lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 81 (окончание и стихи)

Начало здесь::::

      Этот обратный адрес – Мещерская больница – весьма примечателен. В 1891 году подмосковное имение Покровское-Мещерское, принадлежавшее семейству баронов Боде, было приобретено Московским земством для строительства большой психиатрической лечебницы. Она устраивалась под руководством выдающегося психиатра и ученого В. И. Яковенко (имя которого носит и по сей день). Гуманист и энтузиаст своей науки создавал учреждение, способное принять более полутысячи пациентов с учетом новейшего зарубежного опыта: вместо одного здания строилась система павильонов на пятьдесят человек каждый, с восьмиместными палатами; на одного врача должно было приходиться не более пятидесяти больных. Особое внимание уделялось подбору младшего медицинского персонала (что было серьезным новаторством): принимались лица с образованием не ниже 3-4 классов, с врачебной рекомендацией; через несколько лет после открытия при больнице были организованы фельдшерские курсы. Дочь основоположника оставила воспоминания о внутреннем быте больницы:
      «Хорошо помню белокаменный павильон, который стоял над речной долиной. Он состоял из трех больших просторных светлых палат, а четвертая, завершавшая этот квадрат, была комната врача с окнами, которые выходили на эти палаты, но это было сделано так, чтоб больные не замечали наблюдения над ними. Палаты имели выход в большую общую комнату для отдыха, где были полки с книгами и игры (например, лото), где женщины могли вязать и шить, где проводились с ними беседы или кто-нибудь читал вслух. Из этой комнаты отдыха дверь открывалась на обширную веранду с прекрасным видом на парк, на лесистый склон, спускавшийся к реке, на заречные дали…».
      Были там, впрочем, и отделения буйные, с более строгим режимом – что однажды чуть не принесло больнице большие неприятности. Один из административных павильонов регулярно использовался для выездных заседаний уголовного суда над пациентами, успевшими до госпитализации совершить что-то предосудительное. Однажды председатель одного из них явился на станцию Молоди в чрезмерно энергичном настроении, так что встречавший его больничный возница принял его за буйнопомешанного и вместо дирекции повез сразу в приемный покой, где вызвал на подмогу санитара и врача: невзирая на протесты, его стали готовить к бритью наголо и купанию – и только срочное вмешательство коллег прекратило это квипрокво. Впрочем, не исключено, что история была отчасти и подстроена: в больнице царил устойчивый дух позитивизма.
      Так, на новый 1905 год силами персонала был устроен костюмированный праздник, на котором дочь директора Евгения Владимировна была одета Свободой – в белом платье и красном кушаке, на котором с одной стороны было написано «свобода печати», а с другой «долой оковы». Оковы символизировали специальные цепи (очевидно, позаимствованные в буйном отделении), которые в полночь при криках «ура» и аплодисментах были сорваны. Пели «Дубинушку», размахивали флагом «Долой самодержавие»; директор в своей речи с большим почтением отозвался об Егоре Созонове, террористе, убившем Плеве. Служащие полиции на территорию больницы не допускались (так, один из подобных веселых праздников был остановлен до момента, пока из зала не выведут пристава, вернув ему десять копеек, заплаченных за вход); любое знакомство, не говоря родство с полицейскими каралось немедленным увольнением. В архиве сохранился рапорт о стремительном изгнании служившего при больнице Н. Писарева, пойманного на знакомстве с жандармским унтер-офицером. «Встретившись с ними, врач Больницы Певзнер сделал в грубой форме унтер-офицеру Комкову замечание, а старосте Писареву заявил, что он не имеет права провожать через двор жандарма. Директор же больницы Владимир Иванович Яковенко, узнав, что староста Писарев имеет работу при больнице, приказал его рассчитать и далее ему работы не давать и на двор не пускать, так что бедный человек из одного только знакомства с унтер-офицером Комковым потерял работу».

      В это учреждение и поступила в 1902 году на должность фельдшерицы терапевтического отделения наша героиня. Но далее события развивались как в чеховском рассказе – и уже к осени этого года она оказалась среди пациентов той же самой больницы. «Анаст<асия> Мирович — в сумасшед<шем> доме (также и Врубель)», - сообщал 8 ноября 1902 года Ремизов П. Е. Щеголеву. Подробности ее умопомрачения рассыпаны по запискам старшей сестры – но не в хронологическом порядке. «“Должна быть шпага, на которой клянутся!” — так, заболевая душевно, закричала однажды сестра Настя, поднявшись во весь рост на кровати: “Все насмарку, если нет шпаги, на которой клянутся!”»; «У нее была полоса мрачного безверия. Во время одного припадка она повторяла в отчаянии: “Если бы был Бог! Хоть бы какой-нибудь Бог!” Потом, перед тем как совсем погас в ней разум, уже в больнице на несколько дней она засветилась таким светом, что совсем не мистически настроенная фельдшерица говорила мне: “Я никогда не видела больных в таком сиянии”. В этом сиянии я видела ее несколько раз. Лицо было светящегося белого цвета (как просвечивает белый абажур на лампе). Из глаз шли снопы лучей. “Подойди ко мне, — сказала она, — я скажу тебе очень важное. Для тебя. Не думай, что я больна. Я была больна. Во мне была тьма. То, что называют дьявол. А теперь во мне Бог”. И через минутку просветленно-торжественное лицо ее вдруг потускнело, изменилось до неузнаваемости, и резким движением она схватилась за цепочку на моей груди, как будто хотела задушить меня ею. Тут вошла надзирательница и увела ее»; «...Страшная ночь, когда выпущенная из психиатрической больницы сестра Настя, казалось уже совсем выздоровевшая, закричала ужасным голосом: “А! Мертвые? Мертвые!” — в то время, когда я убирала елку. Это было в Воронеже. У Насти сделался буйный приступ. Ее связали, и брат Николай остался с ней, мать забилась в нервном припадке в чулан, а я помчалась под звездным сверкающим небом в больницу за врачом. Сверкал и серебрился снег пустынной площади, жалобно перекликались паровозы у вокзала. И душа силилась совместить трагическую сторону мира — жребий безумия, гибели, невознаградимой утраты — с звездным небом рождественской ночи» (последняя запись, вероятно, относится к одной из ремиссий).
      Слух о ее помешательстве распространился в литературной среде: несмотря на скромность вклада, имя ее было небезызвестно. «Я узнал, что одна из наиболее талантливых сотрудниц «Северных цветов» Анастасия Мирович находится «в доме сумасшедших»», - писал 24 ноября 1903 года Блоку С. М. Соловьев, которому тоже вскоре предстояло познакомиться с учреждением этого рода. Для русских модернистов, равно чувствительных к смерти и безумию, ее имя могло стать одним из каноничных (как рано погибшие Коневской или Виктор Гофман) – но не стало. В 1908 году умный и наблюдательный А. А. Кондратьев, заканчивая статью «Голоса юных», где поминались его покойные литературные соратники, писал: «Вас, о девушки, на которых была пролита священная кровь Киприды, вы, чья душа полна была ее неутолимою скорбью, - вас хотел бы я оживить моей братскою любовью. Я свято храню ваши стихи, где подражаете вы божественной Мирре <Лохвицкой> или другой, столь же рано и подобно ей в безумном бреду кончившей дни Анастасии Мирович, этой единственной талантливой из всех поэтесс декаденток».
      В год, когда это было напечатано, Анастасия Григорьевна была еще жива. Она находилась в той же самой больнице (где, между прочим, ближе к 1917 году была устроена база боевой дружины: там печатались листовки и хранилось оружие). В 1917 году деньги, которые регулярно переводились на ее имя, вернулись отправителю, что обеспокоило старшую сестру: «Меня больно встревожило то, что пишете о возвращении денег, посланных матерью Насте. Завтра же наведу справки и немедленно напишу маме». Окончательно судьба ее выяснилась только три года спустя: «Две недели т.н. пришел ответ на запрос мой в Тр<удовую> Лечебн<ицу>, что Анастасия Григорьевна скончалась 18 июля 1919 года. Мать еще не знает об этом. Не умею сказать. И сама не вполне понимаю, но уже ощущаю как пустоту, образовавшуюся по эту сторону жизни и восполнение ее с другой стороны, и огромность все сильнее мучающей вины перед всею жизнью сестры и любовь ее. И наша молодость далекая, общая. Великие надежды. Бесконечные сны. Искания Бога. Боль, какой ранили друг друга. Где это все?».

      ==
      Основные источники. Архивные: Письма А. Г. Мирович В. Я. Брюсову // РГБ. Ф. 386. Карт. 95. Ед. хр. 7; Письма В. Г. Мирович В. Я. Брюсову // РГБ. Ф. 386. Карт. 95. Ед. хр. 9; Брюсов В. Я. Рабочая тетрадь // РГБ. Ф. 386. Карт. 14. Ед. хр. 5/15; Полицейское дело // ГАРФ. 124. Дела 1896 года. Оп. 5. Ед. хр. 21; Личное дело В. Г. Малахиевой-Мирович // ГАРФ. Ф. А539. Оп. 3. Ед. хр. 4912; Рассказы А. Г. Мирович // РГБ. Ф. 386. Карт. 129. Ед. хр. 7; Стихотворения в прозе А. Г. Мирович // РГБ. Ф. 386. Карт. 129. Ед. хр. 9. Печатные: Шингарев А. Село Ново-Животинное и деревня Моховатка в санитарном отношении. <Саратов, 1901>; Отчет Покровской психиатрической лечебницы Московского Губернского Земства за 1900 год… М., 1901; Яковенко М. М. Владимир Иванович Яковенко. М, 1994; Новичихин Е. Г. Новоживотинное. Воронеж, 1994; Марина Цветаева – Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники (1915 – 1925) Ольги Бессарабовой. Вступ. ст., подгот. текста, сост. Н. А. Громовой. М, 2010; Малахиева-Мирович В. Хризалида. Стихотворения. Составление, подготовка текста, статьи и комментарии Т. Нешумовой. М., 2013; Малахиева-Мирович В. Г. Маятник жизни моей: Дневник русской женщины. 1930–1954. Подготовка текста, вступительная статья и комментарий Н. Громовой. М., 2015; Громова Н. «…Что бы то ни было — я никогда не отойду от Вас…» // Наше наследие. 2016. № 118.

* * *

(1)

Что за жизнь! Преодоленье
      Мировых идей
Неустанное движенье
      Вкруг оси своей.
Поднят флаг соревнованья
      Слабым нет житья
И дрожит до основанья
      Древо бытия
Я устала. Песен ратных
      Больше не хочу
И на крыльях благодатных
      В грезы улечу.


(2)

СЕЛЕНА

О, богиня Селена! Стремительный путь
Совершая в безмолвной ночи
Уронила ты стрелы на пылкую грудь
Эти нежные стрелы-лучи.

И вздохнула я… Руки к тебе подняла…
Пред тобой холодею, дрожу…
И о том, что нежданно в тебе поняла,
Никому, никому не скажу…

О, богиня Селена! Твой лик неземной
Я приветствую песней моей -
Долетит ли она к колеснице златой
Иль растает в сияньи лучей?


(3)

                  Dormez les espairs.
                  Dormez les envies…
                        Verlain

Моя любовь уснула в колыбели,
Измучив грудь мою…
Уста ее как будто побледнели…
Баю-баю-баю.

Она мятежно так в груди металась –
Кто делал больно ей?
И я над ней с молитвой наклонялась:
«Усни, усни скорей!

Я обовью, дитя мое больное,
Цветами колыбель…
Вот незабудка, ландыши, левкои –
Вот иммортель».


(4)

СМЕРТЬ

Порою смерть влечет меня,
Как сад развесистый, тенистый,
Как смена суетного дня
На вечер тихий и росистый.

Исполнив дней своих число,
Душа глядит с недоуменьем
На все таинственное зло,
Что было жизни сновиденьем.

Хочу сказать ему – прости!
Благой закон ко мне взывает…
И в сад развесистый уйти,
Где солнца луч не проникает.


(5)

                        Посвящается В. Мирович

В тебе не отразилось ничего,
Что было мудростью создавшего тебя
И мнится мне, что ты слеза Его,
Упавшая в стихию бытия.
В его слезе сверкают отраженья,
Сверкают рощи, солнце и цветы,
Безумный круг земного сновиденья
- И это ты, и это ты.

Вот почему тебя я так любила,
Тебя проклясть была не в силах я.
Мне было сказано, мне откровенье было,
Что ты слеза в стихии бытия.


(6)

Тише… тише… Бойтесь привидений!
Миг один – и явятся оне.
Станут здесь – в зеркальных отраженьях
Сядут там – на стульях, на окне.

Я боюсь их жизни чудной, странной…
Белых лиц, исполненных тоски…
Одеяний длинных и туманных
И пожатья мертвенной руки.

Упадешь пред ними на колени –
Да свершатся таинства вполне…
Тише… тише… бойтесь привидений –
Миг один и явятся оне.


(7)

СВЕЧИ

Зажгите их. Глубоко, ярко дышит
Их пламя знойное, поднявшись стебельком.
Не чувствует оно, не слышит,
Но жизнь таится в нем.

Жизнь алчная, недолгая, слепая!
Ты веруешь в свою земную власть,
Как верит, душу сожигая,
Нахлынувшая страсть.


(8)

СЕСТРЕ

                        В. Мирович

Где, скажи мне, былая корона?
Кто низвел меня с пышного трона?
И в простую одежду одел
И рассудку внимать не велел?

Что глядишь ты с печалью такою?
Я кажусь тебе странной, больною?
Золотистую пряжу прясти
Суждено мне на этом пути.

В золотистую пряжу из света
Я должна, я хочу быть одета
Подожди… Ты увидишь меня
Королевой лазурного дня.


(9)

РАЗДУМЬЕ

Порвалася пряжа времен…
Что было в те дни – я не знаю…
Как смутный загадочный сон
Себя и других вспоминаю.

Я в призрачном доме жила
Я все сосчитала ступени,
Когда возведенной была
В покои, где прячутся тени

В покои, где времени нет,
Где слышится смех безучастный
Где брезжит томительный свет
Оранжевый, синий и красный.


(10)

ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ

(Посвящаю С. В. Л.)

Лепечущих волн Иордана
Напевы смущают мой сон.
И гул иудейского стана
И тихий печальный Сион.
Волнуется сердце глубоко
С ресниц ниспадает роса
- О, благостный месяц востока!
Я славлю твои небеса.
Здесь арфа Давида звучала…
Я тень псалмопевца зову!
Хочу я, чтоб арфа рыдала
Во сне… Наяву…

(11)

ХОРОВАЯ ПЕСНЯ

На горе Шайтун песни поют,
А и песни поют – в ладоши бьют.
На горе Шайтун нечисть живет,
А и нечисть живет – хоровод ведет.
Добры молодцы там рогатые,
Красны девицы там крылатые.
- Хоровода того я сама не боюсь,
Я на гору ту взойду- подымусь.
И сокроет меня ночь туманная
Серебристая, белотканная…
Кто обнимет меня, тот будет мой…
Я с горы Шайтун не вернусь домой.


(12)

ОБЪЯТЬЕ

      Мечта больная! –
      Все сокрушая
Она растет, растет, как лес.
      Тьма набегает,
      Тьма ниспадает
И мне не видно святых небес.

      Свершиться должно
      И неотложно
Предначертанью глубоких сил…
      О, где сознанье,
      Где колебанье,
Какой их ветер погасил?

      Мы все забудем,
      Как дети будем
Или как тени чужого сна…
      Утихли муки,
      Сомкнулись руки,
Твоим лобзаньям я отдана.


(13)

ПЕСНЯ КОЛОМБИНЫ

Пьерро мой ненаглядный!
Легко с тобой мне жить,
Костюм наш маскарадный
Легко с тобой носить.
Но тайной сокровенной
Горит душа моя…
Пьерро мой драгоценный!
Люблю другого я.
О, дай твои мне руки!
Всего не рассказать –
Я лютни слышу звуки,
Пойдем с тобой плясать.

(14)

СЛЕЗЫ

- О, месяц! В бледный час ночной
Ненарушимый мой покой
Лучом таинственным смути,
Альков мой нежно освети.
Я одинока, я больна,
Я безнадежно влюблена
В твой золотистый полукруг,
Далеко плавающий друг!
Ты любишь облачный простор,
Дубравы тихий разговор,
Реки сверкающую даль
И сердца женского печаль.
Так полюби же мой альков,
Дыханье трепетное снов
И слезы жаркие очей
В сиянье месяца лучей.

(15)

ВЕТЕР

…Нет, не грезила я. Наяву
Этот ветер живой, благовонный,
Колыхая цветы и траву,
Пролетел над равниною сонной.
И равнина, ответом дыша,
На воздушную ласку блаженную,
Зеленея и тихо шурша,
Не спала в эту ночь незабвенную.
Не спала в эту ночь, как и я
И объятая грустью безмерной
Повторяла в тиши: я твоя…
Я твоя… Улетевший, неверный!


(Стихотворения печатаются по рукописи, РГБ. Ф. 386. Карт. 129. Ед. хр. 8. «Где, скажи мне, былая корона…» было напечатано в «Северных цветах» на 1902 год).
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 54 comments