lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ВУЛКАН ФОГУ (КАБО-ВЕРДЕ). Начало.

      16 января 1832 года английский десятипушечный бриг «Бигль» бросил якорь у главного из Островов Зеленого мыса. Темные, обрывистые, выжженные солнцем берега показались бы главному его пассажиру, натуралисту Чарльзу Дарвину, вовсе неприветливыми, если бы не два обстоятельства: во-первых, это было первое место, посещенное им после отбытия из Девона (на Тенерифе их предусмотрительно не пустили, объявив заразными), а, во-вторых, что-то особенное почудилось ему в этом нарочито отстраненном пейзаже – так что хмуро начатый абзац заканчивается вдруг каким-то невольным вальсированием: «едва ли человек, только что побывавший в роще из кокосовых пальм, куда попал прямо с моря, и притом впервые в жизни, может судить о чем-либо, – настолько он полон переживаемым счастьем». Двадцать один год спустя, в таких же январских числах, но 1853 года, на место, успевшее остыть после «Бигля», припарковался невезучий, но быстрый русский пятидесятипушечный фрегат «Паллада», содержащий в составе своего обширного экипажа писателя И. Гончарова. Каждый, кто помнит его, явленную в романах, какую-то демонстративную невосприимчивость к живой природе, может предположить, что остров Сантьяго ему не понравится – и будет совершенно прав: «Как все это вместе взятое печально, скудно, голо, опалено!». За короткий визит он успел осудить местных жителей за недостаточную смуглость («Уж если быть черным, так черным, как уголь, чтоб кожа лоснилась, как хорошо вычищенный сапог. В этом еще есть если не красота, так оригинальность. А эти бледно-черные, матовые тела неприятны на вид»), праздность, внешнее безобразие, разврат и меркантильность; приобрести вволю апельсинов, тщетно поохотиться за морской черепахой и – чертов увалень! - наступить на зеленого попугайчика. В тот же вечер «Паллада» отплыла; шепот облегчения пронесся над островом. Еще через 165 лет на тот же самый остров ступил автор этих строк. Изменилось немногое: цепь невысоких гор так же уходила за горизонт, кокосовые пальмы приветственно помахивали листьями, черепаха (вероятно, та же самая) привычно удалялась за кулисы, но только попугайчики куда-то пропали: либо телепень придавил последнего, либо, в соответствии с учением позапрошлого визитера они все-таки научились опасаться чистой насыщенной русской речи.
      Будущий читатель шестого тома нашей с Ишмаэлем переписки, очевидно, сможет установить с точностью до дня, когда мы впервые заговорили об Островах Зеленого мыса, ныне называющихся Кабо-Верде (примерно то же самое, но по-португальски). По разным причинам (перечислять которые было бы скучно, а вспоминать малоприятно) в этом году не получилось отправиться в становящуюся уже традиционной поездку в Южную Америку, между тем потребность в добром походе на хорошую гору делалась все ощутимее. Горная Европа, понятное дело, в первых числах апреля была вся еще засыпана снегом, Азию надо было готовить заранее, а вот Африка годилась в самый раз: тепло, сравнительно недалеко лететь и очень интересно побывать. Собственно, с детских лет, впервые прочитав Даррелла, я твердо понял, что жизнь мне сделается не мила, если я рано или поздно не доберусь до черного континента. Из щедрого богатства африканских гор мне сразу приглянулся вулкан Фогу (2829), возвышающийся над одним из восемнадцати островов архипелага. С практической точки зрения он был почти идеален: поход на него обещал быть достаточно спортивным, но без изнеможения; логистика была вполне приемлема (с ним работало несколько местных гидов), ну а сам по себе вулкан – это всегда красиво и интересно. Дополнительный шарм придает Фогу скверный характер: с известной регулярностью он переходит от фазы «скрытое ворчание» к этапу «злобное рычание» и не на шутку извергается, заставляя местных жителей с усталым вздохом собирать пожитки и мчаться наперегонки с потоками лавы к спасительному океану. Последний раз он проделывал это три с половиной года назад, когда по этому случаю был закрыт местный аэропорт и объявлена полная эвакуация (сочетание, показавшееся мне отчасти нелогичным) – и весь интернет заполнен роликами, на которых несчастные поселяне терпеливо ждут рейса на большую землю на фоне мощного столба из пламя и света (как сказал бы покойный Лермонтов).
      Ишмаэлю я, впрочем, все это рассказывать не стал, а просто предложил, как говорят в некоторых средах, нить маршрута: встреча в Лиссабоне, перелет в Прайю (столицу, расположенную на главном острове), разминочное восхождение на самую высокую точку острова Сантьяго, перелет на живопырке местных авиалиний на остров Фогу, прогулка на Фогу, возвращение тем же маршрутом. Страшно вообразить, какого расхода почтовой бумаги и скольких визитов в представительства авиакомпаний стоил бы такой маршрут еще несчастные двадцать лет назад! Мне же на все мероприятие потребовалось буквально несколько часов, большая часть которых ушла на ожидание ответа от горного гида. Чуть сложнее обычного было раздобыть машину для поездок по острову: международные агентства там не работают (теоретически присутствует Hertz, но скорее в качестве декларации, чем реального представительства), так что пришлось списываться с местными умельцами, пообещавшими нам французский автомобиль Renault Duster: вряд ли бы я, признаться, когда-нибудь выбрал такое по собственной воле, но капризничать не приходилось. Таким образом наладилось все как-то невероятно быстро: билеты были куплены (в том числе и на местного летуна с острова на остров), гостиницы заказаны, гид предупрежден, автомобиль забронирован – как будто речь шла не о восхождении на действующий африканский вулкан, а о выходных в Австрии. «Не к добру», - думалось мне чрезвычайно промозглым московским апрельским утром, когда такси везло меня в Шереметьево.
      Впрочем, сучки и задоринки начались почти сразу: по семейному делу я хотел по пути в Португалию завернуть в немецкий Тюбинген, хоть это несколько и замедляло крепко сработанное расписание. Рейс «Аэрофлота» в Штутгарт, чьим прилежным пользователем я состою с недавних пор, для аэропорта прибытия – сущий пасынок. Прилетает он всегда отдельно от других, требующих паспортного контроля, так что таможенники, не боясь случайно зашибить ни в чем не повинного туриста из иных стран, глумятся над нами в свое удовольствие, растягивая паспортный контроль до совершенно нелепых пределов (в то же самое время их коллеги, например, в Мюнхене, тратят ровно по пяти секунд на пассажира). Мне, само собой, это не слишком действует на нервы: в Германию меня никто не звал, так что никаких претензий к ним быть у меня не может, – но наблюдать за их маневрами мне довольно любопытно. «А что случилось с вашим паспортом?», - спрашивал меня немец. «Ничего», - отвечал я (потому что и вправду ничего). «Хорошо». Трижды мы пытались снять у меня отпечатки пальцев – и каждый раз по его тревожному лицу проходили какие-то облака эмоций. «Вы надолго в Германию?». «На один день». Тут он позвал коллегу. Очередь сзади меня думала то же, что думает любая русская очередь, заметив повышенное внимание властей (любых) к индивидууму (любому): «конокрада в участок повели». «Что случилось с вашим паспортом?». «Он у вас в руках», - сменил я реплику и это, как в ролевой игре, вдруг помогло: щелчок волшебной печати (в качестве прощальной пакости – ровно посередине одной из последних чистых страниц в паспорте) – и вот уже, сцапав баул и успокоив нервы несколькими глотками газировки, я медленно бреду к остановке метрополитена.
      На следующий день пришлось выехать довольно рано: из Штутгарта в Лиссабон существует прямой рейс, но он обременен двумя недостатками: с одной стороны, он отправляется часа в четыре, так что на португальскую стыковку остается всего ничего и при малейшей накладке багаж рискует не пересесть; с другой – как раз за две недели до моего приезда шумно обсуждалась его отмена: второй пилот сильно подгулял и к полету его не допустили, а, напротив, отправили в кутузку. Поэтому я решил доехать до Франкфурта и лететь оттуда, выгадав таким образом несколько часов на прогулку по высоко ценимому мною Лиссабону.
      От уездного Тюбингена до областного Штутгарта регулярно ходят красивые двухэтажные электрички; вскарабкавшись на второй этаж (что неразумно из-за багажа, но весьма предусмотрительно с точки зрения пейзажей), я устроился поудобнее в полупустом вагоне, разложил листы с корректурой и погрузился в работу. Впрочем, проплывавшее за окном нравилось мне больше, так что укоры совести были тщетны: март и апрель – лучшее время и в России, и в средней Европе: снег уже сошел, облитые солнцем холмы начинают зеленеть, но поля темны и деревья стоят пока лишь с набухшими почками, не решаясь отдать свои, по слову И. Карамазова, «клейкие листочки» в необратимую власть возможного мороза. В Штутгарте надобно было пересесть с местного на межобластной; европейские железнодорожные агрегаторы, оптимистично смотря на прыть и умственные способности пользователя, не гнушаются отвести на эту операцию три-четыре минуты, но я, старый реалист, выбрал вариант с семнадцатью и то еле успел: на вокзале идет хронический ремонт, двоюродный брат наших, с завыванием дрели, стаккато отбойного молотка и нежным немецким речитативом дамочки, объявляющей об отмене, отмене, отмене всех на свете поездов. Впрочем, пропетляв между разрушителями, я нашел-таки свой Гамбургский (как будто он не поезд, а счет), обещавший по пути высадить меня во франкфуртском аэропорту.
      У меня с немецкими дорогами есть давняя тяжба, бесконечная пря: они пытаются вынудить меня бронировать место заранее, а я, напротив, от этого всячески уклоняюсь (если честно – просто не знаю, как это делать в автомате). Поэтому, войдя в поезд дальнего следования, я обычно вижу череду бумажек (а в более продвинутых экземплярах – электронных объявлений), сообщающих, что место такое-то зарезервировано гражданином, следующим туда-то – и в толпе таких же экономных и/или недоумков вынужден искать те немногие места, что свободны от этих предуведомлений. Здесь мне повезло довольно быстро, так что я почти сразу приткнул баул и уселся сам – и примерно через час выходил уже на железнодорожной станции при франкфуртском Flughafen’е . Мне приходилось бывать во многих крупных европейских аэропортах, от Мадрида до Цюриха, но даже по сравнению с ними этот представляется совершенным монстром: стоит только сказать, что стойка регистрации рейса португальских авиалиний имела номер из шестой, кажется, сотни. Несмотря на устрашающие размеры, устроено там все разумно и логично – только очень уж значительные переходы между этапами. Впрочем, не все: опасаясь, что до законного моего бизнес-лаунжа пешего хода окажется не меньше часа (что вполне можно было предположить, экстраполируя остальные масштабы), я решил не коротать время там, а, презрев все прочие нужды пошлой роскоши, подзарядить телефон непосредственно у нужного гейта, где обнаружил полное отсутствие электрических розеток. Предприняв небольшое расследование, я нашел, наконец, одну, предназначенную, вероятно, для уборщицкого пылесоса и, соорудив наскоро походный бивак, уселся на пол, пристыковав к ней изнемогающий от голода аппарат; легкое социальное неудобство было компенсировано необычным и красивым ракурсом взгляда сквозь чисто намытое окно, куда немедленно, как в «Сорочинской ярмарке», всунулась исполинская тупая морда Боинга.
      Согласно каким-то мировым или локальным законам, при каждом рейсе, длящемся более трех часов, пассажирам обязаны подавать обед, что авиакомпаниям, само собой, не по душе. Поэтому во всех пограничных случаях (а внутри Европы продолжительных рейсов не так-то много) в расписании хладнокровно пишут 2 ч. 55 м., пилоту предлагают посильнее давить на газ, а сами спокойно обходятся бутербродиком. Это горе хорошо было бы залить вином, тем более что португальцы славятся не только дряхлостью своих самолетов (средний возраст по официальным данным – 17 лет, но нам подали совершеннолетний по всем законам экземпляр 1997 г.р.), но и отличным выбором напитков, - но вечером в далекой Африке мне предстояло водить машину, так что полет был для меня безалкогольным. От огорчения я немедленно заснул: почему-то снилось мне, что мы летим между деревьями – не при посадке и не оттого, что что-то пошло не так, а вполне естественно, плавно, как большая летучая мышь – например, охотясь за фазанами. Из мира грез меня извлекла стюардесса (созданная, между прочим, природой для того, чтобы в этот мир, напротив, погружать), управлявшая волшебной тележкой. Я мрачно попросил диетическую колу. Она, усмехнувшись, налила мне стаканчик и с полупоклоном вручила бутерброд. Если бы мы и правда летели в лесу, я бы его сразу и покрошил в окошко птицам, а так пришлось некоторое время его созерцать, размышляя о тщете всего сущего. Милосердный сон не возвращался, но и работать не хотелось: я открыл роман Сальникова (кстати сказать, превосходный) и он увлек меня до такой степени, что я едва не пропустил свою любимую забаву – смотреть, как самолет идет на посадку в самом центре Лиссабона, чуть не лавируя между домами, так что ты видишь не только сами здания, но и отдельно – выражения лиц тех, кто высыпал на балконы и следит за твоими эволюциями. В следующий раз попробую помахать им рукой и посмотреть, что будет. Бац! – и самолет уже катится, стариковски поскрипывая, по лиссабонской полосе.
      Мой багаж был сразу отряжен в Африку, а летел я внутри шенгенской зоны, отчего формальностей у меня было как у пассажира автобуса, то есть никаких. До следующего рейса было чуть больше пяти часов, провести которые в здании аэропорта было бы непростительной глупостью, так что я решил добраться до реки, прогуляться по берегу, съесть тарелку жареной рыбы и, может быть, еще немного поработать, сидя на какой-нибудь прибрежной лавочке. В таких случаях излишняя детализация маршрута лишь во вред всему предприятию – важно подобраться поближе, а дальше сердце, скооперировавшись с желудком, выведет уже точно на цель, так что я, быстро припомнив тонкости управления билетным автоматом, купил себе цветастенькую карточку метро, пополнил ее скромной суммой и устремился в путь. Вагон был еще недостаточно многолюден, чтобы появились мои любимые герои: джентльмен с сидящей у него на плече маленькой собачкой, собирающей мзду с пассажиров; возможно, впрочем, ближе к центру, они и удостоили его своим посещением, но я вышел на одной из ближайших станций и, сориентировавшись по солнцу, пошел в сторону полноводной Тежу. Этот непарадный район Лиссабона не отвлекает ни архитектурой, ни историей (за отсутствием таковых), демонстрируя взамен дух города в дистиллированном виде: колченогая овчарка с подпалинами, старательно несущая в зубах розовый мяч, с трудом поспешая за увлеченной парой хозяек; рачительный нищий, присоединяющий картонку к своему скарбу (как же она окажется кстати, когда пора будет обустраивать ночлег!), темнокожие дети, спорящие у футбольных ворот – и сильный ароматный ветер, налетающий с реки.
      Манимый видением рыбы, я шел к воде, лишь у самой цели поняв, что внутренний компас мой отклонила аномалия почище северного полюса: нацеленный на морских обитателей, он привел меня прямиком к лиссабонскому океанариуму, естественно, крупнейшему в Европе. Покорствуя судьбе, я приобрел билетик и отправился внутрь. Любопытно, что рыбу как раз подавали в тамошнем кафе, но это показалось мне отчего-то неспортивным: с одной стороны, вряд ли гурману придет в голову отправляться в зоопарк за стейком из крокодила, но с другой – виделся в этом оскорбительный отсвет гнусного обычая самому выбирать в ресторанном аквариуме свое живое и еще трепещущее будущее блюдо. «Увольте-с», - прошипел я мысленно поварам (хоть чувство голода и делалось порою нестерпимым) и пошел обозревать обитателей морских глубин.
      «Все хорошие океанариумы похожи друг на друга», - как сказал кто-то из крупных ихтиологов прошлого: каждая из тупых, зубастых, острых, насмешливых или вытянутых в трубочку чешуйчатых морд кажется смутно знакомой, кроме, быть может, особенных моих любимцев – морских коньков, которые в португальском исполнении выглядят настолько меланхолическими, что буквально клонятся на подводном ветру, то и дело прикладываясь набок на ближайшую актинию. Из особенных изобретений здесь есть специальный охлаждаемый вольер с пластами сочащегося влагой льда, где, нахохлившись, проводят свои дни некрупные пингвины, а в каменистом бассейне в самом углу полеживает нерпа, иронически оглядывающая посетителей.
      Выйдя из океанариума, я был подхвачен негустой, но решительной толпой и, повинуясь традиции, поплелся в сторону местной канатной дороги, где судьба в назидание подсунула мне кабинку номер 13. Ветер, естественно, немедленно посвежел: шумно перекатываясь с боку на бок, несчастливая моя гондола медленно ползла над живописным берегом Тежу, громко похрустывая в те (не слишком и редкие) моменты, когда канат, становящийся на вид все менее прочным, перетекал через крепления очередного столба. Справа простиралась неспокойная река, остров (или берег) за ней, гигантский вантовый мост с застывшей на нем автомобильной пробкой; слева – зеленый парк, череда одноэтажных служб – и дальше город, уходящий за горизонт. Встречные гондолы по большей части были пусты (середина буднего дня) – лишь в одной маленький мальчик явно пытался привлечь мое внимание к чему-то, связанному с моей кабинкой («глядите, кабальеро, что за трещина») – или просто рассчитывал на кросскультурный диалог. Я вяло ему помахал. Впрочем, путешествие закончилось благополучно.
      Там, куда принесла меня эта тревожная капсула, хватало предприятий питания, но все они были как на подбор закрыты: сиесту здесь блюдут строго, так что гастрономические планы поневоле отложились до аэропорта. Посидев на берегу и полюбовавшись гуляющими вдоль берега собаками, я отправился обратно – и, как оказалось, вовремя: как раз достаточно для того, чтобы, не торопясь, пройти очередной досмотр и вкусить местной bacalao, то бишь трески с удивительной судьбой. Всегда меня изумляло (и не перестает до сих пор), как средневековая логистика обеспечивала эту феноменальную трансконтинентальную индустрию – когда рыба, выловленная и засоленная на самом севере Норвегии и доставленная кружным морским путем на самый юг Европы, сохраняла конкурентоспособность среди прирожденных моряков и рыболовов, живущих на берегу довольно щедрых вод. Но история и действительность именно такова.
      Женевский рейс (везущий в своем чреве, среди прочего, высокочтимого Ишмаэля) запаздывал, но, чтобы я не волновался, наш тоже отложили. Укрывшись за корректурой, я разглядывал своих будущих попутчиков, по преимуществу кабо-вердианцев. Из-за прихотливой истории архипелага в них смешано несколько разных рас, подвижность пропорции которых делает невозможным разговор об общем типе: в массе своей они привлекательны и темнокожи – маловато для словесного портрета! Впрочем, завидный стоицизм, с которым они встречали весть о задержке рейса, явно свидетельствовал в их пользу (в европейской толпе кто-то – да хоть я сам! - уже поглядывал бы на часы, смутно вздыхая). Наконец, женевская делегация пополнила собой толпу ожидающих, а там и нас стали постепенно запускать вовнутрь. Стемнело. Странная апатия нахлынула на меня – как если бы Алиса, прыгнувшая в кроличью нору, узнала, что лететь ей до кучи валежника еще четыре часа минимум. Собственно, по-алисиному я и поступил, задремав («летучие кошки, мыши на крыше») – и проснулся уже оттого, что самолетик наш, слегка колеблемый свежим бризом, примеривался к полосе острова Сантьяго.
      Немногочисленные русские путешественники, добиравшиеся до этих мест, описывали выдачу местной визы диаметрально противоположными словами: иным она доставалась и вовсе бесплатно, а кому-то, напротив, стоила чуть ли не сорок долларов. В действительности процесс ее получения немного утомителен, но вполне прост: по прибытию пассажир становится в крайнюю левую очередь («Иные»). Рано или поздно он добирается до будки, где сидит специально обученный джентльмен, который листает ваш паспорт, спрашивает, на сколько дней пребывания вы рассчитываете и вежливо просит 25 евро. После этого, получив искомое, он делает в вашем паспорте соответствующий оттиск, даруя вам тридцать дней свободного пребывания: на этом формальности закончены. Подхватив заждавшийся багаж, мы вышли в африканскую ночь. Пригнавший автомобиль Лепорелло (умудрившийся, кстати, сделать в моей простой фамилии две ошибки) с вздохом облегчения передал мне ключи и предложил показать дорогу к отелю. Я этого, признаться, не люблю, предпочитая навигаторы: отчего-то в каждом таком провожатом просыпается инстинкт преследуемого, отчего он начинает жать на газ и с характерным звуком, не включая сигнала, поворачивать в темные переулки в управляемом заносе. Собственно, я не прочь – но он-то едет на прикатанной своей машине, а я на той, что увидел впервые в жизни... впрочем, к пятому километру я уже освоился, так что мы прекрасно поиграли в казаков-разбойников на темных улицах Прайи, не без рисовки финишировав перед воротами отеля.

(окончание здесь)
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments