lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

МНОГОГРАННИК (окончание)

Начало – здесь.

      В декабре 2017 года книга появилась в каталоге одного из хороших петербургских антиквариев: «Многогранник (с автографом Барановского Ф.) Обложка работы Виктора Горина. Стеклография Баку 1927 г. 30 с. Мягкий переплет <так!>. Уменьшенный формат». Я немедленно заказал ее и погрузился в нетерпеливое ожидание. Спустя несколько дней книга была у меня.





Инскрипт «Вите, как объект для ругания. Ф. Барановский», вероятно, адресован В. Мануйлову.







      Удивительно, но все косвенные свидетельства, предшествовавшие встрече со сборником, подтвердились: книга была действительно выпущена стеклографическим способом, представляла собой альманах и была составлена из произведений пяти авторов – Ф. Барановского, А. Бугославского, В. Витковича, В. Горина (выступившего заодно как художник книги) и С. Эрлиха. За гранью предварительных описаний оказалась чрезвычайная зависимость текстов и архитектуры книги от другой (не считая ивановского кружка) мощной литературной силы Баку 1920-х годов. Я, конечно, говорю о футуристах. В принципе, все устройство «Многогранника» представляет собой сплошной оммаж футуристическому книгоизданию 1910 – 1920-х годов. Характерно, что из приемов и технологий авангардной книги издатели «Многогранника» заимствовали лишь более архаичную часть, а хронологически близкими к ним тифлисско-бакинскими новациями в основном пренебрегли. Не останавливаясь подробнее на этом вопросе, попробую кратко это пояснить.
      Собственно говоря, все футуристические открытия в полиграфической области сводятся к семи приемам:
      1) выбор необычной бумаги или материала для книги / обложки (обои, холст);
      2) использование необычных и несочетаемых в обычной практике шрифтов;
      3) рукописный литографированный или стеклографированный шрифт;
      4) использование наборных штампов;
      5) использование оригинальных коллажей или аппликаций;
      6) необычная форма книги;
      7) использование литографированных / выполненных линогравюрой иллюстраций.
      Значительная часть этих технологий в отдельности использовалась и вне футуристической практики – так, например, весьма распространенный тип издания –лекционный курс, выпущенный стеклографией со студенческих рукописных конспектов. Но взятые в комплексе (как правило, в рамках одной книги используются 2-3 приема) и пущенные на аранжировку неклассических стихов (реже – прозы) они образуют с текстом единый эстетический комплекс. Так вот, «Многогранник» использует лишь приемы, опробованные при самом рождении русской футуристической книги – стеклографированный оттиск рукописного текста, исполненный разными почерками – плюс кубистическая рисованная обложка. Любопытно, что буквально через несколько месяцев сам основоположник-Крученых вернется к серийному производству книг именно в такой наполовину облегченной манере, запустив в 1928 году серию «Неизданный Хлебников».


      Вот библиографическое описание сборника.

Многогранник. [На обороте титульного листа:] Азлит 532. Тираж 500. Стеклография А. Г. У. Обложка работы Виктора Горина. <Баку. 1927>. – 32 с.

<Оглавление>. С. 3.
[Выстроено как перечень рубрик: «Передовица», «На литературном ф.», «Наши предложения» и др.]

Грани. С. 5.
[Перечислены пять авторов альманаха]

Бугославский А. Даль-Мы. Поэма о Ленине («Толпа земная…»). С. 6 – 9.

На литературном фронте.

Ф. Б<арановский>. Поэт и песня («Когда песня…»). С. 9 – 11.

Наше предложение.

Эрлих С. Докладная записка. С. 10.

У станков и вышек.

Горин Виктор. Биби-Эйбатская ночь («Ночь. Гавань звезд…»). С. 12 – 13.
Барановский Ф. Сураханы вечером («В воздухе – коричневый запах нефти…»). С. 14 – 15.
Горин Виктор. Машинная любовь. (« В прядях дыма жирной сажи…») С. 15 – 16.

Вести из деревни.

Эрлих С. Вечера («Вечера… Хмельные, вечера вы!..» С. 16 – 17.

Борьба с проституцией.

Бугославский А. Там, где… («Там, где плесень весен…»). С. 17 – 19.

Краеведение.

Горин Виктор. Апшеронский ярус («Затемнело нефтью – лунью газолинной…»). С. 20.

Археология

Барановский Ф. Из 1001 ночи (арабески) («Во дворце из павлиньих перьев…»). С. 21 – 22.

Наука и техника.

Виткович Виктор. Антитоскин («Сегодня мысли режутся кулонами…»). С. 22 – 23.

По и над Улицами.

Эрлих С. Баку в норд («Напыжился, затих и вдруг воспрянул…»). С. 23 – 24.

Обо всем понемногу.

Бугославский А. I-ый куб квадратов («Настоящее нас…»). С. 25 – 26.

Зрелища.

Виткович В. Малайский танец («Крышки роялей…»). С. 26.

Происшествия.

Виткович В. Аферист («Каменела улица в обводах тротуаров…»). С. 27 – 28.

Погода.

Эрлих С. Ветер («Обглодали улицы начисто…»). С. 29.

Извещенье о смерти.

Виткович В. Губы («Грудые прут…»). С. 30.

[На спинке обложки:] 40 к. Издательство Д<етской> К<омиссии> при Б<акинском> С<овете>. Баку. 1927.


* * *

      Парадоксальным образом, несмотря на сугубую неизвестность самого издания, почти каждый из пяти его вкладчиков оставил след в тех или иных летописях.

      Александр Михайлович Бугославский был студентом Московского университета (его полицейское дело, хранящееся в ГАРФ31, надеюсь, будет мне со временем выдано). В 1918 г. участвовал в томской газете «Звенья», издававшейся под маркой «союз социалистической молодёжи Томска и Судженских копей». Всего вышло три номера32; в Москве нашелся один из них. В этом номере Бугославский представлен тремя стихотворениями (среди которых – мощно звучащий монументальный пацифистский верлибр «Слово жизни») и двумя критическими очерками (впрочем, они подписаны инициалами, так что атрибуция условна). В Томске он, судя по всему, прожил несколько лет – так что даже удостоился беглого упоминания в местной энциклопедии, которая, впрочем, безосновательно величает его Богуславским33. Здесь же он выпустил в 1922 году единственную книгу стихов «Переклич» (любопытно, что ровно в том же году И. Ерошин издает в Новониколаевске свой почти синонимичный «Переклик»). По пометам под стихами выясняются две промежуточные точки между томскими эпизодами: в сентябре 1920 г. Бугославский в ВЛД (Владивосток?), в апреле – в Уссурийске. Стихи мало чем отличаются от других, что замерзшими руками и дурными чернилами царапали в эти годы в полевых блокнотах образованные молодые люди от Урала до Тихого океана:

      У ног ликующей вакханки
      ползут окровавленные танки,
      в железной страсти
      разевая
      гремящие пасти…
      и белые ноги целуют
      исступленно нежно-пьяно.
      в руинный уют
      прут
      цветы
      бледными ликами
      шумно сверкая.
      в жерлах орудий
      песни муки поют
      трупный запах
      мечется зловещими криками и т.д.

      Вероятно, на Дальнем Востоке он был знаком с кем-то из местных футуристов34: по крайней мере, в ближайшие годы он повторил типичный для них маршрут. В 1923 году он печатает рассказ в московском сборнике под грифом «Всероссийского пролеткульта»35, но в Москве не задерживается и вскоре оказывается в Баку.
      «Нашей живой легендой был Бугославский. Тоже дервиш, спал в совершенно пустой комнатке на полу, всюду, как у Хлебникова, валялись рукописи, чернильница его кочевала по полу, приходилось быть настороже, чтоб не наступить. За несколько лет до того состоял в сибирской группе футуристов вместе с Асеевым и Чужаком, это создало вокруг него ореол: к нему шли все, кто тянулся к самовитому слову, люди разных возрастов, профессий, взглядов на жизнь. Каждый день он «выдавал» по стихотворению, а в свободное время вырезал ножичком экслибрисы: романтическое воспоминание о рыцарских гербах, укороченное эпохой до мальчишеского развлечения и вместе с детством возведенное в ранг поэзии. Вся поэзия была игрой в слова!
      Зарабатывать деньги Саша считал для себя зазорным, царственно принимал все ото всех: разумелось, он поэт, и мы должны о нем заботиться, мы, подразумевалось, живем его заемным светом. Оглядываясь назад, вижу — поэтом он не был, сердце не участвовало в его стихах: холодные версификации! Да и в юности стихи его, признаться, не исторгали у меня возгласов восхищения. Однако какое это имело значение! До настоящих «Лефов» нам было как до Сатурна. Один лишь Бугославский среди нас хоть одним пальцем принадлежал к их великому братству и в то же время оставался для нас Сашей, хоть было ему около сорока; а на вид и того больше: глубокие складки бороздили щеки, придавая лицу сардоническое выражение»36.

      Практически ничего не известно о С. Эрлихе за исключением того, что он работал в типографии «Бакинский рабочий» и «баловался стишками»37.

      Напротив, биография Виктора Афанасьевича Горина (1900 – 1971) известна в деталях, но благодаря не литературе, а науке (впоследствии он сделался знаменитым геологом). Он родился в семье моряка, который работал на нефтеналивных судах, курсировавших между Баку и Астраханью. В 1921 г. поступил в Азербайджанский Политехнический институт; еще будучи студентом, подвизался на промыслах объединения Азнефть. По окончании института стал старшим геологом на месторождении Биби-Эйбат38. Других его поэтических опытов, за исключением помещенных в «Многограннике», мы не знаем.

      Виктор Станиславович Виткович (1908 – 1983), последний из вкладчиков альманаха и один из главных наших информантов, тоже весьма известен. Родился в Женеве; сын профессиональных революционеров. Потеряв родителей около 1920 года, сделался беспризорником; добирался из Одессы в Екатеринбург к сестре, дочери отца от первого брака. (Между прочем, сестра эта – Валерия Станиславовна Виткович, в замужестве Затеплинская (1896 или 1897 – 1959), гимназическая подруга Ольги Бессарабовой, адресат стихотворения В. Г. Малахиевой-Мирович и вообще лицо, не чуждое литературе39. Вместе с семьей сестры перебирается в Ташкент, где заканчивает школу; позже поступает в бакинский университет на общественно-историческое отделение40.

      Последний же – сам Барановский, о котором – до прибытия его в Баку – мы ничего не знаем.

* * *

      Сборник пришелся на очень неудачное время: схлопывание литературных вольностей исторически начиналось с окраины империи, а в бакинском случае сила его была усугублена местной спецификой. Менее чем за год до этого местная критика изругала невиннейший альманах «Норд» (составленный по преимуществу из стихов выпускников ивановского кружка). Очевидно было, что на его фоне «Многогранник» смотрелся куда большим вызовом – и возмездие не заставило себя ждать.
      «Они нашли друг друга у нас в Баку, эти молодые люди, они сговорились, они написали, они напечатали стеклографическим путем, черт возьми, и выпустили! По первому впечатлению можно было бы эту книжку отнести к разряду детского творчества. Сидели, скажем, в каком-нибудь детдоме карапузы 6-7 лет и выводили буквы и слова. А потом какой-то чудак взял да издал.
      Но нет! Не детское это! Почерк не детский! Рассуждения имеются, образы пущены в ход , вызов общественному мнению, бичевание мещанства. Что же это такое? И вдруг мы вспомнили! Это было лет 15 тому назад. Точно такие же молодые люди стали выпускать точно такие же книжки, рассчитанные исключительно на рекламу и скандал. Наши бакинские недоноски опоздали на 15 лет, но цель перед ними стоит та же: им нужен скандал! Им необходимо, чтобы под каким угодно соусом в печати появились их имена! Только этого они и добиваются! Но мы им удовольствия не доставим. Имен мы приводить не будем. К книжке, однако же обратимся.
      «Многогранник» прежде всего окутан непроходимым мещанством. На каждой строчке лежит глубокая печать беспредельного безвкусия и совершенно безнадежной бездарности. Ни одного живого слова и ни одной живой мысли. Какая-то сплошная рифмованная манная каша. Луна! – вот источник вдохновения всей группы молодых людей»41 etc.
      Здесь есть важная тонкость. Боевая сила советской прессы сильно менялась в зависимости от влиятельности печатного органа, места действия и времени – условно говоря, то, что в 1930-е годы в Ленинграде означало (или как минимум предвещало) смертный приговор, в провинции в 1920-е могло лишь серьезно осложнить жизнь. При этом все участники альманаха (кроме дервиша Бугославского) были вполне социализированы – и критика подобного рода (в которой, понятно, опасны были не упреки в малохудожественности, а политические обвинения) была весьма некстати. Обоим летописцам эта статья хорошо запомнилась.
      «Тем временем грянула гроза. В газете «Бакинский рабочий» появилась большая подвальная статья под названием «Лисьи хвосты», где «Многогранник» был уничтожен за безыдейность и антихудожественность. Фамилии его участников не приводились. Говорили, будто автор статьи заявил, что не желает создавать им даже скандальную известность.
      Федор Николаевич больше не приходил на собрания литературного кружка. Остальные авторы «Многогранника» делали вид, будто ничего особенного не произошло, но стихов уже не читали»42.
      «В одно прекрасное утро открываю газету «Бакинский рабочий»: фельетон «Лисьи хвосты». А. Яковлев (из дореволюционных газетчиков, стиль отдавал желтизной, однако не лишен был остроумия) разделал в дым «Многогранник».
      В юности сердце всецело открыто добру и не заслонено от ударов, как щитом, знанием жизни. От стыда готов был провалиться сквозь землю, всюду мерещились усмешки, даже тумбы для афиш и те поглядывали на меня с явной иронией. Сердце жаждало открытого боя, дуэли! Наивность юности! Идти с открытым забралом!»43.
      Четверо из пяти вкладчиков альманаха (мы не знаем и вряд ли узнаем, кто из них с самого начала отказался от сопротивления) написали письмо в редакцию:
      «Мы, авторы «Многогранника», возмущены фельетоном Яковлева под названием «Лисьи хвосты», помещенным на страницах вашей газеты от 25 февраля с. г.
      Фельетон этот мы считаем написанным в неприлично-грубых тонах и заведомо ложно искажающим лицо нашего сборника.
      Также глубоко возмущены мы и поведением бюро литкружка АГУ, фактически не дававшего нам возможности говорить на диспуте, устроенном литкружком о нашем сборнике.
      Ввиду этого мы приглашаем как тов. Яковлева, так и представителей литкружка АГУ на открытый диспут по поводу «Многогранника».
      Следуют 4 подписи».
      Письмо это было напечатано – но в составе нового фельетона того же Яковлева, который, по-прежнему стремясь оставить героев своих упражнений безымянными, все-таки назвал единственное имя: «Так возмущался в свое время Крученых, когда его отхлестали в печати». Заканчивалась статья отказом дискутировать с авторами альманаха: «А на диспут я не пойду. Не пойду потому, что не считаю выпуск «Многогранника» таким явлением, которому может быть посвящен диспут. Ведь не устраиваем же мы диспутов по поводу нападения беспризорных, задевания женщин на улице и драк в нетрезвом виде? Почему же должно быть сделано исключение для «Многогранника»?»44.
      Этим дело, насколько можно судить, и закончилось: основной тираж альманаха, вероятно, был уничтожен или просто выброшен за ненадобностью, а пути его участников разошлись.
      Бугославский, как положено дервишу, просто исчез - последние сведения о нем относятся к осени 1929 года, когда он писал М. Волошину из Севастополя, прося у него любой работы с проживанием в Коктебеле: «не нужен ли Вам слуга-лакей, дворник, сторож?» «Согласен на самое мизерное вознаграждение»45.
      Про Эрлиха мы так ничего и не узнали.
      Горин стал знаменитым советским геологом, открывшим гигантское нефтяное месторождение в недрах считавшегося исчерпанным Биби-Эйбата. Впоследствии он написал несколько книг, защитил диссертацию «Формирование нефтяных залежей Апшеронского полуострова» и сделал ряд смелых обобщений относительно связи вулканической активности и нефтяных запасов. Умер он в 1971 году, находясь в зените ученой славы.
      Виткович стал известным советским писателем и киносценаристом, специализировавшимся (благодаря ташкентской юности или личной склонности) на среднеазиатской теме: он писал сценарии для двух фильмов о Ходже Насреддине (в соавторстве с Л. В. Соловьевым), издал книгу о Киргизии, сочинял сказки для детей.
      Нина Карницкая, судя по всему, быстро рассталась с Барановским. С 1926 года она преподавала в музыкальном техникуме в Баку; с 1938 по 1948 – в Азербайджанской консерватории. В 1948 – 1961 году работала в музыкальном училище во Владикавказе (тогда он назывался Орджоникидзе). С 1975 года жила в Новосибирске, где и умерла в 1983 году (отсюда)46.
      Сам Барановский, оправдывая свой переход на кафедру психологии, увлекся довольно необычными разысканиями (которым в наше монетизированное время не было бы цены) – он занимался сопоставлением рецептивной влиятельности разных образов47. Тогда это называлось иначе (собственно, главная его работа была посвящена тому, что именно нужно нарисовать на плакате по технике безопасности, чтобы рабочие наконец перестали совать разные свои части в зубчатый механизм), но сам подход с фокус-группами и визуализацией представляется крайне опередившим свое время:
      «Так плакат («Катушка»), легкий для служащих, оказывается трудным для рабочих по анализу причин, а по выводу по технике безопасности – наоборот; там, где учащиеся боятся, там рабочие жалеют, а служащие почти ничего не переживают; там, где служащие и учащиеся легко воспринимают кровь на плакате («Катушка»), там рабочие ее вовсе не видят и т.д.»48.
      Начиная с 1928 года он работал старшим ассистентом лаборатории индустриальной психотехники института «Нефтебезопасность», занимаясь подобными вещами и напечатав несколько больших обзорных статей, последняя из которых как раз та, что цитировалась выше. После чего Барановский неожиданно исчезает из описанной вселенной – и обнаруживается двадцать два года спустя: он защищает в Москве кандидатскую диссертацию «Принципы методики орфографии в семилетней русской школе». С начала 1960-х годов он живет в Кемерово, дебютируя в ученых записках местного педагогического института сразу тремя статьями «Как повысить грамотность учащихся», «К вопросу о фонеме в свете учения И. П. Павлова» и «О морфологическом принципе русской орфографии»49. В подписях к ним он титулован «старший преподаватель кафедры русского языка». Летописи педагогического института (который тем временем, как это сейчас принято, сделался университетом) хранят лаконичную запись – 22 декабря 1967 года там праздновалось семидесятилетие нашего героя, тем временем дослужившегося до доцента (и так мы накануне расставания узнаем год его рождения – 1897) (см.). Уже готовя этот материал, я нашел короткий отзыв одного из студентов, слушавших его лекции – «[к]стати, очень давно, когда сборники Ходасевича я и в руках не держал, но, отправляясь поездом из Сибири в Абхазию, твердил строки, которые мне сообщил Фёдор Николаевич Барановский (ученик Вячеслава Иванова), читавший на первом курсе иняза пединститута курс введения в языкознание» (отсюда). На этом сведения о нем заканчиваются – но я не теряю надежды, что его ученики или потомки рано или поздно прочтут эти строки и смогут что-то добавить к вынужденно краткому жизнеописанию.
      Ниже я печатаю по одному стихотворению от каждого из участников альманаха.

Виктор Горин.

      МАШИННАЯ ЛЮБОВЬ.

      В прядях дыма жирной сажи
      В лоно нефти керосинной
      Опрокинулись и машут
      Мачты труб мазутным дымом.
      Шелестит мотор сгораний
      Под ладоней всплеск ременный,
      И грустит, грустит о ране
      Грустью стали опаленной.
      Сумрак синий в вышках выткал
      Сеть узорно кружевную,
      Втихомолку клапан пылкий
      Крышку дизеля целует.
      А внизу в чаду забытья
      Цилиндрического плена
      Вала мощного от счастья
      Преклоняются колена.
      Все здесь тает в газ бензинный,
      Все в огне горит и гибнет:
      На руках стальной станины
      В страсти плавится подшипник.
      Меж поверхностей зеркальных
      Сталь сжимает пар в пригоршнях.
      Путь недолгий, путь недальний
      На цилиндре точит поршень.
      Друг мой! Сгоним негой грубость!
      Пусть мы им подобны будем,
      Ведь пружинная упругость
      Гибкость юную забудет.



С. Эрлих.

      Вечера… Хмельные вечера вы!
      Будто опьяненные вином,
      Зашептались ели кучерявые,
      Что грозит им месяц топором…

      Зашуршал овес у кобылицы,
      Замерла гармонь под свист лихой,
      А у бабки слушал небылицы
      Карапуз: «вот был городовой…».

      Русой девонькой в колодец глянул месяц
      Засмеялся и закрыл лицо.
      Со стены избы-читальни свесясь,
      На ребят Ильич смотрел отцом.

      Вечера… Хмельные вечера вы!
      Как не опьянеть коль темь-вино?!
      Когда звезд веселые оравы
      Заплетают огнистый венок?!



Александр Бугославский

      ТАМ, ГДЕ

      Там, где плесень весен, -
      переулок
      жуток
      дрожью ляжек
      проституток.
      Там, на скате майских суток,
      гулок
      рокот проститучий –
      города укор.
      Маска… Маска… Масок тучи…
      Проститутки
      ртутью
      пляшут
      танго тазом
      на ночном фонарном пляже,
      черным глазом,
      так упорно на бульваре.
      Под покровом ночи
      ровным блеском
      в плесках улиц
      очи пялят бары
      шелком желтым.
      Проституток набеленных
      взгляды – пули.
      За тела тлеющего клок –
      деньги!
      Деньги ядом
      за чулок.
      Пары в городе парах
      накаленных.
      Вечер старый,
      ветер липко
      юбки вьет.
      В кручах туч,
      в нужных лужах,
      хлипко
      месяца копье.
      Алмазы грязный газ
      пространно сеют
      в белый свет,
      в туманы тысяч
      глаз
      и кто хочет ли повеситься
      иль странно небо высечь
      мечем белесым.
      Ой, за хлеб! –
      Не за май!
      Не замай! –
      За хлеб!
      Внезапно полным залпом.
      А белый свет
      заманит
      устами тел
      в белесой темноте.
      И в голове туманят Мани.
      Они одни
      в дни эти
      не устали:
      они из стали.



Федор Барановский.

      АРХЕОЛОГИЯ ИЗ 1001 НОЧИ (арабески)

      Во дворце из павлиньих перь<ев>
      Принцесса
      Шехерезада
      Веером
      Навевает прохладу
      На миндалевидное лицо.
      А негр-евнух,
      Толстый, как баба,
      Черно-бурой глыбой,
      Жабой,
      На корячки грузно присев,
      У принцессы чешет пятки,
      Мурлыча при этом
      Какой-то напев
      Неуклюжий
      И – наверно –
      Неприличный.
      А принцесса – смеется
      Ей
      Без-раз-лич-но.

      В медном небе
      Мусульманский месяц
      Металлическим блеском
      Тускло посвечивает
      Сквозь воздуха
      Тугой шелк.
      И серый ладан,
      Потрескивая,
      Дымится в курильне,
      Где серебряная ящерица
      На углях поджаривает хвост.



Виктор Виткович.

      МАЛАЙСКИЙ ТАНЕЦ

      Крышки роялей
      Роняя, раненые
      Рвут ее аккорды…

      Голос мой – какофония,
      Простая, как малайские танцы.
      Всякому пьяному мир –
            - симфония.
      Мне же пьяному митр –
            - диссонанс.

      Рвутся аккорды,
      Крышки роялей
      Роняя каменные.


==

31 ГАРФ. Ф. 63. Оп. 22. Ед. хр. 1271; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 100. Ед. хр. 1458.
32 Косых Е. Н. Периодическая печать Сибири (март 1917 – май 1918 гг.). Указатель газет и журналов. Томск. 2009. С. 31.
33 Энциклопедия Томской области. Т. 1. А – М. Томск, 2008. С. 390; статья «Литературная жизнь».
34 Ср.: Кириллова Е. О. Владивосток начала 1920-х гг. и предпосылки формирования русского дальневосточного литературного зарубежья // Русский Харбин, запечатленный в слове. Выпуск 6. Благовещенск. 2012. С. 127; Кириллова Е. О. Дальневосточная гавань русского футуризма. Кн. 1. Владивосток. 2011. С. 26; Посадсков А. Л. Книжное дело в Сибири. 1919 – 1923. Новосибирск, 1979.С. 150.
35 Две ночи. Сборник рассказов. М., 1923.
36 Виткович В. Круги жизни. М., 1983. С. 97 – 98.
37 Там же. С. 98.
38 Вассоевич Н. Б., Меннер В. В., Мирчинк М. Ф., Тихомиров В. В., Хаин В. Е. К 70-летию В. А. Горина // Известия Академии Наук СССР. Серия геологическая. 1972. № 1. С. 147.
39 О ней см.: Марина Цветаева – Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники (1915 – 1925) Ольги Бессарабовой. М. 2010 (ук.).
40 Подробнее см.: Сребродольская И. Н. Русский писатель необычной судьбы. Страницы библиофильского разыскания // Невский библиофил. Вып. 2. Спб., 1997. С. 130-136
41 Яковлев Ал. Лисьи хвосты // Бакинский рабочий. 1927. № 46. 25 февраля. С. 5.
42 Адамян Н. Трое под одной крышей. М., 1981. С. 178.
43 Виткович В. Круги жизни. М., 1983. С. 98.
44 Яковлев А. Еще о «лисьих хвостах» // Бакинский рабочий. 1927. № 67. 23 марта. С. 5.
45 Купченко В. Труды и дни Максимилиана Волошина. Летопись жизни и творчества. 1917 – 1932. Спб - Симферополь. 2007. С. 444.
46 См. также краткое панегирическое ее жизнеописание: Батагова Т. Э. О межнациональных связях в осетинской профессиональной музыке // Идеи дружбы и интернационализма в литературе и искусстве народов Северного Кавказа. Орджоникидзе. 1988. С. 252.
47 См.: Барановский Ф. Н. Годичный опыт психотенического отбора шоферов // Сборник психотенических работ. <Баку, 1929>. С. 74 – 97; Барановский Ф. Н. Характер протекания реактивных процессов у работников ездовых процессов // Там же. С. 98 – 119; Барановский Ф. Н. К вопросу о показательности тахистоскопического метода исследования внимания // Там же. С. 120 – 123.
48 Барановский Ф. Психологический анализ элементов плаката по технике безопасности // Психология. № 1/2. М.-Л., 1932. С. 91 – 92 Кстати сказать, в отличие от стихов, психологические исследования Барановского до сих пор используются в деле, см., напр.: Стоюхина Н. Ю. Психология воздействия в советской психотехнике: 1920 – 1930-е гг. Ярославль, 2016. С. 207 – 209.
49 Кемеровский государственный педагогический институт. Ученые записки. Сборник трудов кафедр русского языка, литературы и педагогики. Выпуск V. Кемерово, 1962. С. 138 – 193.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments