lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 79 (биография, окончание)

Начало здесь.



      Репрессивный механизм есть вещь в высшей степени инерционная, так что Лейтина в соответствии с приговором отправляют по этапу в Сибирь, но бумаге его жены дан официальный ход: на ней неожиданно изящным, почти женским почерком прокурора начертано: «проверить сущность новых обстоятельств». 5 апреля она подает новое заявление (очевидно, убедившись, что остановить высылку не удалось): «Ввиду того, что муж мой Б. Н. Лейтин, высланный в Иркутск. губ., страдает язвой двенадцатиперстной кишки и постоянно нуждается в медицинской помощи, прошу направить его в какой-нибудь город, расположенный на железнодорожной магистрали (если можно – Канск). По той же причине прошу разрешить ему проезд за свой счет с караульным или, за неимением такового, под подписку или поручительство в сопровождении родных».
      Все эти настоятельные хлопоты по пересмотру дела падают на очень неудачное время: с первых чисел марта 1926 года в СССР начинается кампания по борьбе со спекуляцией, валютным рынком и вывозом ценностей за границу. Это видно и по воспаленному ритму законотворчества (1 марта – приказ председателя ОГПУ о борьбе с контрабандой; 11 марта – обсуждение на Политбюро вопроса «Об усилении мер по борьбе с контрабандой» etc) и по массовым арестам: в частности, 10 февраля (за два дня до нашего героя) арестован сотрудник Наркомфина Чепелевский, 17 февраля – маклер фондовой биржи Л. Н. Рабинович, а 1 марта (по другим сведениям – третьего) - шурин и благодетель Лейтина Волин. 30 апреля следователь Кланг, под влиянием записок Лейтиной или по свойственной его профессии тяге к вычурности схем, объединяет все их дела в одно. Лейтин, практически как в свое время автор «Ябеды», затребован с этапа назад (но, увы, с другой целью) - и 14 мая он вновь водворен в Бутырскую тюрьму, но за эти две недели ситуация переменилась радикально: 4 мая были приговорены к смертной казни и немедленно расстреляны Волин, Рабинович и Чепелевский.
      Вообще этот мгновенный переход от довольно вегетарианского судопроизводства к террору производит сильное и тяжелое впечатление: до этого момента ничего в медленно вершащемся правосудии никоим образом не намекало на возможность такого поворота событий. Собственно, то, что инкриминировалось этим финансистам, считалось бы преступлением по меркам любой, сколь угодно гуманной страны. В результате в итоговом приговоре жертвам вменялись все то же – «использование служебного положения в личных целях, превышение полномочий, нанесение ущерба», но внезапно появившийся показательный характер процесса ужесточил приговор до невообразимого. (Вообще эти спорадические вспышки государственной ярости регулярно фиксируются в середине 20-х, за десять лет до того, как они прочно войдут в обиход: таковы, например, смертельные приговоры по делу «русских фашистов» или гибель П. Карамышева-Вагина).
      Знал ли Лейтин о судьбе, постигшей его коллег? 21 мая его допрашивает следователь Чепурухин (часть этих материалов я цитировал выше). Тональность и направление допроса резко меняются: цель следователя – вызнать как можно больше фамилий, чтобы организованная преступная группа выглядела убедительнее; в протоколе записаны десятки имен с подробными рассказами об их финансовых операциях – тот инвестировал деньги в Крестьянский займ, другой купил тысячу фунтов стерлингов, а потом, подумав, еще две сотни (этот же дальновидный рантье, кстати, успел тем временем удрать за границу). Отдельно следствие интересовали и собственные заработки брокера, вполне, впрочем, скромные на фоне масштабов его деятельности: несколько тысяч рублей, вложенных в тот же Крестьянский займ и сущая безделица в виде старинного фарфора и монет.
      Следующий допрос, посвященный в основном уточнению деталей, происходит 27 мая, после чего в деле появляется очередное постановление: теперь в качестве обвиняемых по делу проходят шесть человек – Л. Л. Волин, Л. Н. Рабинович (они уже расстреляны), Е. М. Слиозберг и С. Я. Робинов (оба объявлены в розыск) и все те же Кругер и Лейтин. На следующий день Особое совещание при Коллегии ОГПУ приговаривает их теперь уже не по скромным статьям 138 и 139 («Спекуляция с иностранной валютой» и «Скупка и сбыт в виде промысла продуктов, материалов и изделий, относительно которых имеется специальное запрещение или ограничение»), а по грозной 63-й («Участие в организации, противодействующей в контрреволюционных целях нормальной деятельности советских учреждений или предприятий, или использующей таковые в тех же целях»), в части наказаний приравненной к смертоносной 58-й. Несмотря на это, приговор, хоть и существенно суровее предыдущего, но все-таки несопоставим с тем, что вынесен их коллегам: обоим по 10 лет концлагеря. К осени 1926 года Лейтин оказывается в Соловецком лагере особого назначения.
      Мы не слишком много знаем о его пребывании там, продлившемся пять лет (половину назначенного срока). В архиве сохранилось несколько открыток, отправленных им сыну Лазарю в Тверь, куда была выслана семья: «У нас оттепель и очень грязно. Катаешься на санках? Скоро – через месяц – полтора – замерзнет море и письма будут идти долго», - написано в одной, помеченной 10-м ноября неизвестного года. «Лед уже слабеет и через 2-3 недели пропустит пароходы», - писалось 5 мая 1928 года. Несколько раз жена приезжала к нему на Соловки; впервые – в сентябре 1926 года, то есть в самый первый год заключения (об этом она, согласно правилам, уведомляла тверское ОГПУ).
      Открытки, которые он посылал домой, были особенными: среди недобровольных поселенцев Соловков оказался художник Иван Недрит, по рисункам которого в местной типографии печатались открытые письма с северными пейзажами. Лейтин, работая в этой самой типографии корректором, мог свободно ими располагать: почтовые же сношения с большой землей регламентировались, но не возбранялись. В штате типографии он прослужил первые два соловецких года – и, судя по всему, держался особняком от большинства тамошних кружков: по крайней мере, в классических мемуарах он не упоминается. Зато весьма многочисленны его следы в журнале «Соловецкие острова», печальном и диковатом полиграфическом памятнике эпохи, где изысканные сонеты соседствовали с лагерными летописями, а очерки правоверного марксизма – с продолжающейся из номера в номер серией «Кто что из поэтов написал бы по прибытии в Соловки» («Он был помещик. Правил гладко, / Любил беспечное житье. / Читатель рифмы ждет: десятка - / Так вот она – возьми ее»). Лейтин напечатал здесь чуть ли не десяток стихотворений (полная библиография которых невозможна за недоступностью комплекта), причем почему-то по преимуществу сонетов – форма, исключительно популярная в соловецкой поэзии.
      В 1929 году в его трудовой книжке появляется запись «контролер комм. отдела УСЛОН» (вероятно, коммунального); с осени 1929 до 15 июня 1931 – «секретарь Центральной Инвентаризационной Комиссии по списанию ценностей УСЛАГ'а». Летом 1931 года, после отбытия половины срока его переводят в Архангельск.
      Акт этот не вполне понятен: это не было ни освобождением, ни амнистией; в его собственных бумагах нет по этому поводу ни одного документа, как будто речь идет о смене места жительства вольным гражданином – 15 июня он уволился в Кеми, а десять дней спустя поступил на работу плановиком ХОЗО Северного ПП ОГПУ (как видно, работодатель остался прежним). В картотеке заключенных СЛОН (где он аттестован слегка по-хлестаковски «Юрист, актер, канцелярист» - откуда взялся актер?) его личное дело венчается записью «Освобожден согласно разгрузке СЛАГ, выслан в северный край – г. Архангельск 20.06.31».

      Про первые его архангельские годы мы не знаем почти ничего: жена его оставила, выйдя замуж за прославленного доктора Зеленина (капли которого никак не могли помочь в этом конкретном случае от сердечной смуты), отец его умер в Минске еще в 1926-м году, а других родственников у него не было. По всей вероятности, архангельское его пребывание было чем-то средним между лагерем и поселением: с декабря 1931 года до лета 1933 он работает плановиком типографии ХОЗО Северного ПП ОГПУ, после чего радикально меняет профессию и становится чтецом и литработником Архангельского Радиокомитета (между прочим – по-прежнему отбывая срок!). Отчего-то на этой должности он продержался всего полгода: может быть, радиокомитет спохватился. В 1933 году Лейтин – ответственный исполнитель по промтоварному снабжению Архангельского представительства треста «Мосгортон» , год спустя – плановик Трикотажной фабрики, еще через год – разъездной кассир местного театра Музкомедии (чем-то этот профессиональный протеизм напоминает многообразие дарований главного здешнего уроженца). Благодаря череде случайностей у нас есть его живописный портрет этого периода:
      «В книжном магазине, где я появлялся едва ли не ежедневно и в кассе которого много раз оставлял деньги, первоначально предназначавшиеся на обед в столовой, я той же зимой – зимой 34–35 года – познакомился с давно уже примелькавшимся мне человеком. Он ходил в пальто с рыжим меховым воротником и в рыжей меховой шапке. У него был мелкий, очень быстрый, скользящий шаг, не шаг, а шажок. Казалось, он ступал не по доскам, а по паркету, в лад шажкам покачивая головой. В профиль он был похож на чорта: нос крючком, козлиная бородка. Он курил трубку с изображением чорта. Как-то он сидел в сквере и покуривал. Мимо него шла девочка лет семи. При виде его она остановилась и долго переводила глаза с трубки на него.
      – Дяденька! Трубка на вас похожа, – установила она.
      Это был Борис Натанович Лейтин, или, как я для простоты стал называть его, когда мы с ним сблизились, – «Борнат».
      Он получил высшее юридическое образование, в молодости пописывал стихи. При НЭП’е его родственник со стороны жены, крупная фигура в валютном управлении тогдашнего Народного Комиссариата Финансов, соблазнил Бориса Натановича легким и весьма приличным заработком, и Борис Натанович стал государственным маклером на бирже. Под его родственника подкапывался председатель правления Госбанка, зам. Наркомфина СССР Шейнман, впоследствии удравший за границу. Паны дерутся – у хлопцев чубы болят. В 26-м году Шейнман таки засадил Борнатова родственника и самого Борната в тюрьму. Родственник получил некий срок лагеря, а Борната приговорили к трем годам ссылки в Сибирь. Шейнман этим не удовольствовался и добился через Ягода пересмотра дела. Бориса Натановича «со свечой», то есть с одетым в штатское конвоиром, вернули с дороги на Лубянку. Его родственника расстреляли. Борнат получил 10 лет Соловецких лагерей. Вскоре после того, как он этапом добрался до Соловков, жена его вышла замуж за профессора-терапевта Зеленина. В Соловках Борнат отсидел три года, два года провел в лагере в Кеми, а потом ему заменили лагерь ссылкой в Северный край, и с 1931-го по 36-й год он пребывал безотлучно в Архангельске.
      Жестокие соловецкие нравы смягчались у него на глазах. Заключенным было разрешено устраивать спектакли, вечера самодеятельности. Борис Натанович пел мне гимн, исполнявшийся на таких вечерах. Из него я запомнил две строки припева:

      Край наш, край Соловецкий —
      Каэров и шпаны прекрасный край! —

и две строки одной строфы:
      …И со всех концов земли Советской:
      Прет сюда восторженный народ.

      Борис Натанович показывал мне комплект типографским способом издававшегося в Соловках журнала, в котором сотрудничал и он.
      В лагере он писал много стихов. Одно стихотворение, написанное им вскоре после прибытия в Соловки, мне запомнилось:

      Когда жизнь, как полынь, горька;
      Когда холодеет рука;
      Когда любо ворону: «Кар!»
      Кричать в закатный пожар;
      Когда нищим проснулся вдруг;
      Когда предал и лучший друг —
      Надеждам не верь ты: врут!
      Развей их на рвущем ветру!
      И, сердцу сказав: «Каменей
      В удушливых клетках дней!..» —
      Миражей неверный свет
      Погасишь ты жестким: «Нет!»
      …Будет вечер и тих и синь»
      Будет горькая мягче полынь,
      И жизнь, такую как есть,
      Ты примешь как жданную весть.

      Эти стихи ценны тем, чти выросли из невыдуманных переживаний. В них запечатлен душевный опыт осужденного на долгий срок, и они характерны для Борната: он почти до самой кончины принимал жизнь «как жданную весть».
      В лагере он занимался английским языком, начал переводить в стихах.
      Он называл себя «Двадцать два способа зарабатывать деньги». И впрямь: чем он только не занимался в Архангельске! Был экономистом-плановиком, статистиком, распределял по учреждениям абонементы в оперетту, ездил, как выражался его приятель, на «великую» и на «малую халтуру», то есть разъезжал по рабочим клубам со своим «антрепренером» – ссыльным грузином, по прозвищу «светлейший князь Асоциани», и выступал в концертах с чтением «Песни о ветре» Луговского и «Пожара пугачевского» Василия Каменского. В свободное время переводил из английских поэтов и посылал свои переводы на отзыв Горькому, Святополк-Мирскому, отзывы получал одобрительные, но переводов его не печатали.
      Весной 36-го года он освободился и съездил ненадолго в Москву. Я провожал его на поезд. На вокзале он вел себя как человек, едущий откуда-нибудь из медвежьего угла, никогда не видевший железной дороги. Растерянно озираясь, он без всякой надобности метался по вокзалу, тянул меня вместо выхода на перрон к противоположному выходу, полез не в свой вагон.
      В ежовщину он вовремя унес ноги из Архангельска, и тут для него началась длительная полоса скитаний. Бывших ссыльных отгоняли все дальше и дальше от Москвы, запрещали жить в некоторых областных городах. Только устроится Борис Натанович в Твери – выметайся. Устроится в другом месте – и здесь введен строгий паспортный режим. Наконец он обосновался в Александрове. Кое-какая работенка перепадала ему из московских издательств. Когда он приезжал в Москву, то непременно заходил к нам и все повторял фразу, которая стала у нас в семье крылатой:
      – Не дают людям спокойно жить!..
      В 39-м году он подал в НКВД заявление о снятии судимости. Ему отказали. В начале войны его опять посадили только по подозрению и «на всякий случай» целый год продержали в александровской тюрьме».



      (Чрезвычайно интересное ответвление сюжета потенциально кроется в упоминании А. Л. Шейнмана – экс-председателя правления Госбанка СССР, невозвращенца, с какой-то предупредительной мягкостью помилованного Сталиным, - но имеющихся в нашем распоряжении документов недостаточно, чтобы попытаться рассмотреть эту версию).
      Несмотря на отдельные погрешности в деталях, процитированные воспоминания Н. М. Любимова исключительно точны – и, среди прочего, заполняют полностью недокументированные лакуны. В Архангельске Лейтин оставался и после формально отбытого срока – более того, в качестве технического помощника Мельпомены успел даже сделать небольшую карьеру, достигнув должности бригадира театральных кассиров – но весной 1938 года театр был закрыт.
      В том же 1938 году он переезжает в Тверь, которая теперь называется Калинин: вероятно, потому же, почему здесь десятилетие назад жила его высланная семья: после отбытия наказания у бывшего зэка оставалось поражение в правах, из-за которого ему нельзя было селиться ближе ста километров к столице. В Калинине он прожил год, после чего перебрался в другой город, благодаря географической позиции столь же гостеприимный к освобожденным: Александров. Здесь ему было суждено прожить еще тридцать с лишним лет, вновь переменив профессию и судьбу: в том же 1939 году он женился на Е. П Обеловой, местной уроженке.
      Еще с середины 1930-х годов, он, самостоятельно выучив английский в лагере (в эпоху тотальной шпиономании дело не столь уж безопасное), работает внештатным переводчиком для Государственного издательства художественной литературы: впрочем, для тех заказов, которые ему перепадают, английский не особенно нужен. В 1945 году, подводя итоги десятилетнему сотрудничеству, заместитель директора ГИХЛ пишет в справке: «Дана переводчику тов. Лейтину Борису Натановичу в том, что он, начиная с 1936 года, выполняет наши задания по переводу стихов как иностранных авторов (Мередит, Мейзфильд, Китс, Тувим и др.), так и поэтов народов СССР (украинских, белорусских, эстонских, азербайджанских, литовских, латышских, еврейских и др.); во время Отечественной войны переводил произведения оборонного характера, участвовал в сборнике «О родине», заключающем высказывания авторов-патриотов о Советском Союзе». Находясь по биографическим причинам в самом конце пищевой цепочки переводчиков, он обязан был довольствоваться крохами с пиршественного стола – вроде начинающих стихотворцев с далеких окраин империи (впрочем, разыскивая одного из переложенных им сочинителей, я с удовольствием обнаружил, что другое стихотворение того же автора перевела Ахматова). Для себя же, с отдаленными или призрачными шансами на публикацию, переводил Шелли и Шекспира, время от времени предлагая готовые манускрипты на рецензию знатокам. Так, один из переводов, представленный в издательство «Искусство» был в 1940-м году высоко оценен шекспироведом М. Морозовым:
      «Перевод «Ченчи» Шелли тов. Лейтиным является, по моему мнению, высококачественной работой. Я подробно сравнил перевод с подлинником и убедился в добросовестности и тщательности этой превосходной работы. Прекрасно передан сложный поэтический стиль Шелли. «Ченчи» - классическое произведение, лучшее драматическое произведение английского романтизма, и нужно всячески пожелать, чтобы наши театры и драматурги познакомились с этой пьесой в настоящем прекрасном переводе».
      Этим же годом датирован обстоятельный отзыв Г. Шенгели:
      «В течение нескольких последних лет мне неоднократно приходилось знакомиться со стихотворными переводами т. ЛЕЙТИНА Бориса Натановича.
      Он специализировался на английской поэзии, работая серьезно и настойчиво. Мне известны следующие его переводы: драма Байрона «Марино Фальеро», трагедия Шелли «Ченчи», труднейшая поэма Кольриджа «Старый моряк» (с переводом которой не справился такой мастер как Гумилев); сверх этого – в небольшом объеме – лирика Байрона, лирика Шелли, разные стихотворения Майсфилда, Мередитса и пр.
      Не будучи безусловным поклонником переводческого метода т. Лейтина, я должен признать, что все без исключения его переводы абсолютно добросовестны; что он всегда стремится к максимальной их точности, как со смысловой, так и со стилевой стороны; что всякое деловое указание он приемлет и реализует; что он упорнейшим образом, многократно переделывая, добивается все более и более высокого качества каждой переведенной вещи (мне известно 3 редакции «Старого моряка», 2 редакции «Фальеро», причем вторая, по существу, представляет собою новый перевод).
      Вдобавок положительным моментом переводческой деятельности т. Лейтина является его готовность работать над излюбленными им авторами независимо от спроса на них, от наличия договоров, от «конъюнктуры». Таким образом, он – не ремесленник переводного дела, а профессионал в хорошем смысле слова».

      Критическая масса переводов оказалась достаточной для того, чтобы в 1953 году его приняли в Литфонд: минимальная формализация отношений с изящной словесностью, спасающая от подозрения в тунеядстве. Пять лет спустя его ждала первая крупная удача: в 1958 году Гослитиздат напечатал тиражом в 35 000 экземпляров его перевод «Короля Ричарда Третьего» Шекспира; именно этот перевод был принят к постановке в Горьковском театре драмы, где главную роль сыграл В. Я. Самойлов; во время гастролей театра в Москве в 1968 году Лейтин был в зрительном зале – и на финальных аплодисментах Самойлов вывел его, бывшего кассира архангельской музкомедии, на сцену.
      Единственный писатель немаленького Александрова (если не считать прославленные тени, густо его населяющие), он производил сильное впечатление на горожан:
      «Внешность у папы была примечательная. Тот, кто его раз увидел, уже никогда не забывал, примечательный был человек, так говорили о моем папе. Роста он был, как мне казалось, когда я была маленькая, - высокого, но когда я стала взрослой, то оказалось – выше среднего, плотного сложения. В руках у него была трость, которой, когда он ходил, выделывал какие-то зигзаги, одному ему понятные. Любимый головной убор - шляпа, смотря на время года - летом соломенная, осенью фетровая. Эти две вещи (шляпа и трость) были неотъемлемой частью его гардероба. Волосы его, насколько я его помню, были всегда с проседью, а к старости белые как лунь, красиво зачесаны, брови были в разлет, густые, носил он бородку и небольшие усы, которые он тщательно постригал один раз в неделю, не доверяя никаким парикмахерам. Взгляд у него был строгий, но если он разговаривал со мной, взгляд его становился совсем другим - мягким и теплым.
      Когда мы гуляли с папой по улицам вечерами, при встрече со знакомыми он всегда снимал шляпу, а мне было как-то неудобно, и я его просила не снимать шляпу, но папа смущенно отвечал мне, что он так воспитан. <…>
      До покупки машинки папа носил печатать свои переводы машинистке по фамилии Ефремова, иногда папа брал меня с собой. Он диктовал материал машинистке, а я сидела рядышком. У машинистки была дочка Ната, но я ее никогда не видела, так как она училась в школе, а я ходила в детский сад № 1».
      Чудесным образом дочь машинистки не только хорошо запомнила необыкновенного работодателя своей матери, но и спустя несколько десятилетий написала воспоминания о нем:
      «Я в то время была школьницей. Шекспира мы «не проходили», и с Б. Лейтиным мне довелось познакомиться только потому, что он приходил диктовать на машинку свои переводы к моей матери. Мама печатала на старенькой трофейной машинке, приобретенной на рынке у какого-то солдата. Шрифт сменили на русский, но некоторые буквы в строчку не попадали, красоты в перепечатке не получалось. Но Борис Натанович с этим мирился, его устраивала добросовестность и грамотность машинистки.
      Диктуя, Борис Натанович постукивал ногой по полу, то есть отбивал такт, проверяя адекватность «музыки» оригинала и звучания перевода. Он стремился к тому, чтобы реплики шекспировских персонажей произносились легко, как на языке оригинала. Переводчик создает подчас более десяти вариантов. Это ничуть не легче, чем написать что-то собственное. Правда, свои поэтические опыты у Б. Лейтина были, - они относятся к 1917 году. Будучи чрезвычайно требовательным к себе, Борис Натанович предпочел все же заниматься переводами, светить, как он говорил, «отраженным светом».
      К сожалению, тогда мало было разговоров о жизни вообще, - на всяком общении лежал оттенок той несвободы, к которой нас приучили годы гонений и сталинских лагерей. Только однажды моя мама спросила Борис Натановича о причинах его ареста. Ей казалось странным, что был репрессирован человек, не имевший отношения к политике. За что же он пострадал? Борис Натанович ответил кратко: «За длинный язык!». Позднее от родных Б. Лейтина я узнала, что он был осужден в 1926 г. якобы «за экономическую контрреволюцию: служил на Московской бирже и кто-то свел с ним какие-то счеты».
      В 1961 году Лейтина приняли в Союз писателей: за него ходатайствовали старый друг Н. М. Любимов, С. В. Шервинский, Н. Н. Вильмонт и В. В. Левик – все профессиональные переводчики. Они же, кажется, составляли основной круг его общения за пределами семьи, хотя знакомства его были весьма многочисленны: так, в записной книжке значатся телефоны и адреса Ахматовой, Эренбурга, Зенкевича, Звягинцевой и много кого еще. Дочь вспоминала эпизод своего знакомства с Чуковским:
      «Когда же я выросла и стала взрослой, папа брал меня в "Переделкино" - это место отдыха, называется оно "Дом творчества писателей СССР". Но и там папа не отдыхал, - после завтрака мы гуляли, а потом он садился и работал. В "Переделкино" нам очень нравилось, вечерами на прогулке мы встречались с Корнеем Ивановичем Чуковским. Папа представил меня Корнею Ивановичу, и я увидела замечательную добрую и сердечную улыбку на его губах. Это был высокий, жизнерадостный человек, очень подвижный. Мне он понравился сразу же. <…> При расставании он пожал нам с папой руки, и я была на седьмом небе, что судьба свела меня с таким великим человеком. Я даже пошутила папе, сказав: "Я теперь неделю не буду мыть правую руку". Папа, будучи по натуре своей не очень-то улыбчивым, засмеялся».
      Чуковский, давно с ним знакомый (ср. короткие реплики в дневнике его дочери 1940-х гг.: «Лейтин — больной, забитый»; «Днем был Лейтин. Он, конечно, ремесленник — но очень умелый»), высоко ценя переводческий талант Лейтина, включил его в качестве положительного примера в монографию «Высокое искусство»:
      «Недавно я познакомился с рукописью перевода «Отелло», сделанного Б. Н. Лейтиным. Этот непритязательный перевод входит в литературу без фанфар и барабанного боя. И все же у него есть одно довольно ценное свойство. Это просто хороший перевод. <…> Интонация такая непринужденная, дикция такая естественная, что даже не замечаешь усилий, которых несомненно стоили переводчику эти ясные, и простые слова. Перевод Б. Н. Лейтина хорош уже тем, что не похож на формалистические упражнения Анны Радловой».



      Эта интонация добродушной и слегка снисходительной похвалы неожиданно задела нашего героя – до такой степени, что он написал Чуковскому письмо, в котором, вероятно, просил формулировку изменить (это письмо не сохранилось). Чуковский отвечал:
      «Простите, что не откликнулся на Ваши письма: был болен, лежал в больнице. Но все будет сделано по Вашему желанию: и отзыв будет сформулирован иначе, и цитаты обновлены вариантами. Очень рад, что у Вас такой чудесный редактор. В «Отелло» Б. Л. П<астернака> интонации подчас чересчур уж естественны».
      В ответном письме Лейтин вернулся к этому сюжету:
      «В<аше> открытое письмо получил. Большое спасибо за память. Спасибо, большое спасибо и за то, что Вы пошли мне навстречу, сняв огорчивший меня (и очень) абзац. <…> Есть еще одна заноза: слово «непритязательный». По словарю – простой, без претензий. Я-то предъявляю к нему (переводу) немало претензий: 1) чтобы он был максимально близок к оригиналу; 2) чтобы одновременно он читался и звучал со сцены легко точно так как будто в оригинале в своем языке и 3) чтобы и (horribile dictu!) удовлетворял и формальным требованиям (ленингр. школа) – рисунок стиха, короткие строки, разрыв строки на реплике или, наоборот, полная строка при окончании ее – впрочем, если это было не во вред мягкому звучанию строки, есть и небольшое количество исключений».
      Чуковский упоминает здесь перевод «Отелло», единодушно высоко оцененный корреспондентами Лейтина. Любимов, знакомый автора еще с архангельских времен, писал: «Ваш перевод «Отелло» - лучший в России после Пастернаковского, а в моих устах это наивысшая похвала.
      Тот отрывок, что Вы мне оставили, мне очень понравился. С Мелковой и Вейнбергом сравнивать не буду, т.к. у меня их нет под рукой; с хромой ногой я малоподвижен, а главное – на кой! Мелкова – заведомое говно, даже не собачье, а кошачье (оно тише воняет), а Вейнберг был отличный старик, но для своего времени.
      Приезжайте в Москву, созвонимся, встретимся, потолкуем, вспомним старину.
      Целую Вас крепко, дорогой Борнат, или Борис Стаханович, или Борис Шайтанович!».
      Сходной (хотя и не столь эмоциональной) была оценка С. Шервинского:
      «Дорогой Борис Натанович,
      Могу Вас от души поздравить: внимательно прочел «Отелло», и у меня осталось самое лучшее впечатление. Во-первых, перевод сценичен, а я, как человек, много сил и времени отдавший театру, особенно ценю это качество в переводах драматических произведений. Во-вторых, Вы сумели сочетать сценичность перевода с сохранением поэтических достоинств подлинника. Есть места, просто увлекающие своей поэтической насыщенностью и той точностью, которая очевидна и без сличения с подлинником. В третьих, весь перевод выполнен отличным русским языком. Чего же больше желать? Ваш «Отелло» прямая удача, и она должна быть для Вас огромной радостью, тем более на склоне лет».
      «Отелло» в переводе Лейтина был напечатан в 1968 году в издательстве «Искусство» с превосходными иллюстрациями В. Воловича.
      Это была последняя его значительная работа. После пережитого в 60-е годы инсульта (когда ему пришлось несколько месяцев провести в ленинградской больнице, медленно восстанавливаясь), он изготовил практическую памятку для жены и дочери - «Адреса на случай моей смерти», где педантически перечислил, в какие организации нужно обращаться за вспомоществованием: «Литфонд, московское отделение – просить пособие на похороны, послать просьбу направить человека, чтобы помочь их осуществить – все послать телеграфным порядком» и т.д. Он умер 11 июля 1972 года, в рекордно жаркие дни, когда вокруг Москвы горели торфяники – и на похороны его от Литфонда не приехал ни один человек.

*      *      *


==
      Основные источники к биографии Лейтина – материалы его собственного архива, хранящегося в Литературно-художественном музее Марины и Анастасии Цветаевых в Александрове. Пользуюсь случаем выразить глубокую благодарность сотрудникам этого образцового музея – и прежде всего его директору Льву Кивовичу Готгельфу за щедрую помощь в работе.
      Оригиналы всех иллюстраций (за исключением фотографии первой жены Лейтина, взятой из книги: Через призму времени. Посвящается 135-летию со дня рождения Владимира Филипповича Зеленина. М., 2016) также находятся в коллекции музея.
      Прочие источники: Биржевой справочник. Издание Биржевого Комитета МТБ. М., 1923; Биржевой справочник. Издание Биржевого Комитета МТБ. М., 1925; Шмидт К. А. Организация и практика биржевой торговли в СССР. М., 1927; Чухин И. Каналоармейцы. Петрозаводск, 1990; Павлова Н. Шекспировская эстафета Бориса Лейтина // Библиотека. 1998. № 8; Иоффе Э. Г. По достоверным источникам. Евреи в истории городов Беларуси. Минск, 2001; Соловецкие лагеря особого назначения (1823 – 1939). Рекомендательный указатель литературы. Архангельск. 2003; Поэзия узников ГУЛАГа. Антология. Сост. С. С. Виленский. М., 2005; «В Белом море красный СЛОН…» Воспоминания узников Соловецкого лагеря особого назначения и литература о нем. М. 2006; Чуковская Л. Процесс исключения. М. 2007; Голдин В. Взгляд из деревни, или почему пустует земля. Екатеринбург, 2010

Окончание (стихи) здесь.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 52 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →