной), коренной русский без примесей. Мать чистокровная немка, дочь скрипача из оркестра Мариинского театра Адольфа Неймана и внучка берлинского гончарного фабриканта Карла Гейнера.
      Выросла в большой нищете в тех петербургских трущобах, о которых часто не знают многие, называющие себя петербуржцами - в районе Колтовских, Газовых и Сурских в непосредственной близости к общественной свалке городского мусора, которая для меня и других детишек местной бедноты была источником существования: там мы собирали щепки для отопления наших углов, консервные жестянки и тряпки для продажи тряпичникам. С 11-ти лет я уже на своих ногах. Отец сошел с ума, мать параличная, надо кормить семь человек. И кроме основной профессии тряпичницы - я статистка в украинской труппе по 1 рублю за выход, составительница прошений и писем на почте, в промежутках случайная переписка, стирка, поденщина. И наряду с этим страшная жажда учиться, трудное и беспорядочное прохождение гимназии (Петровской), из которой каждое полугодие собирались вышвырнуть как вредный и беспокойный элемент. Не выкинули - оказалась слишком способной - дали кончить. После гимназии - два года медицинского факультета. <…> Еще в гимназические годы мы с мужем участвовали в революционных, марксистских кружках. Впервые я была арестована в 1912 году, вторично в 1913 году была взята вместе с мужем по делу Витмеровской организации среднеучебных заведений. Муж был выслан административно в Повенецкий уезд, высылка была заменена нам выездом за границу. Наше дело имело большой общественный резонанс, был запрос в Государственную Думу, о витмеровцах писал в свое время Ленин. Всем витмеровцам была московским филантропом Шаховым предоставлена заграничная стипендия, и мы с мужем имели возможность закончить образование во Франции, в Тулузе. Он инженер-электрик, у меня - право преподавания языка и литературы у нас и за "границей". Кроме того, я прослушала один курс китайского языка в Школе восточных языков в Париже. <…>.
      В 1916 году срок высылки истек, мы вернулись в Россию. Еще с 1910 года я начала печатать отдельные стихотворения в периодической прессе, по возвращении продолжила литературную работу и была разъездным корреспондентом петроградской газеты "День".       В 1918-1919 гг. работала в Продовольственной управе в Петрограде по карточному снабжению города. В 1919-1920 гг. по этой же статистической линии работала в г.Новочеркасске (организация карточного снабжения сразу по приходе Красной Армии). В 1921-1923 гг. работала в Музейном отделе в Петрограде, разъездным инструктором по принятию на госучет церковных и помещичьих ценностей. Лишь в 1923 г. перешла на чисто литературную работу"8.
      Сведения, сообщаемые здесь (и в других ее автобиографических заметках) прочно вошли в литературу - между тем, по ряду наиболее принципиальных эпизодов существуют значительные нестыковки и противоречия. Написанное ниже - отнюдь не попытка правдоискательства, не говоря - разоблачения: применительно к историческим документам и лицам эти занятия представляются нам избыточными и бесперспективными. Более того, для существования в условиях советской власти, особенно ранней, все средства мимикрии и адаптации, не ущемляющие прямо других лиц, кажутся нам заведомо оправданными. Нам интересен здесь лишь текст: те невидимые лекала, по которым кроится ретроспективная биография в соответствии с уловленными из воздуха запросами текущего момента. (Тем более, кстати, не исключено, что документы, ныне представляющиеся нам несуществующими, в будущем отыщутся - и тогда, конечно, все эти построения сделаются ничтожными).
      Относительно происхождения и детства - есть свидетельство ее нелюбимого брата, Ивана Михайловича Андреевского (1894-1976) - тоже человека удивительной судьбы: врач-психиатр, репрессированный в 1928 году за участие в религиозном кружке, отбывший срок на Соловках; ссыльный в Новгороде, активный участник коллаборантской прессы, последовавший за отступавшими немецкими войсками и по инерции в результате оказавшийся в Джорданвилле (штат Нью-Йорк)9. Шкапская упоминает о нем, кажется, единожды - в письме (как причудливо устроен мир) к поэтессе Рахели, чей портрет ныне красуется на двадцатишекелевой купюре: говоря об одном общем знакомом, она добавляет: "У меня к нему интерес человека и нежность женщины, два элемента, из которых слагается "так называемая любовь", по выражению моего брата"10. Именно этот брат категорически отвергал всю, так сказать, козеттианскую часть сестринской биографии. М. Л. Гаспаров, высоко ценивший стихи Шкапской и много сделавший для ее нынешней популярности, сообщал в частном письме: "дело в том, что, по собственной автобиографии Шкапской, гимназическое детство ее было в жуткой бедности, а по поздним воспоминаниям ее брата (был в Соловках, потом в эмиграции, с сестрой они друг друга не терпели, о нем и его рассказах у меня есть письмо от Ледковской, соредакторши американского словаря русских писательниц) - вовсе нет. Вопрос этот любопытный, прояснить его у меня так и не дошли руки"11.
      Кстати сказать, адресные книги Петербурга всю географическую часть подтверждают беспрекословно: в 1904 году Михаил Петрович Андреевский (служащий на тот момент в Санкт-Петербургско-Псковском управлении земледелия и государственных имуществ) числится по адресу "Большая Зеленина, 16"; там же прописана Ольга Адольфовна, мать. В 1907 году они живут на Левашевском, то есть именно в том районе, где указывает Шкапская. В 1909 году отца в адресной книге уже нет, а мать зарегистрирована на улице Корпусной, тоже неподалеку. Впрочем, в 1911 году отец снова появится - с тем же адресом на Корпусной и титулом "отставной коллежский асессор". Удивительно, но в 1917 г. мать снова вернется на Большую Зеленина, в тот же дом 16: вероятно, там оставались какие-то родственники, но какие - мы не знаем.
      Не знаем мы и подробностей гимназической жизни: архива Петровской гимназии, кажется, не сохранилось (а если б и нашелся - был бы сейчас закрыт на карантин), а жаль: между прочим, там преподавала Черубина де Габриак. Сохранился лишь ее (Шкапской) аттестат, из которого следует, что училась она почти превосходно - пять "отлично", два "весьма хорошо", два "хорошо" и лишь одно "удовлетворительно" - как ни странно - по французскому языку: предмет, который ей вскоре понадобится. Через две недели после выхода из гимназии, 2 июня 1910 г. она повенчалась с Глебом Шкапским.
      Сведения эти - из ее личного дела в архиве Психоневрологического института12, причем содержащиеся в нем данные несколько противоречат ее автобиографии: она писала, что два года училась на медицинском, а на самом деле - состояла слушательницей основного факультета, а на медицинский лишь собиралась поступить13.
      Еще сложнее дело обстоит с революционной частью биографии. Дело в том, что полицейские архивы, особенно петербургские, сохранились сравнительно неплохо - и в них нет следов какого бы то ни было преследования Шкапской. Между прочим, муж ее, хоть скромно, но учтен министерской справочной машиной: в архиве есть его фотография14, на которой он похож на итальянского киноактера, а кроме того, к нему однажды, еще в 1913 году, были приставлены филеры для тотального наблюдения. Как известно, кличка объекту давалась в таких случаях ситуативно, по вдохновению (соглядатаи обычно не знали истинного имени того, за кем следили): так вот, его окрестили "Лев" - большой контраст с обычными "Сутулыми", "Больными" и "Страусами"15.
      Можно ли вообразить, что аресты и ссылки, о которых она пишет в автобиографии, могли оказаться полностью недокументированными? Да, в принципе, можно - тем более, что, против обыкновения, в полицейских закромах плохо представлены бумаги, связанные с легендарным делом витмеровцев, по которому, собственно, и проходили Шкапские16. Это была чрезвычайно нашумевшая история: в Петербурге начала 1910-х годов существовала (среди прочих вольнолюбивых кружков и собраний) так называемая "межученическая организация средне-учебных заведений". Выросла она из кружка им. Толстого при Введенской мужской гимназии17 и целью своей имела самосовершенствование учеников, что в практическом смысле, благодаря атмосфере времени, подразумевало перманентные призывы к спешной и беспощадной революции. По воспоминаниям одного из участников, первое организационное собрание комитета организации состоялось зимой 1911/1912 гг. в квартире молодоженов Шкапских18. Как и в любой организации такого рода, в кружке имелся свой провокатор (или провокаторы), который сообщил полицейским о предстоящем 9 декабря 1912 года крупном собрании в помещении женской гимназии О. К. Витмер (сын владелицы был среди активных участников кружка). В результате полицейской операции были задержаны 34 человека. У всех был произведен обыск, принесший немаленький урожай: воззвания "Да падет монархия" и "Долой самодержавие", журнал "Революционного союза" "Религиозная чума" и прочие подобные произведения. Тогда же девятерых из задержанных арестовали, а остальных отпустили19.
      На следующий день в газетах поднялась невиданная буря. Даже один из арестованных позже вспоминал: "Левые газеты воспользовались этим, чтобы начать новую ожесточенную кампанию против правительства"20 - и точно: в течение нескольких недель эта полицейская операция сделалась мишенью небывалой по накалу критики - отдельно ставились в вину и сам факт ареста, и обыск, и покушение на свободу слова, и много чего еще. Вполне либеральное, но при этом умеренное "Русское слово" осмелилось отозваться о произошедшем в обычной хронике, не утаив, в частности, что одновременно с революционной деятельностью юные участники не были чужды и изнеженности нравов (вместе с воззваниями у них изъяли и порнографию)21. Газета немедленно получила выговор от одного из внештатных авторов, Д. В. Философова (на тот момент крепко связанного с террористическим крылом партии эсеров), который отправил письма сходного содержания главному редактору и петербургскому представителю: "Обыски коснулись всех гимназий. Все родители в ужасе. Поговаривают о запросе в Думе. Существует предположение о собрании подписей под протестом. И дело вовсе не в огарках, а в том ужасающем факте, что воспитанием детей занимаются охранники, при помощи обысков! А вы, потеряв всякие связи с обществом, углубившись в "информацию" - стали плохим информатором. Сообщаете плохо проверенные факты, интересные только для пособников. Или Вам так дорога репутация "Русск. Сл.", как органа "желтой прессы"?"22. Спустя некоторое время был подан отдельный думский запрос - и т.д. В результате дело кончилось пшиком: часть учащихся была принята обратно в гимназию, а остальные, возвращение которых по той или иной причине оказалось невозможным, получили особую стипендию для продолжения образования за границей.
      В мемуарах сказано (и повторено в бесконечном количестве компиляций), что стипендии эти предоставил "богач Шахов" - между тем, это личность тоже в своем роде замечательная. Это Николай Александрович Шахов, офицер Лейб-гвардии Екатеринославского полка, малоизвестный корреспондент Достоевского и вкладчик его "Гражданина"23. Его брат, приват-доцент Московского университета по кафедре истории всеобщей литературы, был в свое время (он рано умер) близким другом Ключевского. Николай Александрович, напротив, имел иные склонности: по словам современника "пока один читал лекции, писал книги, горел на чистом огне художественных восторгов и идейных увлечений, другой энергично скупал земли, продавал леса, наколачивал капитал. И из книг чаще всего заглядывал в книгу приходов и расходов". Изменилось это около 1904 года, когда Шахов деятельно увлекся политической благотворительностью, причем особого рода. А. А. Кизеветтер вспоминал:
      "Он начал делать тогда частые и обильные пожертвования на различные просветительные цели, придавая этим пожертвованиям характер политических демонстраций. Произнесет, например, Родичев в Государственной думе яркую обличительную речь против бюрократического произвола, а Шахов тотчас учреждает стипендию "имени Родичева" при каком-либо высшем учебном заведении. Такого рода стипендии с демонстративными наименованиями стали все учащаться и принимали все более острый политический характер по поводам их учреждения. Ретроградные круги в правящих сферах стали сердиться и поднимали даже вопрос об установлении опеки над задорным жертвователем"24.
      И действительно, за короткое время образовались премии и стипендии, поименованные в честь его многочисленных единомышленников - родичевская, милюковская, маклаковская, мануйловская и другие. Получателем одной из них и стали витмеровцы.
      Но вот что любопытно: благодаря подробному исследовательско-мемуарному комплексу 1924 года мы знаем поименно всех тридцать с лишним студентов и гимназистов25 - и среди них нет ни Глеба Орестовича, ни Марии Михайловны Шкапской. Зато - удивительный сюрприз - есть ее незадачливый брат, Иван Михайлович Андреевский! Именно он должен был читать на злополучном вечере доклад "Воспитание и наследственность", именно он оказался среди девяти арестованных и именно ему хуже всех пришлось на допросах: при обыске нашли шапирограф, на котором он печатал всякие непозволительные вещи. В результате он - единственный! - пробыл под арестом более месяца26. И именно он безусловно получил стипендию Шахова и отправился в Тулузу, где и окончил филологический факультет университета. На каких основаниях последовали за ним Шкапские - мы не знаем: вполне может быть, конечно, что на них была тоже получена шаховская стипендия, но не исключено, что ехали они и за собственный счет: Глеб Орестович, даром что сын профессионального революционера, происходил из состоятельной семьи: в частности, два его дяди занимали крупные посты в военном ведомстве. При этом похоже, что во Францию они попали не ранее лета 1913 года: всю весну Шкапская спокойно сдает экзамены в психо-неврологическом: в марте биологию и социологию, в мае - психологию27.
      Сперва они отправились в Париж. Участница местной революционно-поэтической диаспоры позже вспоминала: "Мария Михайловна Шкапская приехала в Париж в 1913 году вместе со своим мужем Г. О. Шкапским и другом И. М. Бассом. Они были участниками подпольного ученического кружка, "Витмеровского", как его называли, по имени частной гимназии Витмера <так!> в Петербурге, где училось большинство участников кружка. За плечами Шкапской было тяжелое детство (не потому ли она была позднее так строга и даже беспощадна со своими детьми? - была в ней какая-то смесь сентиментальности с жестокостью), участие в молодежном революционном движении, тюремное преследование и ссылка. В Париже спутникам Шкапской не удалось поступить в высшую Политехническую школу, и они все втроем уехали в Тулузу, где Шкапский, как и Илья Басс, получили инженерное образование и дипломы"28.

      В Тулузе они провели два года29: уже к декабрю 1915 года Шкапские не просто перебрались в Париж (они сняли квартиру на бульваре Port-Royal, 88), но и успели крепко прорасти в местную русскую литературную жизнь, - так, 10 декабря Мария Михайловна, вскоре после знакомства, приглашала Волошина30 в гости уже в качестве хозяйки салона:
      "По воскресеньям у меня собирается небольшой интимный кружок, вернее клуб. Поэты, музыканты, художники; по большей части молодежь и богема. Читаем свои вещи, играем, поем, дурачимся и на короткие минутки уходим от тоски, которая ждет каждого из нас за дверью - у каждого своя, но у всех с такими сухими руками и такими пустыми мертвыми глазами.
      Так вот, может быть, Вы приедете в одно из воскресений? И нас послушаете заодно.
      Условие только одно - так как у нас нет пассивных участников, то и Вы захватите что-нибудь свое. Хорошо?"31.
      Год спустя (вероятно, осенью 1916 года) они вернулись в Петроград: втроем с не расстававшимся с ними инженером Ильей Марковичем Бассом. Намеки по поводу их непростого (хотя совершенно небеспрецедентного для времени и среды) тройственного союза в изобилии рассыпаны и по собственной переписке Шкапской и - особенно - среди свидетельств современников: "У Марии Михайловны драма. Она хочет сохранить двух. Глеб страшно милый. Мария Мих. по-смешному всех ревнует к ним. Женщина она с головы до ног со всеми достоинствами и недостатками..."32. Но именно окончание этой драмы (неизлечимо больной Басс застрелился 28 сентября 1925 года33) забрало у Шкапской поэтический дар. Вообще скуповатая на письма, осенью этого года она вдруг начинает писать всем, знакомым и полузнакомым, с пересказом произошедшего:
      "Голубчик мой, я ведь вот даже Ваше имя и отчество всегда забываю, а вот в минуту отчаяния Вы в числе тех немногих, за которых хочется уцепиться, т.к. стоите Вы на твердой земле и сердце у Вас живое и активное, не серое и мертвое, как у многих.
      Меня постигло самое большое несчастье, какое может постичь человека - я потеряла близкого человека, потеряла ужасно - он умер у меня на руках - сам застрелился. Крохотная дырочка в живом теле, две-три капли крови и отлетела прекраснейшая жизнь, которая 10 лет цвела подле моей в неистовой скорби и неистовой радости, с такой любовью, на которую способна только еврейская душа. Он был одним из крупнейших людей нашей эпохи - и я не сумела удержать эту чудесную жизнь, как слепое дитя не заметила, как она дошла до отчаяния. И мне жить сейчас нечем, п.ч. в наш век случайных связей и легкой жизни нам дано было великое счастье огромной, трудной, романтической любви, той, которая "сильнее смерти".
      И сейчас я перед ужасной пропастью, перед гибелью, перед смертью, - а между тем у меня двое маленьких и один из них - его дитя и я не смею оставить их - это нечестно. А убить их с собой? Как тяжело решиться на такое дело. И я борюсь сама с собой, борюсь изо дня в день, из часа в час, из мига в миг, но эта борьба с дьяволом мне делается не под силу. И мне хочется сделать последние попытки уцепиться за живых людей - тех, кто крепкими ногами ходят по твердой земле и у кого есть горячее сердце в груди - придумайте мне какое-нибудь дело, заставьте меня что-нибудь делать, вырвите меня из этого оцепенения отчаяния, из кот. выход только в смерть. Я не могу больше писать. Я никогда не буду больше писать, но я умею многое делать, если только кто-то возьмет на себя труд снять этот гипноз с живого человеческого сердца, если кто-нибудь возьмет меня за руку и поведет и заставит где-то служить, что-то живое делать, приспособит меня каким-то винтиком в живой жизни"34.
      "Боже мой, Раюшенька, в каком виде мы сталкиваемся опять с Вами - Вы, по-видимому, так больны, что даже жить Вам трудно, а я так измучена и искалечена своим горем, что порой сомневаюсь в своих умственных способностях. Вы знаете, что Гилюша застрелился в прошлом году? И вот уже год, как я медленно истекаю кровью от боли и от отвращения к себе, и если бы не то, что у меня остался от него сынишка - точная с него копия, ничто не удержало бы меня в жизни. Работаю, правда, как окаянная - езжу по всей России специальной корреспонденткой от газеты, пишу очерки и статьи, а со стихами все покончила - это всегда как в воду падает - без ответа, без отклика. Ах, дорогая моя, если бы не эти жестокие пространства, как бы надо было видеться, говорить, выплакаться"35.
      Она прожила еще двадцать семь лет: писала книги про историю заводов (заслужив глумливую похвалу: "целиком ушла в "Историю", бросив все: подумать только, что она начинала с эротико-мистических и физиологических стихов"36), работала разъездным корреспондентом партийной прессы, родила дочь, увлеклась собаководством37 и даже вывела породу пуделей особенной бежевой расцветки. Умерла она от инфаркта - в Сокольниках, на собачьей выставке.

==
1 Смиренский В. <Воспоминания о Федоре Сологубе и записи его высказываний>. Публ. И. С. Тимченко // Неизданный Федор Сологуб. Под редакцией М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М., 1997. С. 405.
2 Б. п. [Рец. на:] Вера Инбер. Бренные слова. 3-я книга стихов. Одесса, 1922 // Утренники. Кн. 2. Пб. <1922>. С. 152.
3 Новое русское слово. 1924. 26 марта. С. 5. Цит. по: Азаров Ю. А. Русская литературная периодика в США 1920 – 1930-х годов. «Зарница», «Москва», «Новое русское слово» // Литература русского зарубежья. 1920 – 1940. Выпуск 3. М., 2004. С. 531.
4 Письмо к С. Н. Андрониковой-Гальперн от 20 августа 1929 г. // Цветаева М. Письма. 1928 – 1932. М., 2012. С. 281.
5 Троцкий Л. Литература и революция. М., 1991. С. 45.
6 Утренники. Кн. 2. Пб. <1922>. С. 121.
7 ГЛМ. Ф. 349. Оп. 1. Ед. хр. 1153. Л. 1.
8 Цит. по: Письма А. Е. Адалис к М. М. Шкапской. Публикация А. Л. Евстигнеевой и Н. К. Пушкаревой // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 13. М. – Спб., 1993. С. 323 – 324. См. также: Шкапская М. М. Час вечерний: Стихи. Спб., 2000. С. 167 – 184.
9 См. о нем: Равдин Б. Памятка читателю газеты «Парижский вестник». 1942 – 1944 // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010 С. 508 – 509. См. также и статью в Википедии (с осторожностью).
10 Письмо от 25 февраля 1916 г. - Копельман З. Еврейские скрижали и русские вериги (русский голос в творчестве ивритской поэтессы Рахели) // Новое литературное обозрение. 2005. № 73. С. 124.
11 Письмо к В. А. Сапогову от 12 ноября 1996 г. (отсюда).
12 ЦГИА Спб. Ф. 115. Оп. 2. Ед. хр. 10 765 (копия дела предоставлена Г. В. Обатниным, которому огромное спасибо).
13 См.: Обатнин Г. В. Из литературной жизни непрофильных учебных заведений (на примере Психоневрологического института) // Литературный факт. 2018. № 9. С. 129 – 130.
14 ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Ед. хр. 48420.
15 ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 4104.
16 См., впрочем: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 210. Ед. хр. 567 (дело о «Революционном союзе», в котором, судя по литературе, есть сведения о витмеровском процессе – у них были общие участники. Сам я его не видел).
17 Впрочем, это вопрос дискуссионный: по иным сведениям, витмеровская группа восходит к «средне-школьной организации 1906 – 1909 гг.», в которой также участвовали Шкапские (Ильин-Женевский А. Еще о «витмеровцах» // Революционное юношество. Из прошлого социал-демократический учащейся и рабочей молодежи. Сб. 1. Л., 1924. С. 161). Автора этого очерка, большевика-шахматиста, Шкапская в 1923 году рекомендовала Волошину: ««Милый Макс, с этим письмом к Вам приедет мой старый друг детства Александр Федорович Ильин-Женевский, брат Раскольникова, редактор Красной газеты Петербургской, коммунист, очень добрый товарищ и сердечный человек» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1303. Л. 18).
18 Он же. Воспоминания о межученической организации 1911 – 12 г.г. // Революционное юношество. Из прошлого социал-демократический учащейся и рабочей молодежи. Сб. 1. С. 130.
19 См.: Новин Ю. О «витмеровцах». Архивная справка // Там же. С. 136 – 143. Славно было бы найти само дело, на которое ссылается Новин, но пока это кажется малореальным.
20 Ильин-Женевский А. Воспоминания о межученической организации 1911 – 12 г.г. С. 135.
21 Неподписанная статья «Общество "огарков”», напечатанная с пометкой «по телефону от нашего петербургского корреспондента» (Русское слово. 1912. № 285. 11 декабря. С. 6). В ней рассказывается о произошедшем накануне обыске в гимназии О. К. Витмер, причем особенно педалируются пикантные детали: «На квартирах некоторых учеников нашли литературу порнографического характера и переписку». Выражение «общество огарков» было к этому времени уже распространено для обозначения непозволительных в нравственном смысле собраний.
22 Письмо к А. В. Руманову от 12 декабря 1912 г. // РГАЛИ. Ф. 1649. Оп. 1. Ед. хр. 659. Л. 25 - 26 об.
23 Все сведения дол конца этого абзаца – из превосходной статьи: Алексеева Л. В. Новые источники биографии Николая Шахова – автора еженедельника «Гражданин» и корреспондента Ф. М. Достоевского // Неизвестный Достоевский. 2019. № 1. С. 70 – 84.
24 Кизеветтер А. На рубеже двух столетий. М., 1997. С. 220.
25 Перечислены: Новин Ю. О «витмеровцах». Архивная справка. С. 138 – 140.
26 В мемуарах Ильина-Женевского содержится его выразительный портрет: «Ваня Андреевский вообще был чрезвычайно интересной и колоритной фигурой в организации. Большой поклонник Толстого и Достоевского, он воспринял от них полуанархическое, полухристианское мировоззрение, окутанное дымкой некоторого пуританства, и я бы сказал, подвижничества. Больной (он эпилептик), с добрыми, но умеющими зажигаться фанатическим огнем глазами, длинный и несуразный, он был признанным вождем своего кружка, некоторые представители которого являлись настоящими его апостолами. Они постоянно поддерживали его, какие бы удивительные и порой сумбурные мнения он не высказывал. А договаривался он иногда, действительно, до странных вещей» и т.д. (Ильин-Женевский А. Еще о «витмеровцах». С. 166).
27 ЦГИА Спб. Ф. 115. Оп. 2. Ед. хр. 10 765. Л. 12. Кстати сказать, в одном из заявлений, поданных ею в канцелярию университета, говорится: «<…> не бывши в состоянии посещать Институт в течении первого семестра 1912-13 учебного года и сдать необходимый для перехода minimum <…>» (Там же. Л. 24) – это может быть довод в подтверждении ее версии, что каким-то репрессиям в конце 1912 года она все-таки была подвергнута.
28 Полонская Е. Г. Города и встречи. Вступ. ст., послесловие, составление, подготовка текста и комментарии Б. Я. Фрезинского. М., 2008. С. 249.
29 Между прочим, летом 1914 года Шкапские звали Н. Павлович, с которой она познакомилась еще в 1910-1911 гг. в Пскове, в Биариц на дачу – не сидеть же в жару в Тулузе! (см.: Воспоминания об Ал. Блоке Н. А. Павлович. Вступительная статья З. Г. Минц, комментарий З. Г. Минц и И. Чернова // Блоковский сборник. Труды научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока, май 1962 г. Тарту, 1964. С. 469.
30 В одной из ее записной книжек сохранилась – вероятно - краткая сцена знакомства: «Комната Бальмонта в Париже. Звериные шкуры и рыжие пейзажи. И огромный бородатый – «Таким мой мир приемлешь ли?» - «Приемлю»» (РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 139. Л. 2 – 2 об.).
31 Письмо от 10 декабря 1915 г. // ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1303. Л. 1 – 2 (они – возможно, частично – напечатаны в «Русской мысли», но по нынешним временам проверить это мудрено).
32 Письмо И. Карнауховой к С. Толстой-Есениной. Цит. по: Подсвирова Л. Софья Толстая-Есенина. Семья. Окружение. Судьба. Пятигорск. 2013. С. 171 – 172. Ср. в собственном письме Шкапской: «У меня дома как будто все наладилось. Говорят, что битая посуда 2 века живет, — хотя я этому плохо верю. Мне тревожно и тоскливо» (письмо к С. А. Толстой от 10 октября 1923 г. // отсюда). Про самого Илью Марковича известно нам очень немного: между прочим, была напечатана одна их с Шкапской общая работа: перевод книги Г. Мальгорна «Общедоступная радиотелеграфия и радиотелефония» (Л. – М., 1925), который выполнила Шкапская, а «инженер-электрик» Басс снабдил предисловием и отредактировал. Он был антропософом, знакомцем Ремизова и даже членом Обезвелволпала (знак «с клыком буйвола»).
33 Подробности А. П. Остроумова-Лебедева сообщала Волошину 26 октября 1925 г.: «Вы, конечно, слы­ шали о смерти Ильи Марковича <...> на днях, когда я лежала в постели, у меня довольно долго просидела Мария Михайловна и все мне рассказала. Он давно готовился к этой смерти и об этом он подробно и несколько раз говорил с доктором Ариевым, кот<орый> даже у него на груди обозначил то место, куда ему следует стрелять, чтобы моментально умереть. Но пуля прошла вкось и прострелила ему легкое. Первое сообщение после осмотра было такое: рана легкая, но состояние тяжелое. Он прожил 40 часов и почти все время был в сознании. У него после выстрела было очень большое внутреннее кровоизлияние, кот<орое> его больное сердце не могло преодолеть. Мария Михайловна совершенно не ожидала этого, тем более, что последнее время он не чувствовал себя хуже, хотя, она говорит, у него стала быстро падать работоспособность, что его, видимо, и поторопило принять этот шаг. Ариев говорит, что самое большое он мог бы прожить еще с полгода получеловеком, а потом наступила бы полная инвалидность, которая могла бы протянуться довольно долго. С него снята маска и кто-то рисовал его портрет в гробу. За десять минут до выстрела М.М. была у него в комнате и застала его вполне одетым, сидящим на кровати с револьвером в руках, кот<орый>, как она потом поняла, он заряжал. Когда она ему сказала: “Терпеть не могу этих опасных игрушек”, - он ответил: “Я на днях его брал с собой, когда ездил поздно вечером на острова, а теперь его чищу”. Здесь же он попросил ее в этот день не уходить из дому, она ему в этом отказала, Т<ак> к<ак> должна была куда<-то> идти, и пошла одевать шляпу. В этот момент он выстрелил. Когда она прибежала с криком в его комнату, он стоял посередине комнаты, а перед грудью его стоял дымок. Увидев ее, он сказал: “Ну вот и все” - и сам лег на диван и попросил послать за скорой помощью <...> К антропософии за последние месяцы охладел и разочаровался в ней. Она очень расстроена» (цит. по комментариям А. В. Лаврова и Д. Мальмстада: Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. Спб., 1998. С. 336 – 337).
34 Письмо Д. К. Богомильскому от 25 декабря 1925 г. // РГБ. Ф. 516. Карт. 3. Ед. хр. 26. Л. 1 – 2. См. также недатированное письмо к А. Белому (Грякалова Н. Ю. Человек модерна. Биография – рефлексия – письмо. Спб., 2008. С. 140 – 141). В эти же дни она просит вывести ее из состава Союза Поэтов, см. в письме М. Фромана от 22 октября 1925 г.: ««Вашу просьбу о выходе из союза – завтра же проведу на заседании в желательном для Вас смысле. О решении сейчас же извещу» (РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 515. Л. 2).
35 Письмо к Рахели от 11 октября 1926 г. // Копельман З. Еврейские скрижали и русские вериги. С. 126.
36 Письмо К. Федина к М. Горькому от 30 мая 1933 г. – Горький – К. А. Федин // Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М., 1964. С. 545 (Литературное наследство. Т. 70). Еще большим злорадством, кажется, наполнены строки Инбер: «В данное время Шкапская также неутомимо, как и Шагинян, колесит по всем углам нашего Союза, смотрит, как строят мосты, как солят рыбу, как прокладывают дороги. Побывав на «Красном Треугольнике», она с совершенно материнской нежностью приветствует на свет божий появление новорожденной калоши. Ее былая «вечноженственность» теперь нашла себе новое русло: она обращена к быту работниц, к их нуждам, радостям и печалям…» (Инбер В. Четыре женщины // Журналист. 1927. № 11. С. 25).

(продолжение)
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments