lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

К БИОГРАФИИ А. Н. ЕГУНОВА (одноклассники). Начало.

      Как любой писатель, данный сперва в предании, а только после в текстах, Андрей Николаевич Егунов видится нам прежде всего человеком зрелого возраста. Мы были учениками его учеников, современниками его современников («Вот что значит научная эстафета, передача факела!», - восклицал он сам, побывав на защите диссертации коллеги1) – и когда в начале 1990-х чередой пошли публикации его стихов2, увенчавшиеся выходом в свет монументального венского «Собрания произведений» 1993 года3, формирование его классического образа завершилось в соединении летописного контура с вновь обретенными сочинениями.
      За четверть века, прошедшие после выхода книги, к стартовому набору биографических данных о Егунове было добавлено довольно много: вышло превосходно прокомментированное издание «Беспредметной юности» 4, напечатаны воспоминания о нем Т. Л. Никольской5, А. К. Гаврилова6 и Ш. Маркиша7, реконструирована из черновиков и опубликована его основополагающая работа «Атрибуция и атетеза в классической филологии» 8, аннотированы9, а после частично опубликованы10 его письма к А. И. Доватуру. Довольно значительны для реконструкции – если не биографии, то его человеческого облика – упоминания Егунова в дневниках Кузмина, постепенно вводимых в научный оборот11. Серией публикаций и отдельных находок прояснены эпизоды его новгородских мытарств: в частности, дезавуирована версия о его насильном вывозе в Германию в 1942 году, поскольку сделалось известно, что осенью 1943 года он еще находился на оккупированной территории в Гатчине12. Восстановлен его краткий диалог с Волошиным, запечатленный в одном письме и дарственной надписи на экземпляре романа «с благодарностью за ясные коктебельские дни. А. Николев (см. “Законы” Платона)», из чего почти наверняка следует, что Егунов как минимум часть лета 1931 года провел в Крыму13. Случались и совсем скромные находки – так, например, в процитированном по другому случаю письме С. А. Жебелева неожиданно нашлось: «Егунов так и не зашел ко мне. Прислал письмо, где сообщает, что должен вернуться в Томск, что я ему при свидании и советовал. В письме м<ежду> пр<очим> пишет, находится под впечатлением книги О.М. Фрейденберг, что та, «что ни говорите, женщина необыкновенная». При свидании с ней не забудьте ей сообщить это и [заклеено] ее самолюбие. Мне говорить ей об этой «аттестации» неудобно» 14.

      Некоторая часть находок подобного рода сделана помимо воли тех, кто их совершил. Так, например, в недавно изданном дневнике Б. В. Никольского есть записи, посвященные одной из его трагических негоций голодного 1918 года: «Еврипида, купленного Егунову, продать ему не мог: Егунова не было» 15. И далее: «Убийственно устаю. Сперва в Строительство, где недолго посидел, передал Егунову Еврипида за 13 р. 50 к., т. е. с 1 ½ рублями наживы, и поехал на Офицерскую, откуда снес до конца «Мирный труд», 3 тома Брема и разную мелочь на Подьяческую, да прикупил для измучившейся без сладкого семьи последние в Главэкобе 3/4 «Киевской помадки» и 1/2 ф. меду» 16. Хоть в комментарии и сказано против интересующей нас фамилии «служащий Второго военного строительства Петроградского района», но у нас есть твердые основания подозревать, что число интересующихся Еврипидом петроградских Егуновых отчетливо стремится к единице.
      Гораздо более значительные разыскания были проведены (безотносительно к нашему герою) военными историками, которые реконструировали боевой и жизненный путь его отца и заодно обнаружили его неупомянутую в биографиях сестру. Скрытый в советское время за необходимой маскировочной пеленой «морского чиновника» (так он аттестован в некрологе из «Русской литературы» 17), генерал-майор Николай Андреевич Егунов впервые появляется в справочнике 2004 года с краткой аттестацией: «ЕГУНОВ Николай Андреевич, р. 1862. В службе с 1883, офицером с 1888. Подполковник по адмиралтейству. Генерал-майор (произведен после 25 окт. 1917). В эмиграции в Китае. Ум. до 1958 в Шанхае» 18. В дальнейшем из зернышка этой миниатюрной справки прорастает целая биография19, объясняющая и прихотливый Ашхабад, где родился А. Н. (отец в сухопутную часть своей биографии служил командиром Лилишского отряда 3-го отдела Томашевской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи) и переезд в Кронштадт (с 20 октября 1903 г. отец в чине ротмистра переведен в Морское ведомство с зачислением по адмиралтейству), а после описывающая его стремительное не восхождение даже, а какую-то бравую припрыжку по карьерной лестнице. События февраля 1917 года он встретил в статусе заведующего хозяйственной частью артиллерии Приморского фронта Морской крепости Императора Петра Великого20; с лета – возглавлял хозяйственную часть Воздушной дивизии Балтийского моря. В 1918 – 1919 г. был в Омске, в войсках Колчака, где был начальником Морского хозяйственного управления Морского министерства. После разгрома белых войск – в эмиграции в Китае, а после в Японии. Умер он гораздо раньше, чем считалось ранее – 18 октября 1924 года – и похоронен на Русском кладбище в Нагасаки; могила ныне опекается российским посольством21. Рядом с ним похоронена его дочь Анна Николаевна, умершая в возрасте восемнадцати лет 15 февраля 1923 года. (Трудно не заметить здесь таинственного параллелизма с судьбой К. К. Вагинова, близкого приятеля Егунова: его отец был жандармский полковник).

      Впрочем, все эти находки (часть которых, возможно, осталась мне неизвестной) совсем не касаются ранних лет жизни Егунова. По сути, все, что мы знаем о его доуниверситетской юности, укладывается в одну фразу – он учился в Тенишевском училище и окончил его в 1913 году. Литературная его биография начинается с демонстративно лаконичного письма Блоку: «Может быть, уважаемый поэт уделит минуту внимания прилагаемым стихам и не откажет сообщить о них свой отзыв по адресу: Мойка 106 А. Егунову» 22. Горьким предуведомлением к его дальнейшей судьбе может послужить то, что приложенные к письму стихи потерялись (или разошлись в неатрибутированных залежах архива адресата и будут еще обнаружены). Единственная прижизненная публикация егуновских стихов состоялась – без его ведома и участия – через сорок один год23. Еще один смутный след остался в области устных преданий – по некоторым сведениям, вместе с одноклассником по Тенишевскому училищу Н. Н. Васильевым они сочинили поэму «Филомела», которая до наших дней не дошла24. Ныне нам предоставляется возможность прочесть два его собственноручных письма, относящихся к тенишевским годам, но сперва – довольно продолжительное предуведомление.

      Бывший лидер кадетов, бывший министр иностранных дел временного правительства, бывший депутат государственной думы Павел Николаевич Милюков, покидавший 25 октября 1917 года Петроград в некоторой спешке, успел распорядиться по поводу своего архива: основная часть его бумаг была оставлена А. И. Браудо, заведующему отделением Публичной библиотеки 25. В 1929 году милюковские бумаги, логично объединенные с теми, что хранились среди кадетских документов, были переправлены в Москву и помещены в Центральный исторический архив. После серии реформ внутри архивной отрасли они оказались в ЦГАОР (который теперь называется ГАРФ), где были разобраны и описаны, составив фонд 579. В этом огромном (по меркам личных архивов) фонде среди прочего растворены несколько десятков единиц, связанных с именем младшего сына Милюкова, Сергея, учившегося в Тенишевском училище в одном классе с Егуновым. Сам Павел Николаевич посвятил сыну в своих обильных мемуарах три десятка строк – кажется, в примерном соответствии с тем местом, что он занимал в его жизни:

      «Около Холма был убит мой младший сын Сергей. Это был талантливый мальчик, подававший большие надежды. После его смерти мне передали его переписку с московской кузиной, дочерью моего покойного брата; из нее я увидал, что он меня боготворил - и в то же время очень страдал от недостатка близости между нами. Нервный, тонко организованный духовно, он производил впечатление обреченного и беспокойно метался при переходе от детства к юности. Он хотел было идти по моим следам, но скоро бросил филологический факультет университета, перебрался к московской семье, поступил в Петровскую академию, где тщательно скрывал свое родство с "Милюковым", охраняя болезненно собственную индивидуальность. Началась война; вопреки моим настояниям, он пошел добровольцем (мой старший сын Николай служил уже в армии артиллеристом, потом летчиком), прошел сокращенные офицерские курсы и в новеньком мундирчике приехал прощаться. Мы его проводили на Николаевском вокзале - отпуск был короткий, - смущенного и гордого своим чином и провожавшим его денщиком. Потом - так же коротко и неожиданно - он пришел пешком в наш крымский домик, чтобы спросить моего совета. Кончивший из первых, он имел право выбора между двумя вакансиями: на Южный фронт или на Дальний Восток. Он как будто колебался. Я сказал ему, где была настоящая борьба, со стесненным сердцем проводил его до Байдарской дороги... Получил его первое письмо с фронта: он живо описывал свою первую атаку, восторгался солдатами, которые учили новоиспеченного начальника элементарным приемам борьбы. Тон письма был возбужденный и радостный. Немного спустя получилось первое известие о его смерти. Генерал Ирманов был известен своей непреклонной суровостью. Этих новоиспеченных он посылал в опасные места в первую голову, охраняя свои кадры. Отряд сына отправлялся на отдых после отсиженного в окопах срока. Но австрийцы быстро наступали, и отряд был повернут в пути, чтобы остановить атаку. В этот день 13 таких же молоденьких офицеров погибли в импровизированной схватке. Но атаки не остановили наступления... Денщик принес мне потом маленький чемоданчик с вещами для обихода, который я дал Сереже на дорогу; там лежали его свеженькие погоны, которые я хранил как святыню... Никогда я не мог простить себе, что не посоветовал ему отправиться на Дальний Восток. Это была одна из тех ран, которые не заживают...» 26.


      Сбереженные материалы архива Милюкова-младшего позволяют несколько скорректировать эту плоско-сусальную картину. Его эпистолярий сохранился отнюдь не полностью, а в довольно странном формате: такое впечатление, что из писем каждого автора отбиралось два-три, а остальные по непонятной причине выбрасывались. Впрочем, даже в таком усеченном виде он для нас весьма любопытен: неприветливый ХХ век почти не сохранил для нас юношескую переписку питомцев Тенишевского училища, между тем как только она (вкупе с ученическими журналами) позволяет представить их повседневную умственную жизнь.
      Открывается этот документальный комплекс несколькими официальными бумагами. Первая из них – отчет об успехах Сергея в Тенишевском училище, скрепленный подписью директора. Вслед за перечнем оценок (довольно скромных) следует подробная характеристика ученика: «Очень способный и развитой мальчик. Работает очень серьезно, но не всегда ровно: изредка наблюдается пониженное настроение, быть может вследствие усталости. Работы дома исполнялись добросовестно. Мальчик правдивый и честный, с презрением относящийся к малейшей лжи. Относится к себе с большим уважением. В классе пользуется большим влиянием, которым, правда, не злоупотребляет. Умеет себе подчинить. К школе привык и по-видимому чувствует себя в ней хорошо» 27.
      Сказанное о «большом уважении» в полной мере подкрепляется тоном и манерами корреспондентов-одноклассников. Особенно любопытно в них почти поголовное и страстное увлечение естественными науками. С одной стороны, этого можно было ожидать, зная официальные декларации училища («Так как естественно-научные дисциплины по характеру изучаемого материала и методическим приемам обучения развивают чрезвычайно важные стороны духовной личности ребенка, то в курсе училища уделено значительное место естествознанию, преподающемуся с первого до последнего класса, и при том преимущественно лабораторным путем» 28) и помня про внелитературные штудии одного из двух самых известных его воспитанников. С другой стороны, изобилие животных подробностей в письмах прямо бросается в глаза. Так, например, самое раннее из сохранившихся писем Н. Н. Дмитриева начинается с отчета о небольшой экспедиции:
      «Дорогой Сережа, хотя я уже неделю как в Ессентуках, но сделал в отношении коллекций и наблюдений очень мало. Поймал несколько бабочек и жуков, не представляющих ничего особенного. В общем насекомых очень мало. Не знаю, чем объяснить это. Зато пресмыкающихся много. Ящериц без конца. Пока я наблюдал ящериц 4 родов. Светло-зеленые, темно-зеленые, зеленые с квадратными черными пятнами на спине и коричневые. Я купил себе стеклянную банку и устроил из нее нечто вроде террариума и ловлю теперь ящериц» 29.
      В этой же переписке упоминаются планы издания сборника по материалам познавательного путешествия в Финляндию («Еще был проект насчет зимы. Ты помнишь, что после экскурсии Конст. Конст. <Вроблевский> настаивал на том, чтобы мы осенью издали бы сборник «финляндской экскурсии» с иллюстрациями, которые он предлагает со своей стороны» 30), организация естественно-научного кружка и выражается некоторое беспокойство по поводу грядущих административных метаморфоз: «Как ты относишься к тому, что классным наставником нашим будет Влад. Вас. Гиппиус?» 31.
      Эта серия писем подписана фамилией «Дмитриев», без инициалов – но нам ведомо и полное имя и будущая биография этого одноклассника Милюкова и Егунова: Николай Николаевич Дмитриев (1895 - 1937?) – сотрудник Петроградского отдела Центрального архива, автор книги «Первые русские ситценабивные мануфактуры XVIII в.». В начале 1935 года он был выслан в Саратов, куда ему были отправлены первые экземпляры этой монографии, напечатанной тем временем в Москве: выход ее праздновался автором в изысканной компании собственной жены, собаки и А. И. Доватура, тоже на тот момент ссыльного, благодаря которому и сохранились подробности скромного торжества: пили токайское, причем немного налили и в миску собаке, которая сразу заснула32.
      Другой их одноклассник, А. Покровский, подробно рассказывает в письмах о своих аквариумных опытах: «Как твои рыбы, гады и т.д.? У меня поколел только один вьюн. Остальные живы, но я думаю голодают, потому что я их кормлю только раза два в неделю. Хорошо, что они в разных банках, а не то бы съели друг друга!» 33.
      Он же в недатированном письме сообщает о чрезвычайном происшествии:
      «Дорогой Милюк.
      Ты уже верно начинаешь беспокоиться, не случилось ли со мной что-нибудь, или же подозреваешь во мне неверность. И действительно меня постигло большое горе. Еще теперь, хотя уже прошло около недели, я не могу вспомнить без слез. Карп, мой милый карп скончался в мучениях на моих глазах. К счастью, у меня гостили в это время Петька и Симка и они утешали и восстановили меня к жизни. А я-то думал, что все потеряно для меня на этом свете. Ты наверное помнишь того зеркального карпа, которого я купил с тобою и Бронштейном или Красновым и сочувственное слово от тебя мне будет очень приятно во-первых потому, что оно от тебя, а во вторых потому, что ты знал покойника и его чудную душу. Но довольно про печаль и горести. Следы слез на письме тебя могут огорчить, а ты еще столь молод, что тебе еще позволительно веселиться и не думать о спасении души. Придет и твоя пора» 34.

      Этого одноклассника мне опознать не удалось (хотя, благодаря неплохо сохранившемуся архиву училища, это представляется посильным делом), но зато следующий корреспондент известен очень хорошо – это рано умерший талантливый поэт и филолог Юрий Александрович Никольский (1893 – 1921 или 1922) 35. В письмах к Милюкову он обсуждает важный для каждого тенишевца вопрос, в какой гимназии сдавать самостоятельно изученную латынь (она требовалась для поступления в университет, но в курс училища не входила), рассказывает о своем реферате, делится свежими художественными впечатлениями:
      «Вчера был на лекции Корнея Чуковского об Оскаре Уайльде. Я ожидал худшего, но ничего. Называется реферат «о религии красоты и страдания», реферат дал представление об Уайльде как «комнатном» поэте, культурном, искусственном – узор гобелен и расшитый персидский ковер лучше природы; было не скучно, хотя (какой стыд!) референт читал по листочкам…
      Однако я надоел Вам, да и заниматься надо. Кружок… - в нем скучно. Теперь еще два члена нашего кружка (между нами…) не то, что поссорились, а разошлись и сплетничают друг на друга, а я зеваю во весь рот и думаю: чем же я виноват во всем этом? Все-таки я надеюсь, что в будущем году, когда с Божьей помощью (или вернее с помощью экзаменаторов – по латыни) я буду настоящим историком, тогда я уж двину кружок. Этот год вышел для меня лично очень неудачным и поэтому это отразилось и на кружке: ведь я все-таки в нем бродящее начало» 36.
      Видная в этом отрывке юношеская самоуверенность Никольского была не по душе другой корреспондентке Милюкова, явно входившей в их общую компанию, ядром которой были тенишевцы:
      «Не знаю отчего, но мне кажется, что по отношению к Никольскому Вы не совсем правы. Вы говорите, что «его чувства ассоциированы с идеями и поэтому обесцветились». Мне кажется, что это слишком слабо. Мне всегда казалось, что у него за словами о разных высоких материях нет ничего действительно ему близкого и дорогого, для чего стоило бы жить и работать. М. б. у многих из нас этого еще нет, но мы не маскируем этого разными позами и громкими словами. У Юры же эта пустота м.б. и осознана, но он старается, чтобы ее никто не заметил… и в большинстве случаев это ему удается. Мне» 37 - на этом письмо обрывается.
      Впрочем, так же недовольна она и автором, обладающим для большинства тенишевцев внушительным авторитетом – бывшим поэтом-символистом В. В. Гиппиусом, статьи которого Милюков, очевидно, рекомендовал ей к прочтению:
      «Что же касается Гиппиуса, то мне он положительно надоел. После его первых 2-х статей (Душа реакции и Святое беспокойство), из кот. мне 2-я понравилась значительно меньше 1-ой, я ждала, что последует статья с призывами, а не только с упреками; что он укажет молодежи, к<а>к выйти из этого тупика, кот. он так ярко охарактеризовал. Вместо этого появляется «Перелом» (не помню точно названья), где опять тянется та же песня.
      М.б. Гиппиус и прав, что мы, молодежь, слишком мало занимается <так> общественностью, но м.б. прав и Кондурушкин, указывающий на то, что наши отцы шли по проторенной дороге, - борьбы за политич<ескую> свободу. Что молодежь ищет новых путей и что теперь происходит процесс самоуглубления. Трудно решить, кто из них прав, но мне кажется, что такие явления, как Юра и Шумков (а они оч. близки по своим натурам, только у Шумк. больше хитрости и эгоизма) очень типичны для нашей молодежи» 38.
      В других письмах (по большей части написанных из-за границы) та же корреспондентка делится своими опасениями по поводу ближайшего будущего:
      «Не могу без ужаса подумать о том, что м.б. мне придется отправиться в какой-ниб. заграничный университет. На Бестуж<евские> курсы не будут принимать евреек, пока не доведут до 3%, а это, наверное, продолжится несколько лет. Остаются лишь Раевские курсы. Но меня туда не оч. тянет, хотя я прошение подала и получила известие, что я принята» 39.
      Подозрения ее подтвердились, причем еще в большей мере, чем можно было этого ожидать – поскольку почти всю долгую оставшуюся жизнь Валентине Максимовне Винавер (в замуж. Кремер; 1895 – 1983) пришлось провести за границей, в эмиграции. Доктор медицины, рентгенолог, товарищ председателя общества русских врачей жила в Париже и похоронена на кладбище Пер-Лашез40.
      Тот же Никольский («нескладный, сутулый, некрасивый, как гадкий утенок») десятилетия спустя будет упомянут другой корреспонденткой Милюкова – поэтессой и переводчицей Еленой Михайловной Тагер (1895 – 1964). Все известные нам ее детские и юношеские письма наполнены сугубо философским содержанием: не исключение и это, адресованное Сергею:
      «До сих пор, Сережа, я не думала, что мы – люди из двух разных миров, но теперь, прочитав Ваше письмо, начинаю думать, что это, пожалуй, верно. Ваша система довольно-таки чужда мне. Вы понимаете «я» и «мир» как две абсолютно различные вещи (к сожалению, не указываете, в каком отношении др. к другу стоят два абсолюта). Для меня – и «мир» и «я» - явления одного порядка, одного происхождения: то и другое для меня – различные по форме и тождественные по существу проявления творческой силы, для обозначения кот-ой я считаю подходящим имя Бога» 41 и т.д.


      К этому же комплексу примыкают и два сохранившихся письма Егунова (ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 4657):

Окончание здесь.

==

1 Письмо к А. И. Доватуру от 23 апреля 1964 г. – Цит. по: Васильев А. Н. Аристид Иванович Доватур. Документальное наследие ученого в архиве Санкт-Петербургского филиала Института российской истории РАН. Спб., 2000. С. 115.
2 Библиографию его публикаций см.: Маурицио М. «Беспредметная юность» А. Егунова: текст и контекст. М., 2008. С. 238 – 241.
3 Николев А. (Андрей Н. Егунов). Собрание произведений. Сост., ред. и примеч. Г. Морева и В. Сомсикова. Wien, 1993.
4 Названное выше сочинение М. Маурицио.
5 Никольская Т.Л. Из воспоминаний об Андрее Николаевиче Егунове // Звезда. 1997. № 7. С. 000 – 000; вошло в книгу: Никольская Т. Спасибо, что вы были. Спб., 2014. С. 6 – 12.
6 Гаврилов А. К. Журфиксы на Весельной // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые - седьмые - восьмые Тыняновские чтения. М., 1998. С. 669 – 678.
7 Маркиш Ш. Старший классик // Там же. С. 661 – 668.
8 Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. <Т. 1>. 1997. Спб., <1997>. С. 83 – 138 (публ. В. И. Сомсикова, ред. В. В. Зельченко).
9 Васильев А. Н. Аристид Иванович Доватур. С. 113 – 115. В этой же образцовой монографии растворены значительные материалы о Егунове, см. указатель.
10 Выбранные места из переписки друзей-филологов. А. И. Доватур – А. Н. Егунов – Я. М. Боровский. Публикация и примечания А. К. Гаврилова и В. В. Зельченко // Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России . Вып. II. Пб., 2000. С. 162 – 186.
11 Кузмин М. Дневник 1934 года. Под редакцией, со вступительной статьей и примечаниями Глеба Морева. Спб., 1998; Михаил Кузмин. Жизнь подо льдом. (Дневник 1929 года). Публикация, предисловие и комментарии С. В. Шумихина (здесь).
12 См. документы, разысканные высокочтимым labas (здесь, здесь и здесь).
13 См.: Купченко В. Труды и дни Максимилиана Волошина. Летопись жизни и творчества. 1917 – 1932. Спб - Симферополь. 2007. С. 499.
14 Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. Подготовка текста и общая редакция Н. В. Брагинской. М., 1997. С. 431.
15 Никольский Б. В. Дневник. 1896 – 1918. Издание подготовили Д. Н. Шилов и Ю. А. Кузьмин. Т. 2. Спб., 2015. С. 406.
16 Там же. С. 407.
17 Алексеев М. П., Левин Ю. Д., Полякова С. В. Памяти А. Н. Егунова // Русская литература. 1969. № 1. С. 252.
18 Волков С. В. Офицеры флота и морского ведомства. М. 2004. С. 161.
19 Излагается по: Купцов И. В., Буяков А. М., Юшко В. Л. Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны. Биографический справочник. М., 2011. С. 178.
20 И немедленно был арестован временным правительством; подробности, вероятно, находятся в деле прокурорского надзора, озаглавленном «Егунов - бывший комендант форта Ино, содержащийся в Кронштадтской тюрьме» (ЦГИА Спб. Ф. 1695. Оп. 2. Ед. хр. 230).
21 См., напр.: Хисамутдинов А. А. Русская Япония. М., 2010. С. 354. Любопытные сетевые «с-миру-по-нитке» по поводу его персоны легко обнаруживаются поиском.
22 Александр Блок. Переписка. Аннотированный каталог. Выпуск 2. Письма к Александру Блоку. М. 1979. С. 224. Судя по помете, Блок ответил в тот же день.
23 Советская потаенная муза. Из стихов советских поэтов, написанных не для печати. Под ред. Бориса Филиппова. Мюнхен, 1961. С. 31 – 39.
24 Казанский Н., Сомсиков В. Об А. Н. Егунове // Московский наблюдатель. 1991. № 12. С. 49. О Васильеве см. далее.
25 История архива кратко излагается по: Трибунский П. А. Переписка А. С. Лаппо-Данилевского и П. Н. Милюкова // Journal of Modern Russian History and Historiography. 2010. № 3. С. 79 – 80.
26 Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 398 - 399. Милюкову чрезвычайно повезло с биографами; в двух современных жизнеописаниях помещены и лаконичные справки о его сыне, см.: Макушин А. В., Трибунский П. А. Павел Николаевич Милюков: труды и дни (1859 – 1904). Рязань, 2001. С. 304; Чернявский Г., Дубова Л. Милюков. М., 2015. С. 278 – 279.
27 ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 1 – 2.
28 Справочная книга Тенишевского училища. Издание Тенишевского училища. Пг., 1915. С. [3].
29 Письмо от 22 мая 1909 г. // ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 6456. Л. 1.
30 Письмо от 21 июля 1909 г. // Там же. Поскольку основная часть фонда микрофильмирована, часть фолиации при этом срезана, так что номер листа можно сказать лишь предположительно: примерно 3.
31 Письмо от 11 июля 1910 г. // Л. 6.
32 Доватур А. И. Устные воспоминания. Подготовка текста и примечания Л. Л. Ермаковой // Древний мир и мы. Классическое наследие в Европе и России. Вып. V. Спб., 2014. С. 188. Там же в примечаниях указана статья, в которой приводятся справочные сведения о Дмитриеве: Малов Н. М. Советская археология в Саратовском государственном университете (1918 – 1940 гг.) // Археология Восточно-Европейской степи. Вып. 4. Саратов. 2006. С. 23 – 24.
33 Письмо от 13 июля 1910 г. // ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 6468. Л. 1 – 1 об.
34 Там же. Л. 5 – 5 об. Из четверых упомянутых лиц идентифицируем только Бронштейн, и то приблизительно: среди бумаг Милюкова есть несколько писем (тоже сплошь посвященных энтомологии) с подписью «А. Бронштейн» (ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 4653).
35 См. о нем: Пушкинист. Историко-литературный сборник под редакцией проф. С. А. Венгерова. Вып. 2. Пг., 1916. С. 000; Струве Г. Русская литература в изгнании. Н.-Й., 1956. С. 342; Ходасевич В. Собрание сочинений в четырех томах. Том четвертый. М. 1997. С. 414 и мн. др.
36 Письмо от 7 марта 1912 г. // ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 6467. Л. 2 об. – 3.
37 Недатированное письмо без начала и конца // ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 6454. Л. 1 – 1 об.
38 Там же. Л. 3 об. – 4. Упомянутые статьи В. В. Гиппиуса были напечатаны весной 1913 г. в газете «Речь» («Душа реакции» - 3 марта. № 60. С. 3, «Святое беспокойство» 15 мая. № 130. С. 2). Его статьи «Перелом» мы не знаем (м.б. имеется в виду «Русская хандра», примыкающая к первым двум? Она напечатана: 24 июня. № 169. С. 3). Юра – вероятно, тот же Никольский. Шумков – возможно, Владимир Владимирович (1892 – ?), выпускник 1910 года, см.: Мец А. Г. Осип Мандельштам и его время: анализ текстов. Изд. 2-е. Спб., 2011. С. 110.
39 Письмо от 18/31 июля неизвестного года // Там же. Л. 2 об.
40 См., напр.: Российское научное зарубежье. Материалы для биобиблиографического словаря. Пилотный выпуск 1. Медицинские науки. М., 2010. С. 122.
41 Письмо от 18 июня / 1 июля 1913 г. // ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Ед. хр. 6469. Л. 1 – 1 об.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments