lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

Categories:
  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 81 (биография: начало)

      Выписывая из рабочих тетрадей Брюсова стихи, которыми по разным причинам (в основном – по условиям времени) побрезговали несколько поколений советских исследователей, я добрался до следующего фрагмента:

«ОТРЫВКИ

1.

В твою безгрешность верить трудно,
Она лишь внешность; в глубине
Ты отдавалась многим: мне,
И всем в пустыне многолюдной…

2.

Я знавал такие наслаждения
Коих вы не знали никогда,
Все последние пределы исступления,
Бред восторга, боли и стыда…

3.

Почему я медлю здесь не ухожу
Или снова близок к грани, к рубежу:
Или снова должен видеть глубину
И на острых камнях пенную волну?
…………………………………………………….
(Целиком у А. Мирович)».


      Последняя запись показалась мне удивительной. Имя Анастасии Григорьевны Мирович, несчастной младшей сестры Варвары Малахиевой-Мирович, было мне известно: эпизодическая участница символистских «Северных цветов», она рано сошла с литературной сцены, из-за нервических припадков была заключена в подмосковную психиатрическую больницу, где провела без малого два десятилетия, погибнув в 1919 году. Известен был и факт ее знакомства с Брюсовым – но ни степень их близости, очевидная из приведенных строк, ни подробности ее недолгой жизни не были до сих пор описаны – между тем, взятые вместе, они, по странной выразительности своей, кажутся принадлежащими более литературе, нежели истории.
      Главный источник сведений о ранних ее годах – обильные, но разрозненные записки старшей сестры: всю жизнь она вела дневник, занявший в итоге сто восемьдесят тетрадей: поденные записки перемежаются в нем мемуарными вставками. Оттуда мы знаем и их прихотливую генеалогию: правнучки схимника Малахии (оставившего потомство до пострига), дочери псковского рабочего с извилистой судьбой и душевными метаниями: подвизался в монастыре под Киевом, выращивал табак в Крыму, рвался на Балканы воевать с турками. Известную порывистость унаследовала и старшая дочь, у которой периоды религиозного экстаза сменялись приступами неистового нигилизма. Насколько можно судить по ретроспективным записям, младшая сестра постоянно следовала в фарватере увлечений старшей:
      «Часто, тоже под предлогом уроков, приглашалась вечерами на кухню сестра Настя. Я занималась с ней, готовила ее в гимназию (она была моложе меня на 5 лет). С уроками ее мы кончали скоро, она была очень способна и все заданное выучивала отчетливо и толково и в объяснениях моих почти не нуждалась. Но высшим наслаждением ее в то время было слушать мои “романы” или записывать под диктовку экспромты. Романы, где были и замки на отвесных скалах (откуда героям удобно было броситься вдвоем и поодиночке в море), и убийства, и самоубийства, бешеные страсти, подвиги храбрости и самоотречения, коварнейшие измены и неожиданные обращения преступников в благороднейшие личности. Романы эти, не имея заранее задуманного плана, сочинялись тут же за кухонным столом или на печке и рассказывались искусственным голосом, без запинок, как будто читались по книге.
      Слушательница моя, ей было 6-8 лет, внимала мне с горящими глазами и с таким вдохновенным видом, как будто сама находилась в разгаре творчества. Несомненно, что не только фабула романа, но и самый процесс сочинительства заражал и глубоко волновал ее. Очень рано, в эти же 9-10 лет, она сама начала творить для себя драматические произведения, разыгрывая их в лицах где-нибудь в темном углу, в сарае, на чердаке, на пустыре за домом. Все привыкли к глухому бормотанию ее, и все знали, что когда Настя “сочиняет”, ее с одного раза не дозовешься и вообще нужно ее разбудить, а тогда уже разговаривать. Будили безжалостно, диким окриком или налетевши сзади. Хватали за плечи. Она очень пугалась, и это забавляло нас. Однажды мы с матерью, услышав ее монологи с чердака, поднялись туда и неожиданно громко ее позвали. Она, отчаянно вскрикнув, закрыла лицо руками и вдруг бросилась в слуховое окно, а оттуда спрыгнула с крыши в сад и повредила себе ногу.
      Это был ребенок с зачатками гениальности и с ядом безумия в мозгу. Пяти лет от роду она так говорила наизусть лермонтовского “Пророка” с таким неподдельным жаром и с такими изумительными интонациями, что я до сих пор вспоминаю их как исключительное по художественности впечатление. В 18 лет я могла говорить с ней, тринадцатилетней, о Фаусте, о Дон Жуане, о Демоне, прислушивалась к ее мыслям. В 14 лет ее приняли в партию и посадили за политэкономию и социологию, предварительно заставив пережить отречение от семьи и от “личного счастья”, что требовалось от всех нас как условие поступления. В партии она пробыла всего два года, надорвавшись физически и душевно. За этим последовали не менее надрывные два года на фельдшерских курсах. Полуголодная жизнь, каждодневные путешествия по 14 верст — семь верст до Кирилловской больницы (в Киеве) и обратно. На конку не было гривенника. Обе мы жили тогда на мои нищенские заработки, — за двух-трехчасовой урок платили 5-7, редко десять и в виде редчайшего исключения 20-25 рублей. В течение нескольких месяцев ей пришлось служить простой сиделкой в больнице, чтобы не умереть с голоду».
      Около 1895 года биографии сестер, до той поры синхронные, разошлись: Варвара Григорьевна поступила гувернантской в семью киевских миллионеров, сахарозаводчиков Балаховских. В полном соответствии с литературным каноном (одной из свидетельниц она запомнилась как «[х]орошенькая и полногрудая украинка Мирович, печатавшая в журналах декадентские пустячки»), у нее завязался роман с братом хозяйки дома, наследником миллионных мануфактур и будущим философом Львом Шестовым. Осенью 1895 году, уезжая с хозяевами в Европу, она знакомит его с младшей сестрой и, кажется, внутренне надеется, что та ненадолго займет и посторожит освобожденное ею место в шестовском сердце: по крайней мере, в сохранившихся письмах она недвусмысленно приветствует начало их отношений: «Как я рада буду, если Вы сблизитесь с Настей! Возле нее никогда не было вполне достойного ее мужчины. И был такой, который доставил ей много душевной боли и обиды. Подойдя поближе к ее душе, Вы увидите, что такая молодая, она ранена уже и не смеет быть доверчивой. Но когда Вы узнаете ее ближе, Вы увидите также, что это душа, достойная лучшей участи, чем пропадать в глухом закоулке Воронежа за непосильным трудом. Пожалуйста, напишите, как Вы нашли мою девочку, здорова ли она, хорошо ли ей (нет ли шероховатостей отношений, которые при Настиной нервности могут стать для нее пыткой)». (Упоминаемый здесь мужчина, доставивший ей «много душевной боли и обиды» - не Куприн ли? Позже Малахиева-Мирович мимоходом скажет, что тот состоял с А.Г. «в очень дружественных отношениях»).
      Далее события развиваются более чем предсказуемо: Шестов влюбляется в Анастасию Григорьевну и делает ей предложение – к одновременному ужасу стариков Шварцманов (которые явно рассчитывали для своего первенца на лучшую партию) и Варвары Григорьевны, которая, тем временем разочаровавшись в педагогической стезе («дети меня раздражают, как никогда» etc), спешно возвращается в Киев. Далее следовала тяжелая сцена, растянувшаяся, кажется, на несколько месяцев. В поздней записи Малахиева-Мирович описывала это так:
      «Тут жизнь приготовила нам мучительнейший конфликт. Сестра полюбила человека, который любил меня, был моим женихом. Брак наш по моде того времени и по не пробудившемуся у меня темпераментному влечению рисовался мне как непременно фиктивный. Но и у меня отношение к этому человеку было настолько глубоко и для всей внутренней жизни ни с чем несравнимо важно, что “отдать” его сестре без борьбы оказалось невозможным.
      И возгорелась борьба неописуемо жестокая тем, что наши души были как одна душа, что каждый удар, наносимый другому в борьбе, отражался такой же болью, как полученный возвратно удар. В этой борьбе окончательно подорвались душевные силы сестры, расшатанные предварительно отрывом от матери, поступлением в партию, непосильной идейной нагрузкой (в 15 лет ряд решающих вопросов о личной жизни, об участии в терроре, о судьбах близких).
      Человек, из-за которого мы “боролись”, сам переживал в это время — отчасти на почве этой нашей борьбы — огромный идейный кризис. В житейской области он предоставил нам решать, кому из нас выходить за него замуж. Перед сестрой он чувствовал вину, как перед девочкой, которой “подал ложные надежды” своим чересчур внимательным и нежным отношением (я в это время была за границей и сама поручила сестру моральной опеке его). С моей стороны уязвляла и пугала этого человека неполнота моего ответа на полноту его чувства. И все это перенеслось для него в философское искание смысла жизни и в тяжелую нервную болезнь, которая привела его в одну из заграничных лечебниц и потом на целые годы за границу. Я “уступила” наконец его сестре, но он за год заграничной жизни встретился с женщиной, которая с величайшей простотой и безо всяких с обеих сторон обязательств привела его на свое ложе. Она стала его женой. Он стал крупным писателем».
      Вещественным памятником этой тяжелой истории остался псевдоним «Мирович», который приняли обе сестры: взят он, как считается, из ранних рассказов Шестова: и эта взаимная клятва над прахом побежденного чувства протянется тенью на несколько ближайших лет. Из-за скудости документальной базы мы почти ничего не знаем о внешней стороне сестринского быта: училась ли Анастасия в той же киевской приходской школе, а позже и гимназии, что и Варвара? Где они жили? В разрозненных записках упоминается, среди прочего «только что отстроенный, совсем пустой» дом в дачной местности под Киевом: чтобы отпугнуть непрошенных визитеров, сестры притворялись сумасшедшими (так судьба посылает вперед еще неочевидных вестников): распускали волосы, заворачивались в простыни и, со свечками в руках, ходили кругом по комнатам. Несколько раз Варвара Григорьевна упоминает фельдшерские курсы Кирилловской больницы, на которых училась Анастасия. Это психиатрическая больница: не лучший выбор для мечтательной медсестры с наследным религиозным исступлением в анамнезе! В своих собственных записях, которые хранились в архиве старшей сестры (ныне, вероятно, они утрачены), она говорит:
      «...Если бы в настоящее время я могла предполагать какое-нибудь серьезное общественное движение, несомненно, что я пристала бы к нему. Но такого движения нет. А в качестве фельдшерицы из Кирилловки я всегда буду чувствовать себя на краю того, что жизнь выбросит меня за борт — и в материальном, и в духовном отношении.
     ...Сердце у меня замирает, когда я слышу глухой отдаленный шум всемирной столицы (Парижа). Этот грозный шум обещает или смерть, или возрождение моим притупленным нервам, моей голове. Но если бы я даже умерла от избытка впечатлений, можно ли об этом жалеть: что это за человек, который умирает от того, что жизнь поразила его своей грандиозностью. Даже хорошо, что он умер, потому что незачем на свете жить таким тонкострунным арфам...».
      Впрочем, в Париж в этот раз вновь отправилась Варвара Григорьевна. Подробности ее второй заграничной поездки почти не сохранились (много позже она упомянет, что «жила год в Италии, под Генуей»), но хорошо известны обстоятельства ее возвращения оттуда: в Париже она познакомилась с земским врачом и либеральным публицистом, будущим (по слову Солженицына) «закланцем нашей истории» Андреем Ивановичем Шингаревым. Позже Варвара Григорьевна вспоминала: «Потянуло ли его ко мне с первой встречи так же трагически сильно, как меня к нему, не знаю. Но знаю: что-то началось. Стали видеться каждый день. Осматривали вместе музеи, Notre Dame; пригородные места. <…> В Россию решили возвращаться вместе, втроем: Андрей Иванович, его сестра Саша и я. Близость в вагоне, в тесноте создала новую, волнующую, земную тягу. Сестру, изнеженную и истеричную, уложили кое-как. Пришлось сесть тесно, прижавшись друг к другу. “Давайте спать по очереди. Вы на моем плече, а я потом на вашем. У меня есть маленькая подушечка”. Это была наша первая и последняя брачная ночь. Без поцелуев и объятий, но в глубоком слиянии душ. Слышно было, как бьется сердце, и свое, и другое, и в каждом ударе его — глубокое, трагическое счастье». Эту идиллию грубо нарушили жандармы на пограничной станции: другой парижский экскурсант, будущий большевик Смидович, дал ей в дорогу пакет с нелегальной литературой (обычная практика для пламенных революционеров). В полицейском архиве сохранился подробный протокол, хронометрирующий происшествие:
      «2 июля 1896 года, на пограничной станции Волочиск, при осмотре вещей у прибывших из-за границы, было обнаружено, что в саквояже домашней учительницы Варвары Малафеевой, между прочими вещами, находилась рукописная тетрадь с заметками противоправительственного содержания. В виду этого Малафеева была арестована и отправлена в С. Петербург. <…>
      Привлеченная к дознанию в качестве обвиняемой Варвара Малафеева объяснила, что находясь для поправления здоровья в Италии, задумала, по окончании курса лечения, осмотреть Париж. С этой целью она получила от своих знакомых рекомендательное письмо к проживавшей в Париже Варваре Васильевне Чичкиной. Познакомясь с последней, Малафеева посещала ее и встретила там некоего Петра Смидовича, который, зная хорошо Париж, сопровождал Малафееву при осмотре города. Узнав, что она вскоре собирается в Россию, Петр Смидович обратился к ней с просьбой отвезти его матери свои «исторические заметки» и передал ей довольно толстый сверток, обернутый серой бумагой и обвязанный шнурком; при этом он объяснил, что этот сверток нужно передать Начальнику станции «Лаптево» Николаевской железной дороги, для дальнейшего отправления в село Зыбино, на имя Марии Тимофеевны Смидович или же отправить заказной бандеролью из Москвы. На вопрос Малафеевой, почему он не отсылает свертка этого прямо из Парижа, Смидович сказал, что посылки часто теряются; при этой передаче Смидович спросил у Малафеевой, не привлекалась ли она ранее к политическим делам и, получив отрицательный ответ, добавил, что в таком случае ей нечего опасаться подробного осмотра на границе; письмо с адресом г-жи Смидович было, по словам Петра Смидовича, вложено в сверток. Малафеева, невдалеке от границы, желая вспомнить точный адрес г-жи Смидович, развернула сверток, но самое письмо оставила по прежнему в тетради, содержанием которой не поинтересовалась. Кроме этого свертка Смидович дал ей рекомендательное письмо к сестре своей Ольге Смидович, которую Малафеева должна была разыскать в Москве через Адресный Стол или при содействии некоей г-жи Якобсон. В Волочиске Малафеева отдала, по первому требованию, свой саквояж, нисколько не подозревая преступного содержания упомянутого свертка и на вопросы жандармского офицера изложила все приведенные обстоятельства».
      Отпустили ее почти сразу: в поздних, уже советских автобиографиях она склонна была педалировать тяготы, понесенные ею при участии в революционном движении, но в действительности все кончилось подпиской о невыезде, а вскоре дело и вовсе было прекращено. Но очевидно, что романтического настроения было уже не вернуть. Впрочем, некоторое время спустя недавний шестовский сюжет вдруг начал повторяться: Шингарев в качестве земского врача уезжает в Березовскую волость Воронежской губернии – и Анастасия Григорьевна в качестве фельдшерицы отправляется за ним. По историческим условиям мы имеем исключительно подробное представление о месте действия следующего акта драмы: дело в том, что Шингарев оставил тщательное до избыточности описание места своей службы: под заглавием «Опыт санитарно-экономического исследования вымирающей деревни» (позже просто «Вымирающая деревня») оно на некоторое время сделалось одним из либеральных бестселлеров. Воспетое там Ново-Животинное памятно нам по двум диаметрально несмежным литературным сюжетам: это вотчина Д. В. Веневитинова (раз), в усадьбе потомков которого много позже служила гувернанткой Этель Лилиан Войнич (два) в период короткого увлечения экзотическим русским бытом. «Когда дверь долго не отворялась, - писал Шингарев, - а печка еще не топлена, т.е. рано утром после ночи, воздух во многих избах бывает так плох, так зловонен и переполнен возможными испарениями людей, животных, земляного пола и грязной одежды, что у вошедшего с улицы непривычного человека захватывает дух, начинает кружиться голова и теснить в груди чуть не до обморока. Это и есть, по всей вероятности, тот сказочный «русский дух», который везде различишь, и в котором по народной поговорке «хоть топор вешай!»». – Вероятно, на этом месте кадеты начинали аплодировать и хохотать.
      Нам неизвестны в деталях подробности отношений, которые связывали прогрессивного земского врача и его фельдшерицу. Варвара Григорьевна в записках приводит несколько стихотворных строк, которые ее младшая сестра посвятила Шингареву: «Я знала, что могут такие глаза / мой дух без возврата унесть. / В них первая свежесть, ночная гроза, / в них тайна глубокая есть». Вскоре Малахиева-Мирович отправляется туда, чтобы навестить сестру – и полупотухшая было страсть вспыхивает с новой силой: «Здесь я почувствовала себя замкнутой в очарованном круге (на это я, впрочем, и ехала в Гнездиловку <правильно: Гнездилово – Л. Л.>). Здесь у царевича моего вырывались уже полупризнания, чаще в стихотворной форме. “Радость безмерная, ты ли душа моя, красная девица” — таким речитативом не раз выдавал он себя, повстречавшись со мной на дороге в больницу. Но уже мы начали избегать друг друга. Вскоре я заболела тифом. Ему пришлось каждый день навещать меня. Вот туг уже были не только взгляды. Была робкая, но все более неудержимая ласка. Я прикладывала его руку к своей щеке. Он, склонившись надо мной, дышал или шутливо дул на мои локоны». Тем дело и кончилось.
      Во второй половине 1890-х годов обе сестры печатались в киевском журнале – литературном приложении к газете «Жизнь и искусство», в редакции которого заслужили общее шутливое прозвище «Радика и Додика» - по именам сиамских девочек-близнецов из Индии, которых возили в эти годы по европейским ярмаркам (позже их хирургически разъяли, но Додика вскоре умерла от туберкулеза). Это приложение, оказавшееся в логистической библиотечной щели между газетами и журналами, довольно труднодоступно: газетный зал уверяет, что оно хранится в общем фонде, а библиотекари общего фонда кивают на отдел газет; несмотря на это, при некотором усердии разыскать его все-таки можно. Большая часть текстов напечатано там под псевдонимами, порой, впрочем, вполне прозрачными: так, Варвара Григорьевна представлена под именами «В. Малафеева», «В. М.» (так, в частности, подписаны ее обширные европейские травелоги: Италия, Цюрих, Монблан) и В. Мирович. Текстов, которые можно приписать младшей сестре, намного меньше, но один – этюд «Гусеницы», за инициалами «А. М.», - опознаваем почти бесспорно. Сюжет его таков: садовник отламывает ветку, заселенную гусеницами и растаптывает их. Среди них оказываются две разумных. Одна из них говорит другой: «Я вижу чудные сны. Я вижу сны, которые говорят мне, что с моею смертью не кончится мое существование. Я ощущаю то, чего никогда не знаю в действительности: полет. Верю в то, что оболочка, которую ношу теперь, не разрушится, но переродится». Она оказывается права: обе они становятся бабочками и летят, продолжая разговор:
      «Ты помнишь, - сказала бабочка своей сестре: - я говорила тебе о чудных снах. Они сбылись теперь. А что скажешь ты об опыте и наблюдении? Что предсказывали они тебе? Развей нам свое учение.
      - Но разве я, - ответила другая – тоже не видела этих снов? Разве не было у меня предчувствия полета еще давно, когда я ползала по земле гусеницей и не имела крыльев? Я боялась верить предчувствию, а ты верила. Вот в этом и было различие между нами».
      В 1899 году обе они переезжают в Москву. «Мы с сестрой, две жаждущие широкого русла провинциалки, не нашедшие никакого русла своим силам и творческим возможностям, явились в Москву без круга знакомств, без денег, с одним рекомендательным письмом нашего Киевского друга Ш<естова> к его другу Л<урье>».
      Вероятно, в следующем году Анастасия Григорьевна знакомится с Брюсовым. 15 января 1901 г. тот записывал в дневнике: «Анастасья Мирович как-то однажды пришла ко мне, оставила свои стихи и записку, прося дать суждение. Мне все было некогда. Так через месяц пришла она опять, застала меня. С час я беседовал с ней; одета она была очень бедно. Читала (поэтов) мало. Говорила не очень глупо».
      Упомянутая записка сохранилась в брюсовском архиве:
      «Милостивый Государь!
      Не зная Вас лично, но будучи знакомой с Вами по Вашим произведениям, я хочу попросить Вас, если у Вас найдется время, прочесть мои произведения и дать о них свой отзыв, хотя бы письмом. Мой адрес: Знаменка, дом Крюгера, кв. 21. Анастасия Григорьевна Мирович.
      Уважающая Вас А. М.».
      Брюсов, остро воодушевленный сбором репрезентативного литературного направления, берет два ее стихотворения в первый выпуск «Северных цветов». Выстроенные по таинственному ранжиру (в таких делах составитель не признавал слепого алфавита), они напечатаны между лирическими опытами А. Курсинского и П. Перцова; одна из строчек – «Тигров спящих дыханье» - запомнилась составителю; Брюсов цитировал ее в разговоре с Ремизовым два года спустя.
      Вероятно, что-то происходило между ними летом и осенью 1901 года; большая часть писем и записок Анастасии Григорьевны к Брюсову недатирована:

      «Валерий Яковлевич!
      Если свободны, зайдите сегодня (в среду) ко мне – вечером. Есть маленькое дело, а у самой нет навыка заходить к Вам. Пожалуйста.
      А. Мирович»

      Или:

      «Простите, Валерий Яковлевич, что, несмотря на полученное от Вас письмо, никак не могла остаться дома. Весь день и вечер у меня в разъездах.
      Вы интересовались моими стихами – передаю Вам их.
      Во вторник, возможно, буду в Литер<атурном> Кр<ужке>.
      Хотя боюсь утомиться. Сил немного.
      А. Мирович»

      Или:

      «Хотела бы Вас видеть. Есть маленькое дело. Завтра в 6 ч. вечера буду дома. Адрес: Кудринская площадь. Дом Молчанова. Кв. Пашутиной.
      А. Мирович»

      (внимательный читатель обратил, конечно, внимание на смену адреса).
      Возможно, к этой же осени относится записка, на которой проставлена только дата – 16 сентября – но нет года:

      «Сентября 16-го

      Такое тяжелое чувство у меня осталось от вчерашних Ваших вопросов и догадок, что я не хотела бы видеть Вас.
      Вы добры и ласковы, но я не люблю, когда меня слишком понимают.
      Рукописи могут остаться у Вас. Они не нужны мне.
      А. Мирович»

      В том же сентябре Брюсов делает в дневнике вторую запись, касающуюся нашей героини:

      «Видал я Анастасью Мирович. Живет бедно, втроем с двумя подругами. Некрасива и неловка. Но она очень современна. Ее мысль направлена на заветнейшие тайны наших дней. Мы говорили (долго, целые часы) о том, что страшно, о том, что все страшно, везде ужас и тайна. Она чувствует это более, чем все, кто много говорит и пишет об этом. Я сказал ей о смерти Ореуса. Она испугалась, задрожала, заплакала. Она любила его? По ее словам, она видела его всего 3—4 раза в жизни. Он одобрял ее драму «Морская легенда»» (Ореус – настоящая фамилия И. И. Коневского, утонувшего 8 июля. Драма нам неизвестна).

      Той же осенью они встречаются еще как минимум один раз: 20 октября 1901 года Мирович отправляет Брюсову записку:

      «Меня можно застать дома почти каждый день от 6-ти часов.
      Я была бы очень благодарна Вам, если бы Вы нашли возможность дать мне прочесть рукописи Добролюбова. Хотела сама зайти к Вам с этой целью, но стеснялась.
      А. Мирович»

      Рядом в архивной единице (что не всегда имеет датирующее значение) лежит послание, заканчивающее, по всей вероятности, этот этап их общения:

      «Письмо Ваше понравилось мне цельностью настроения.
      Но очевидно оно было написано не по моему адресу. Нет ничего более чуждого моей натуры, чем то настроение, которым проникнуты Ваши стихи (хотя, может быть, сама я произвожу другое впечатление). Я слишком люблю Данте.
      Я не вижу необходимости уверять Вас, что грех любить не должно. Вы любите, значит Вам так и подобает. Хочу поблагодарить Вас за то, что Вы так сильно и безжалостно двинули мою душу в ту сторону, куда сама она идти не решалась. Я более не нуждаюсь в Вас.
      Если опять случайность сведет нас, мне кажется, мы встретимся как люди, ничем друг друга не обидевшие.
      А. Мирович».

      Возможно, какая-то тень романтического чувства (которую мы обязаны предполагать, исходя из приведенного выше брюсовского стихотворения) действительно между ними промелькнула: по крайней мере, старшая сестра предприняла в их отношении традиционные меры. В архиве Брюсова сохранилась ее недатированная записка:

      «Недели две тому назад Аким Львович передал Вам мои стих<отворения>. Будьте добры, если прочли их, сообщите мне о результате. Кроме того – я вообще хотела бы повидаться с Вами. Если найдется свободный час – сообщите, когда можете принять меня.
      В. Мирович-Малафеева.

      Новинский бул.
      Д. Молчанова
      Кв. Пашутиной»

      Аким Львович – Волынский (Флексер), приезжавший в Москву в ноябре 1901 г.; по всей вероятности, тогда же он и передал Брюсову стихи Варвары Григорьевны: таким образом, записку можно отнести к концу ноября – началу декабря (в той же архивной единице, но отъединенно, хранится конверт с почтовым штемпелем 2 декабря 1901 года: возможно, в нем она и покоилась). Впрочем, продолжения этот сюжет не имел: на следующем (и последнем) письме Малахиевой-Мирович, присланном около 1903 г., Брюсов сделал пометку «Варвара Мирович, сестра Анастасии». Примечательно, что в 1901 году адрес сестер совпадает.
      О биографии самой Анастасии периода 1901 – 1902 годов мы знаем чрезвычайно мало. В «Северных цветах» на 1902 год помещены три ее новых стихотворения и два прозаических этюда: «Ящерицы» и «Эльза»; под второй из них сделана загадочная пометка «Villa Camille» - значит ли это, что она побывала где-то за границей? Между тем, ее стихи и проза не остались незамеченными: так, Блок, внимательнейший читатель первых «Северных цветов», отметил на полях ее стихотворение из первого выпуска (наряду с драмой З. Гиппиус и стихами Брюсова). С той же Гиппиус сравнивал ее и не слишком доброжелательный критик, А. Смирнов (Треплев): «К чести г-жи Гиппиус должно признать, что ее «небесные слова», действительно, небесно чисты, не отдают дурным запахом и не заключают ничего кладбищенского. Таковы же вещицы г-жи Анастасии Мирович, занимающейся красивым рукодельем из пестро окрашенных слов». Весной 1902 года Брюсов поневоле должен был вспомнить о ней, получив записку с просьбой о гонораре за «Северные цветы»: препровождая ее компаньону по изданию, он сардонически замечал: «Мы забыли, увлекшись дешифрацией майевских письмен, о делах. Письмо прилагаемое напоминает. Сей девице т.е. им двоим я передам причитающееся. Но как быть с остальными». При поступлении этого письма на архивное хранение, в музейной инвентарной книге было сделано примечание: «С вложенной в письмо запиской А. Мирович»: ныне записка утрачена, либо отъединена и хранится где-то среди неопознанных бумаг. Зато сохранилось последнее ее письмо:

      «6 августа 1902

      Мне жаль, что наше знакомство так странно оборвалось, благодаря моему нездоровью.
      Я, положим, часто бываю с Вами, потому что на столе у меня Ваши стихи. Столько роскошного разнообразия в настроениях не дал, вероятно, ни один поэт, но это разнообразие повредило чему-то единому, тому душевному синтезу, который свойственен человеку и который я ценю в человеке. Вот почему мне грустно, когда я открываю Ваши стихи.
      Но ведь Вы же знаете, что Вам все простится – не мною, - а на тех весах, которые, я верю, скрыты за гранью нашего понимания и откуда получаем мы только извещения: простилось ли, нет ли. Я была у Вас – не знаю, говорила ли Вам прислуга. Я видела у Вас на столе конверт с пейзажем Венеции.
      Вы были там?
      Вы видели море?
      Если хотите написать мне – я Вам оставляю адрес: Станция Молоди по Курской ж.д. Мещерская больница. Терапевтическое отделение. Для меня.
      Нужно написать: фельдшерице. Иначе не найдут меня здесь.
      В человеке слишком много протестующего начала. Зачем оно?
      Боже! Кто захотел этой мировой трагедии. Если бы все люди были созданы по образу Авеля – пастбища и цветники покрыли бы всю землю.
      А. Мирович».

Окончание – здесь::::
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 40 comments