lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 79 (биография, начало)

      31 мая 1926 года в Особом совещании при ОГПУ в Москве слушалось не вполне заурядное дело. Сам этот орган внесудебного рассмотрения уголовных дел (получивший новые функции около двух лет назад) предназначен был для быстрого наказания за небольшие грехи: его карательный максимум ограничивался тремя годами заключения, которые он с удовольствием и прописывал подсудимым. Обычными его клиентами были мелкие правонарушители, особенно покушавшиеся на чувствительные для молодого государства области – от участников эзотерических обществ до широко трактуемых «социально вредных элементов» (позже, напитавшись кровью, «особые совещания» расширят свои возможности). Само вынесение приговора было обставлено минимумом формальностей: так, дело могло рассматриваться не только без адвоката, но и вовсе в отсутствие подсудимого.



      Последнее обстоятельство мешает нам вообразить мизансцену, которая могла бы получиться весьма художественной: юный, превосходно одетый подсудимый (щегольской костюм, галстук в широкую продольную полоску, ухоженная бородка самого модного фасона) и сбившаяся в кучку стая мышастых обвинителей (заместитель наркома внутренних дел, уполномоченный НКВД и другие), у которых по мере ознакомления с материалами дела брови ползут все выше и выше – через всю плешь, до естественной преграды. Наш щеголь служил маклером фондового отдела Московской товарной биржи (чахлый капиталистический росток, быстро окрепший под холодными лучами НЭП'а) – и, благодаря практическому уму, он разработал и осуществил схему обогащения, удивительную по своему изяществу и нахальству. Основным ее инструментом были облигации Второго Крестьянского займа: ценные бумаги, запущенные в оборот осенью 1925 года. У них были три важных особенности: во-первых, по ним выплачивался твердый доход в 12 % годовых; во-вторых – примерно раз в два-четыре месяца все они участвовали в лотерее выигрышей (сулившей дополнительный, хоть и непредсказуемый профит держателю) и, в третьих – и самых главных – они обращались на вторичном рынке. Цена их была плавающей, определялась в процентах от номинала и ежедневно назначалась Наркомфином. Наш герой время от времени, по вечерам, звонил своему знакомому А. М. Чепелевскому, заведующему Московской конторой особого отдела Наркомата финансов и между делом спрашивал, какие котировки появятся в завтрашней газете. Тот, не желая показаться невежливым, отвечал. У его собеседника как раз оставалось время, чтобы воспользоваться полученными сведениями – к своему удовольствию и к сугубой выгоде его немногочисленной, но отборной клиентуры. В тот несчастливый день, когда ГПУ заинтересовалось фондовым рынком, у нашего инсайдера было в управлении больше ста тысяч рублей (в том числе и почти десять тысяч собственных), но подлинной истории успеха по объективным причинам не вышло. «Кто это такой удачливый?», - пробормотал, должно быть, один из неправедных судей. «Это Борис Натанович Лейтин», - отвечал следователь А. А. Кланг, ведущий дело. Познакомимся же с подсудимым поближе.
      Мы достоверно знаем дату и место его рождения: 14 марта 1893 года, село Вятское Даниловского уезда Ярославской губернии; все остальное (равно как и его ранние годы) теряется в тумане разной степени густоты. В большинстве анкет и автобиографий он называет своего отца Натаном Борисовичем, сообщая, что до 1917 года тот был банковским служащим, а после – безработным; иногда, во избежание ненужных кривотолков, присовокупляя, что оклад его в бытность банкиром составлял 125 рублей. Единственное официальное родословие – «Свидетельство о рождении», выписанное между 1934 и 1946 гг. – содержит имя матери (София Моисеевна) и называет отца Натаном Вениаминовичем. Архив Ярославской области хранит лишь два документа, связанных с нашим семейством: 1 октября 1890 года аптекарский помощник Носон (!) Лейтин приобрел у провизора Буянова сельскую аптеку в селе Вятском. Восемь лет спустя, 16 апреля 1898 года уже Натан Лейтин продал ту же аптеку провизору Е. Р. Лоренцу. Как ни странно, невзирая на исторические бури, пронесшиеся с тех пор над нашей несчастной родиной, сама аптека уцелела: могучий, краснокирпичный особняк, похожий на карманное издание Исторического музея в Москве, по сей день служит главным архитектурным памятником небогатого на достопримечательности Вятского. Еще любопытнее, что вихри, унесшие имена Буянова с Лоренцом, пощадили аптекаря Лейтина, имя которого до сих пор сопряжено с бывшим его имуществом.
      Вятское Лейтин старший покинул, увозя с собой (помимо пятилетнего сына) еще и значительную сумму денег – ибо в следующий раз мы видим его в компании немногословных финансистов, суровых еврейских предпринимателей: в 1910-е годы он входит в состав правления Могилевского ссудно-сберегательного товарищества, где, впрочем, значится со скромным титулом «помощник провизора». В скупых автобиографических материалах нашего героя Могилев не фигурирует вовсе: согласно воспоминаниям дочери, когда ему было 15 лет (т.е. в 1908 г.), родители переехали в Минск; из его собственных записей следует, что в 1912 году он окончил минскую гимназию. Дальше наступают разночтения, причем значительные. Полвека спустя (пусть книга случайно откроется в начале шестой главы), не без труда сделавшись членом Союза писателей, он будет представлен коллегам в цеховой многотиражке «Московский литератор» как выпускник медицинского и юридического факультетов. Согласно трудовой книжке, он в 1918 году окончил МГУ (факультет не назван); в автобиографии 1940 года фигурирует юрфак МГУ; в анкете арестованного 1926-го года он записан студентом Петроградского университета с пометой «1917 – 1918» и дополнительной детализацией – в графе «Если не работал по найму, то на какие средства жил» значится «студент – уроками и пом<ощником> отца». И, наконец, в протоколе первого из допросов (к этим материалам мы еще вернемся) записано: «Учился от 12 до 14 г. в Юрьеве на медицин<ском>, впоследствии на юридич<еском>» и далее: «С 14 г. <в> Ленинграде <так!> на юрид<ическом> факультете до 18 г.».
      В последнем варианте есть своя внутренняя логика: для аптекаря, хотя бы и ставшего минским банкиром, отправить единственного сына учиться медицине в сравнительно недалекий Юрьев выглядит достаточно естественным; что же касается извечного спора между Петербургом и Москвой – здесь у нас есть довод из области литературы.

      В 1915 году в Петрограде выходил небольшой журнал «Богема». Нестабильность его положения хорошо символизировала редакционная чехарда: за пять вышедших номеров (один сдвоенный) у него сменилось два редактора и три издателя. Идея журнала принадлежала Ларисе Рейснер; основные инвестиции – ее отцу, преуспевающему либеральному профессору; авторский же коллектив составлялся по преимуществу из ее литературного окружения. Направление было эстетически-эскапистским до оскомины: жеманные декларации («Мы - Богема! Беспокойная, бездомная, мятежная Богема, которая ищет и не находит, творит кумиры и разбивает их во имя нового божества» etc) и не уступающие им по накалу образцы: «При лунном свете, / При лунном свете, / Танцуйте тихо, танцуйте, Нэтти!». (На дальнем крае моего стола не первый год лежит полная роспись журнала с биографиями основных вкладчиков и почти готовым историческим очерком). Последний номер журнала (№ 5/6) открывается изящнейшей заставкой Л. Руднева (вид на стрелку Васильевского острова с воображаемой лодочки, плывущей по Неве), под которой напечатаны чудно гармонирующие с ней строки:

      Блеклые женщины подчеркивают тушью глаза.
      Как ярко светит бирюза,
      Оттененная черным нарядом!
      Как будто бы траур надели глаза
      По светлым ли взглядам,
      Иль по былом!
      И резкий излом
      Подведенных бровей делает скорбно-прекрасным
      Долгий взгляд.
      Как будто бы в душу глядят
      Призраки прошлого. Ярко-красным
      Подчеркнуты губы, как свежая рана.
      Как рано
      Блекнут краски и цвета!
      И когда живая красота
      Уходит, и яркий наряд
      Надевают брови и губы,
      И когда тускло блестят
      Первые золотые зубы,
      И старости призрак приближается шагом размеренным, -
      Глаза облекаются в траур по ушедшем утерянном… <так>

      Стихотворение это было подписано «Борис Лейтин» - и это не только первое зафиксированное появление нашего героя в печати, но и существенный довод в пользу петербургской версии: насколько можно судить, авторский круг «Богемы» складывался исключительно из знакомых между собою лиц.
      Впрочем, в том же году подборка стихов Лейтина печатается в еще более экзотическом месте. В 1900-е годы в Минске (город, почти отсутствующий на умозрительной карте русского поэтического модернизма) жил юный врач и начинающий стихотворец Александр Клементьевич Дворкин. В 1910 г. он издал книгу стихов «Провинциальная луна» (с сознательной ли аллюзией на чеховский рассказ?), название которой показалось ему, вероятно, столь убедительным, что через пять лет он вновь взял его – но теперь в качестве заглавия для коллективного сборника. Соредактором его был Владимир Михайлович Галанов, горько недооцененный поэт; вдвоем они собрали два десятка совершенно безвестных авторов, каждый из которых представлен тремя-пятью стихотворениями. Вместе взятые, они производят удивительное впечатление – широкой палитрой стиховых возможностей, исключительным многообразием тем и общим ощущением высокого поэтического уровня – при том, что ни один из них в дальнейшем не достиг не то что славы, но даже минимальной известности. Среди прочего, в минской «Провинциальной луне» напечатана подборка стихов нашего героя, продолжающая темы и мотивы петроградской «Богемы». Пригласил его в альманах, вероятно, тот же самый Галанов, которому посвящено несколько лейтинских стихотворений и единственный его поэтический сборник (о чем впредь). После этого мы теряем его из виду почти на три года: вероятно, все это время он учится на юридическом факультете петербургского или московского университета, но ни в каких учтенных библиографией источниках его стихи не появляются. В следующий раз мы встретим нашего героя при совершенно других обстоятельствах – и на изрядном расстоянии от обеих столиц.
      В его архиве сохранился документ, который мы бы назвали «трудовой книжкой» (в 1930-е это называлось «Копия трудового списка»); в нем, с пометкой «со слов», т.е. без подтверждения сопутствующими документами, отмечена официальная биография Лейтина, начиная с осени 1918 года. Первая должность в ней – «секретарь Опродкомдива 52». Неловкое это сокращение расшифровывается «Особая продовольственная комиссия 52-й дивизии». «Западная 52-я стрелковая дивизия» (позже – «Екатеринбургская») с осени 1918 по весну 1919 года освобождала Белоруссию от немецкой армии, в 1919 году вела бои с польскими войсками в районе Минска – Молодечно, позже – в районе Борисова и реки Березины. Лейтин, кажется, непосредственно в боевых действиях участия не принимал, занимаясь исключительно вопросами снабжения – и сделал, как часто бывало в это неспокойное время, стремительную карьеру: весной 1919 года он стал управляющим делами той же продовольственной комиссии, а ближе к осени – заместителем ее председателя.
      В октябре 1918 года Красная Армия освободила Оршу: как ни печально это сознавать, но, по законам военного времени, победители, вероятно, сочли для себя возможным подобрать в завоеванном городе какие-нибудь трофеи. Ручаюсь, что самый экзотический достался нашему герою: в местной типографии Иоселевича был отпечатан его поэтический сборник «Выдуманная любовь» - кажется, третья помеченная Оршей книга стихов за всю историю отечественного книгоиздания.
      Если не считать посвящения упомянутому выше В. М. Галанову, сборник – готовая антология ключевых тем и образов петербургского модернизма 1910-х годов: здесь есть и Пьеро с Коломбиной, и марионетки, и трамвай, и эпиграф из Кузмина, и сонеты увяданью, и силуэты Мисс – и даже датская кинозвезда Рита Сашетто (это единственное раннее стихотворение Лейтина, пригодившееся современной филологической науке): не отпускает мысль, что думал типограф Иосилевич, издатель «Оршанского вестника», набирая волнующие строки красноармейского эстета. Единственная уступка духу времени – лирическая зарисовка «В студенческой теплушке»: «Заснул товарищ Аутунджи / Товарищ Надя тож. / Любовь, ты сердце закружи / И сладко растревожь».

      В Орше Лейтин прожил до осени 1919 года. 2-го сентября армейское начальство выписывает ему чрезвычайно внушительную на вид верительную грамоту:

      «УДОСТОВЕРЕНИЕ.

      Дано сие Борису Натановичу ЛЕЙТИНУ в том, что он приказом Председателя Особой Продовольственной Комиссии по снабжению 16 армии от 2 сентября 1919 года назначен Заместителем Председателя Особой Продовольственной Комиссии по Снабжению 52 Стрелковой Дивизии, образованной согласно постановлениям Совета Народных Комиссаров от 14-го сентября и 2-го декабря 1918 года для упорядочения и правильной постановки дела снабжения Красной Армии продовольствием и предметами первой необходимости.
      Согласно постановления Совета Рабоче-Крестьянской Обороны от 28-го декабря 1918 года Заместителю Председателя Дивизионной Комиссии присвоены права и преимущества Начальника Дивизии.
      В силу чрезвычайного характера и государственной важности задач, возложенных Советом Народных Комиссаров, а также в виду полномочий, данных мне, тов. ЛЕЙТИНУ предоставляется право во всех случаях, когда это потребуется, привлекать к активной работе как Дивизионные органы, так и все учреждения военного ведомства, железнодорожного ведомства, Профессиональные Союзы, Кооперативы и Советские Учреждения.
      Для успешного осуществления своих прав и полномочий тов. ЛЕЙТИНУ предоставляется право подачи бесплатных телеграмм с надписью «ВОЕННАЯ», разговор по прямому проводу, пользование железнодорожным телеграфом, свободное передвижение по всем путям сообщения Республики, проезды во всех поездах и вагонах, на отдельно следующих паровозах, а также пользование всеми средствами передвижения, находящимися в распоряжении Начальника Дивизии.
      Все поименованные выше организации и учреждения обязываются: выполнять все даваемые им указания, оказывая всемерную поддержку и содействие.
      Всяческое противодействие, как активное так и пассивное, со стороны учреждений и лиц, которые помешают тов. ЛЕЙТИНУ в выполнении им возложенных на него задач, будут преследоваться по всей строгости Революционного закона в условиях военного времени».

      На обороте этой бумаги оттиснуто два штампа – 8 сентября 1919 года Лейтин зарегистрировал ее в Орше, 10 ноября того же года – в Челябинской Городской милиции. Вряд ли он, учитывая беспрецедентные полномочия, добирался из Белоруссии на Урал два месяца – либо заезжал куда-то по казенной надобности, либо просто отправился в путь не сразу. Не служит ли ключом к этой поездке недатированное стихотворение, наспех набросанное в рабочей тетради?

      Уж светит солнышко по-майски
      Земля опять зеленый сад.
      А я свищу по-шалопайски
      И еду в дальний Петроград.

      Пора, пожалуй, мне и помнить
      О долге мужа и отца –
      На жизненной каменоломне
      Не распевать же: «Ца-ца-ца».

      Но я ребенок – вы сказали –
      Противоречить Вам мне жаль.
      Игрушка против злой печали –
      Поездка в сказочную даль.



      Упоминание о долге мужа и отца – не жертва просодии, а сугубый реализм: по всей вероятности, именно в Орше он знакомится с той, кому предстоит сыграть поистине роковую роль в его судьбе. Ее зовут Зинаида Лазаревна Волина; мы никого не знаем из ее семьи, кроме ее родного брата, который вот-вот возникнет на пороге нашего рассказа. Лев Лазаревич Волин, уроженец Минска, выпускник юридического факультета (не там ли он познакомился с Лейтиным?), бывший юрисконсульт в золотодобывающей промышленности, ныне – сотрудник ВСНХ. Мы не представляем ни обстоятельств знакомства Лейтина с Волиными, ни обертонов их отношений (если, конечно, не пытаться экстраполировать любовный сюжет дебютного сборника) – зато нам поневоле известно, что за служебная надобность погнала его в Челябинск.
      Там он проведет почти два года – с осени 1919 по весну 1921-го, столь же плавно восходя по ступеням карьерной лестницы:
      «1919 зима – 1920 зима и весна. Зав. отд. распределения Челяб. Губпродкома.
      1920 лето и осень. Зав. Общим отделом Челяб. Губпродкома
      1920 зима – 1921 весна. Уполномоченный по снабжению Запфронта по Челябинской губернии».
      Должность эта, в общем, была скверной, поскольку в конечном счете сводилась к банальному рэкету, хоть и тщательно запакованному в идеи всеобщего братства и высшей справедливости: вооруженные отряды представителей продовольственной комиссии объезжали деревни, конфискуя у крестьян запасы продовольствия. Довольно невероятным образом (при общих масштабах трагедии и безъязыкости обираемой массы) у нас есть подробный рассказ о ходе конфискации, проведенной именно отрядом Лейтина.
      Документы, касающиеся этого эпизода, были обнаружены уральским ученым В. Н. Голдиным в Государственном архиве Свердловской области; упоминаемый в них Лейтин лишен инициалов, но тождество его с нашим героем почти несомненно, поскольку названа его должность – «член коллегии губпродкома». Единственная существенная нестыковка хронологическая: описываемый далее эпизод историк относит к осени 1921 года, когда наш герой, согласно его собственному жизнеописанию, уже должен был покинуть Челябинск. Итак, осенью 1921 года военный отряд, возглавляемый неким Лейтиным, прибывает в село Гари Туринского уезда (ныне – Свердловской области). В течение ближайших двух недель они буквально терроризируют окрестности, конфискуя у крестьян теплую одежду (потому что бойцы не рассчитывали на грянувшие внезапно морозы), отбирая в счет продналога хлеб, шерсть, масло, мясо и птицу, арестовывая и высылая на местные принудительные работы десятки крестьян и попутно предостерегая от распространения «контрреволюционных слухов».
      Здесь нотабене. Во многих писательских биографиях известных лет (за счастливым исключением сразу эмигрировавших) мы обнаружим это странное помутнение, недолгую потерю эмпатии, лучше прочих видную, например, у Блока - прилежного сотрудника Чрезвычайной Следственной комиссии, по долгу службы присутствовавшего на допросах и титулующего подследственных «пошляками, которые арестованы». Блок это чувство быстро и мучительно избыл, многие же – нет; что с этим делать историку-биографу – неясно (но первым моим побуждением было, каюсь, об этом эпизоде умолчать вовсе). Впрочем, и нынешняя наша жизнь не скупится на подобные примеры. Так продолжаем.
      Летом 1921 года Лейтин возвращается в Белоруссию, причем от хлебной и нервной интендантской работы переходит к руководству культурой: недолго прослужив начальником отдела снабжения Упрод Белоруссии, к осени он становится заведующим Литературным отделом местного Главполитпросвета. Впрочем, по какой-то причине надзор за минскими тружениками пера и лиры (возможно, по малочисленности таковых) его не привлекает и уже зимой 1921/1922 года он возвращается к привычной экономической работе, поступив в трест «Западолес»: могучий лесопромышленный холдинг, созданный накануне особым ленинским указом. Производственные его мощности расположены в Белоруссии, правление в Москве, так что Лейтину с семьей приходится переезжать в столицу. Есть в этих хаотических перемещениях по карте своего рода мрачное предначертание.
      Осенью 1922-го года в его жизни что-то происходит – и карьера, шедшая до этого по восходящей, вдруг прерывается. Следующая за «Западолесом» запись в трудовой книжке – скромнейшая должность агента по рекламе при московской конторе «Двигатель»: четыре года спустя, отвечая на вопрос следователя, он пояснит: «в течение около года <так> я работал в частной конторе Черняка и Гуревича агентом по сбору объявлений и др. конторах по той же части». Вопреки названию, «Двигатель» занимался отнюдь не моторами, а был, как сказали бы сейчас, PR-агентством с офисом на Тверской, 42: соответственно, в обязанности агента входил поиск клиентов на размещение рекламы в печатных изданиях.



      Здесь нам нужно отвлечься от жизнеописания нашего героя ради краткого экскурса в историю советской финансовой системы. С весны 1922 года в рамках восстановления экономики была разрешена организация фондовых бирж (в реальности жизнь даже немного опередила это разрешение). В июле того же года сформировалась законодательная база, позволявшая создавать при них фондовые отделы, предназначенные для торговли иностранной валютой, государственными ценными бумагами, акциями и паями товариществ и благородными металлами. Деятельность их была искусственно стеснена чередой ограничений (так, для торговли на фондовой бирже допускались: «а) кредитные учреждения; б) представители Госбанка, НКФ, НКВТ, а также другие органы, коим по закону будет предоставлено право производства биржевых фондовых операций, в) всероссийские кооперативные союзы, а также областные, губернские и районные отделения, входящие в состав Всероссийского Союза, или объединения к ним приравненные, г) частные торговые и промышленные предприятия, если владельцы их уплачивают промысловый налог не менее 7-го разряда по промышленности и 3 разряда по торговле <…>»), но по сравнению с тотальными запретами предшествующих лет это был огромный шаг вперед. Одной из первых бирж, воспользовавшихся новыми возможностями, стала Московская Товарная биржа: здесь фондовый отдел был открыт весной 1923 года. Дело сразу было поставлено на широкую ногу: в ведомственном справочнике этого года приведены личные списки Совета фондового отдела (пятнадцать человек), Котировальной Комиссии (десять человек) и фондовых маклеров, т.е. лиц, непосредственно осуществляющих торговлю по распоряжению клиентов (еще двенадцать фамилий). За пределами этих реестров остался глава Особой части валютного управления Наркомфина, курировавший деятельность отдела со стороны государства. Им был уже известный нам Лев Лазаревич Волин, шурин нашего героя.

      «ПРОТОКОЛ ДОПРОСА.
      1926 года Мая 21 дня. Я, уполномоченный 5-го отд. ЭКУ ОГПУ Чепурухин допрашивал гр-на Лейтина Бориса Натановича, который на заданные ему вопросы показал:
      Приблизительно в августе 1923 года, вскоре после организации Особой части НКФ, Волиным Львом Лазаревичем я был приглашен для работы с государственными ценными бумагами от Особой части в качестве агента. Работа в первое время заключалась, главным образом, в продаже золота на черной бирже, а затем мною велась работа с хлебным займом, но значительно в меньших размерах, чем операции с золотом, работа с которым не прекращалась до моего официального перехода маклером Фондового Отдела МТБ. <…>
      Золото для продажи получали с утра или иногда когда продажи начинались с полудня, то получали в середине дня от Особой части, при выдаче выдавались контрольные листы для записей сделок, но вначале было несколько дней и без контрольных листов. Продажи золота производились по ценам вольного рынка.
      Бывали случаи во время проведения золотой интервенции, что продажи золота прекращались особой частью дня на два, а затем, когда цены вольного рынка подымались, опять продавалось с постепенным снижением цен.
      У меня лично в период проведения интервенции золота личной клиентуры, т.е. перепродавцов золота не было, а золото я продавал всем, кто подходил ко мне с этой целью, в том числе были или могли быть такие перепродавцы. <…>
      Работа с займами мною началась ранней осенью 1924 года. Частной клиентуры в то время у меня не было <…> Работа с займами была развита сильно с ноября 1925 года, когда в силу выгодности II крест. займа я привлек новую клиентуру».

      Из этого и других протоколов хорошо видно, как была устроена деятельность фондового отдела МТБ и до какой степени жестокая реальность разошлась с прекраснодушными надеждами советских финансистов. На первом этапе работы, продлившемся примерно год, маклеры отдела в основном торговали золотыми червонцами из государственной казны на черной бирже (так называемой «американке»), сбивая по заданию Наркомфина курс золота и обеспечивая, таким образом, стабильность курса рубля. Вторым направлением – прямо запрещенным законом и собственным уставом биржи – была покупка и продажа иностранной валюты по заданию частных лиц. Третьим – наиболее любопытным и прибыльным – работа с облигациями государственных займов. Первый из них (Первый Крестьянский) был выпущен с формальной целью облегчить пейзанам уплату продналога: земледелец мог, по желанию, вносить его своей продукцией или, приобретя билеты займа, оплатить его бумажный эквивалент. Второй же займ был по сути своей совсем иной бумагой – и, благодаря свободным котировкам, купонному доходу и лотерее быстро сделался излюбленным инструментом советских биржевиков.
      Финансовая карьера Лейтина продолжалась меньше трех лет – с августа 1923 до зимы 1926 и прервалась она по причинам, от него не зависящим: 12 февраля он был арестован оперативниками Экономического Управления ГПУ. В следственное дело подшиты квитанции на отобранные при обыске вещи – наличные деньги, бумажник, перочинный нож. По протоколу первого допроса (на следующий день после ареста) видно, какой примерно сценарий дела рисовали себе следователи: сначала идут общие вопросы об образовании, о семье, о специфике его работы. Дознаватель интересуется его отношениями с Чепелевским из Наркомфина (который, по версии следствия, делился с ним прогнозом котировок): Лейтин осторожно отвечает, что пару раз встречались у общих знакомых. На вопрос о фамилиях клиентов отвечает уклончиво – в частности, предлагает обратиться к своему секретарю.
      Через неделю допрос продолжается и здесь на сцене появляется новое лицо: следователь спрашивает, какие отношения связывают подозреваемого с Е. Д. Кругером. Тот отвечает, что Кругер просил его однажды купить три тысячи билетов Второго выигрышного займа, что он, оставаясь в рамках своих служебных обязанностей, и проделал. Через некоторое время , при подъеме курса, эти билеты были проданы, а еще несколько месяцев спустя куплены вновь.
      Кажется, состав дела складывается на глазах, но по каким-то таинственным причинам следователь удовлетворяется услышанным и на допрос его больше не вызывает. 19 марта во внесудебном порядке Кругеру и Лейтину выносится приговор: по статье 138 и 139 обоих заключить на три года в концлагерь, но Лейтину из-за болезни заменить приговор на высылку в Иркутск. Семью выселить из Москвы, запретить проживание в столичных, крупных и пограничных городах, возбудить дело о конфискации имущества. Вероятно, если бы Лейтин смирился с приговором и уехал бы на три года в Иркутск, то история сложилась бы иначе – но он, по собственному решению или по стороннему совету, решает действовать.
      23 марта (через четыре дня после внесудебного решения, о котором ему не было объявлено) он из камеры Бутырской тюрьмы пишет заявление на имя начальника ЭКУ ОГПУ:
      «Я был арестован 12-го февраля с.г. Имел два допроса, но до сих пор, т.е. по истечении 39 дней со дня ареста мне не представлено обвинение и следовательно я не имел возможности представить исчерпывающее объяснение по существу инкриминируемых мне проступков.
      Между тем, 17-го с.м. я был вызван на 3-й допрос комиссией, являющейся по предположениям заключенных комиссией по вопросу об административных высылках, из чего я вывожу заключение о приближении к концу следствия по моему делу. Но и на этом допросе мне не было предъявлено обвинение.
      Таким образом, даже если оставить в стороне формальное нарушение моих прав, может создаться положение, при котором коллегия будет выносить по моему делу приговор без наличия в деле доводов, которые могли бы меня реабилитировать, и которые я не имел возможности предъявить по той простой причине, что не знал, в чем заключается сущность предъявленного мне обвинения.
      Такое положение может легко повести к судебной ошибке, которая будет иметь роковое последствие не только для меня, страдающего язвой двенадцатиперстной кишки, но и для моей семьи, состоящей из жены, 6-летнего сына и престарелого отца.
      Считая, что мое безупречное прошлое, первая привлекаемость по какому бы то ни было делу и служба моя в Красной Армии на ответственных должностях (замначальника комдива 52 на правах начдива и уполномоченного по снабжению Запфронта по Челябинской губ.) – дают мне право на предоставление мне всех возможностей реабилитировать себя, -
      - я убедительно прошу предоставить мне возможность дать исчерпывающие объяснения по существу того или иного, могущего мне быть предъявленным, - конкретного обвинения».

      В этот же день похожее заявление он адресует следователю Клангу, завершая его: «Все вышеизложенное заставляет меня ходатайствовать перед В<ами> о вызове меня на допрос до окончания следствия».
      29 марта ему дают свидание с женой (последнее перед высылкой), во время которого он, вероятно, делится с ней своими сомнениями по поводу неисчерпанного потенциала своей защиты. На следующий день она совершает роковую ошибку:

      «ПРОКУРОРУ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР т. КРАСИКОВУ.

Гр. Лейтиной Зинаиды Лазаревны, проживающей по Средне-Тишинскому пер., д. 10 кв. 11.


ЗАЯВЛЕНИЕ.

      Муж мой Борис Натанович ЛЕЙТИН приговорен к высылке в Соловки на 3 года с заменой ввиду болезни высылкой в Иркутскую губернию, конфискацией имущества и высылкой семьи.
      При свидании моем с ним, имевшим место 29 с/м, он сообщил мне, что при допросе его он, подавленный арестом, не сообщил имен лиц, по поручению коих им, как маклером, был совершен ряд сделок на различные ценные государственные бумаги, хотя все эти сделки не содержат ничего противозаконного. Это обстоятельство, по-видимому, оказалось решающим при вынесении приговора по делу моего мужа.
      Мой муж подает сегодня дополнительное заявление с исчерпывающими разъяснениями по этому вопросу. Этим заявлением устраняется таким образом основной момент, который мог быть поставлен ему в вину, так как никакого обвинения ему не предъявлено. За все время своей работы в качестве биржевого маклера он действовал исключительно на строго законном основании и никогда не содействовал каким-либо запрещенным операциям.
      Придавая этому его заявлению чрезвычайно существенное значение, настоящим прошу о пересмотре дела моего мужа».

Продолжение здесь
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments