lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

МАРГИНАЛИИ СОБИРАТЕЛЯ: БОРИС САДОВСКОЙ. Начало (№№ 1 - 8)

      Обычно обзор поэтического хозяйства, посвященного одному лицу, мне приходится начинать с его дебютной книги; очень редко – с первой публикации, здесь же – казус в своем роде единственный - первый экспонат коллекции появился на свет за год до рождения нашего героя. Неудачник во всех прочих делах, Садовской был и невезучим библиофилом: не имея своего угла, снедаемый тяжелейшим недугом, он не мог завести полноценной библиотеки, хоть и стремился к этому всей душой: более того, оптимист поневоле, он умел извлекать лирическую пользу из книжных утрат, преследовавших его.
      Тень его кармы ложилась и на собеседников: в 1910-м году Блок получил от него в дар экземпляр «Русской камены»; спустя несколько дней Садовскому по почте пришел от Блока пакет с книгой: «Мне представилось, что Блок возмущенный ее содержанием, шлет книгу обратно, не без волнения я вскрыл пакет» (воспоминал он несколько десятилетий спустя в частном письме). «Оказалось, что подарок мой был украден; посылая второй экземпляр, поэт просил возобновить на нем надпись».
      Четверть века спустя на московском вокзале по пути в Нижний Новгород у Садовского похитили чемодан – где, среди прочего, находилось несколько свежеполученных в Москве книг; с этого досадного происшествия (сомневаться в котором у нас нет оснований) он получил двойной урожай: опубликовал восстановленное по памяти (а скорее всего просто свежесочиненное) стихотворение Блока «Лишь заискрится
бархат небесный...» и сделал историю покражи одним из эпизодов остроумной поэмы «Нэти»:

      Вокзал. Сигнал на Нижний дан,
      И совершился ход событий:
      Пока Санпье прощался с Митей,
      Линяев стибрил чемодан.
      Увы, напрасно Ноки с Булькой
      За ним пустились, лая вслед,
      Явился жалкою сосулькой
      Домой ограбленный поэт.

      Линяев между тем с добычей
      К себе вернулся под шумок,
      Отмычкой вывинтил замок
      (Старинный воровской обычай).
      И вот со всех сбежались ног
      Товарищи: «Делись, ребята!
      Гляди-кась, что там?.. Пудра, вата…» –
      «Ну, это, братцы, подарить
      Придется, видно, Соньке с Адкой,
      Пущай мурло попудрят ваткой». –
      «Вот бритва». – «А чего ей брить?» –
      «Возьми-ка бритву, Федорага…» –
      «Ну нет, об бороду мою
      Она свернется, как бумага,
      А мыла я не признаю!» –
      «Платки… Лишь барские причуды:
      Рубашки, пара башмаков.
      Сморкаться можно без платков.
      Две монархических посуды…
      Ого! Портвейн! Пей, Сокол, вот!..»
      И, полон буйного веселья,
      Лихой бандит, трясясь с похмелья.
      Бутылку опрокинул в рот.

      Прототипы героев разбойничьего эпизода в основном известны (а перечисление их увело бы нас чересчур далеко); главным злодеем был назначен известный нам не понаслышке Н. Н. Минаев, который, поневоле рифмуя ситуацию с эпизодом пятнадцатилетней давности, был вынужден написать второй инскрипт одному адресату на одной и той же книге:

      Б.А. САДОВСКОМУ

      Не говори: «Печальный дан
      Мне жребий!..» И жалеть не надо,
      Что утащили чемодан,
      В котором пряталась «Прохлада».

      Четырехстопный ямб простой
      Сегодня я отполирую
      И вышлю вместо книги той,
      Сию, такую же, вторую.

      Надеюсь, что на этот раз
      Не украдут ее в дороге,
      И что в традиционный час,
      Слегка помявшись на пороге

      И попросив на питие
      Почтарь Иван, а может Павел,
      Тебе, поэт, вручит ее
      По всем статьям почтовых правил.

      Этого же Минаева (возможно, на правах бывшего родственника) несколько лет спустя Садовской звал поучаствовать в ликвидации собрания: «Я распродаю свою библиотеку. Если хотите, приезжайте или присылайте кого-нибудь из Ваших знакомых. Есть книги редкие и с автографами. Только предупреждаю, что я дешево не продам». Минаев, вечно сидевший без денег, вряд ли мог откликнуться на это заманчивое предложение.
      Впрочем, речь не об этом: собирать свою библиотеку Борис Александрович Садовской начал еще в исключительно нежном возрасте, свидетельством чему – представленный ниже экспонат.






      1. Сборник военных рассказов. 1877 – 1878. Часть первая. Спб., Издание князя В. П. Мещерского. 1880. Из библиотеки Б. А. Садовского.
      Книга украшена тремя владельческими знаками (вероятно, нанесенными асинхронно) – чернильной записью «Б. Садовской. 1889 г. д. Щербинка», надменным экслибрисом «Ars – natura – amor. Ex libris Boris Sadovskoy» и аккуратным оттиском владельческой печатки «Борис Александрович Садовский». Взятые вместе, они представляют практически идеальную эмблему взросления собирателя. Первая из записей – кажется, самый ранний из известных автографов будущего поэта.
      Куплена несколько лет назад у отличного антиквара, работающего в одном из приволжских городов.




      2. Позднее утро. Стихотворения 1904 – 1908. М., Типография Общества полезных книг. 1909.
      Тираж 600 экз.
      Книге предпослано предисловие-манифест («Причисляя себя к поэтам пушкинской школы, я в то же время не могу отрицать известного влияния, оказанного на меня новейшей русской поэзией, поскольку она является продолжением и завершением того, что дал нам Пушкин»); здесь же – объявление о предстоящем выходе книги «Лесной ключ» (которая так и не была издана). Явственное родство автора с боевым московским символизмом (Садовского не без основания называли «цепной собакой «Весов»») подчеркнуто лишь скромной пометкой о складе издания в помещении «Скорпиона». Интересно, кстати, что помешало воспользоваться издательской маркой последнего, явно просящейся на книгу – собственная неуживчивость сочинителя? Или желание сильнее дистанцироваться от всего, что попахивало «декадентством», хотя бы и бывшим?
      Это обстоятельство было замечено Сергеем Соловьевым: «Всей внешностью книги поэт как будто хочет сказать: «я – сам по себе; не смешивайте меня с современными поэтами; хуже я или лучше их, не знаю; но я – сам по себе, не гонюсь за модой и не боюсь прослыть отсталым»».
      Отчего-то в литературе к выходным данным книги приписывают то издательство «Оры», то «Огни» - в обоих случаях совершенно безосновательно.
      Книга уже весьма известного в модернистских кругах автора собрала неплохую прессу. Гумилев писал: «Борис Садовской — писатель по преимуществу. В его книге «Позднее утро» собраны стихи за последние пять лет, но в них не чувствуется никакой разницы, ни оскудения, ни развития.
      Он сразу усвоил себе определенную манеру письма, вполне грамотную, непретенциозную, и, кажется, не собирается отступать от нее ни на йоту. Пусть Брюсов, как охотник, подстерегает тайны в ночных лабиринтах страсти и мысли, Иванов возносит светлое знамя Христа-Диониса, Блок то безумно тоскует о Прекрасной Даме, то безумно хохочет над нею — Садовской смотрит на них подозрительно. «В туманной мгле мороза полозьев скрипы, лай собак, кряхтенье водовоза» — эти темы не изменят никогда, с ними можно прожить всю жизнь.
      Я думаю, ни у кого не повернется язык упрекнуть поэта за такую скромность. Если он может немногое, то, по крайней мере, ясно сознает свои силы. Несколько строф, навеянных Брюсовым и Белым, только подтверждают мою мысль, так неуверенно звучат они, так бесхитростно переняты в них особенности обоих образцов.
      В роли конквистадоров, завоевателей, наполняющих сокровищницу поэзии золотыми слитками и алмазными диадемами, Борис Садовской, конечно, не годится, но из него вышел недурной колонист в уже покоренных и расчищенных областях».
      Похоже отзывались столь несозвучные в прочем критики как В. Волькенштейн и Ю. Айхенвальд: «Несомненное дарование г. Садовского, серьезное и вдумчивое, его строгий вкус, отчетливая образность стиха, сознательное отрешение от бурной "декадентской" современности — все это выделяет его книгу из множества стихотворных сборников»; «Стих у него четкий и ясный, насквозь понятный (в наши литературные дни это — достоинство не из малых); у автора есть дорогая простота, и слова у него — свежие, чистые, без налета манерности. Правда, не всегда у него явственна мелодия; есть некоторая сухость ума, отсутствие поэтического восторга; не слышно родника внутренней певучести и трепета глубоких вдохновений».
      Книга довольно редкая: я встречал ее дважды, но в первый раз мне не понравилась сохранность; разборчивость (против обыкновения) была вознаграждена и мне достался вполне приличный экземпляр от одного израильского антиквара.



      3. Русская камена. М., «Мусагет». 1910.
      Тираж 1200 экземпляров.
      Одна из первых книг, напечатанных «Мусагетом». Вероятно, в ранних планах издательства Садовскому предполагалось место одного из ближайших сотрудников. Так, в письме Андрею Белому от 19 сентября 1909 г. он извинялся, что «[в] силу тех же обстоятельств» не успел исполнить поручения «касательно программы историко-литер<атурного> отдела»: речь явно шла или об издательстве в целом, либо о чаемом журнале. Впрочем, из-за временного переселения в Нижний Новгород или иных причин участие его в «Мусагете» оказалось не столь значительным.
      Книга вышла во второй половине ноября 1910 года. Ее неподписанная обложка – верх изящества; можно было бы заподозрить в ней авторство А. А. Тургеневой, работавшей для «Мусагета».

      Довольно грубо о сборнике отозвался Д. В. Философов: «Г. Садовской заблудился в двух соснах. Ведь если поэт в безумии и водовороте, а человек в здравом смысле, то получается как раз то книжное, а не жизненное безумие, против которого и восстает г. Садовской. В том-то и дело, что г. Садовской — великий книжник. Все его рассуждения на тему о прелести безумия и жизненного пира — не переживания, а литература, и притом литература плохая. Это все — размышления человека, накушавшегося фиалок» etc. Напротив, весьма комплиментарный отзыв автор получил от Блока (до которого все-таки добрался второй экземпляр): «...по-моему, эта книга настраивает душу лучше многих прекрасных стихов тем именно, что возвращает чистейшие юношеские переживания любящим поэзию, в частности — русскую. Вы как бы нашли фарватер среди мелей истории литературы и литературной истории. Для этого мало любви к истории только или любви к архивам и библиографии, но необходима живая любовь. Потому я думаю, что Ваша книга, при всей своей целомудренной сдержанности (или, скорее,- именно потому, что она этим целомудрием исполнена),— входит прямо в жизнь; оценки Ваши в большинстве случаев должны стать «классическими». Меня эта книга и научила, и вдохновила, и многое мне напомнила».
      В книге объявлены находящиеся в разной степени готовности другие издания автора – стихотворный сборник «Полдень», книга рассказов «Узор чугунный» и биография Фета. О первых двух я буду говорить дальше, а вот с Фетом Садовского преследовали неудачи. Дописал он книгу к концу 1913-го года, о чем и сообщал Н. П. Киселеву 16 сентября 1913 г.: «Книга о Фете почти готова. Могу представить ее «Мусагету» в декабре, с тем, чтобы немедленно начать печатать. Надеюсь, Вы не забыли представительствовать за нее перед Эмилием Карл. <Метнером>. Жду от Вас подробного сообщения о судьбе книги. Я приготовить ее могу и раньше, если понадобится. Выйдет, похоже, не плохо». Киселев, верный данному слову, напоминал Метнеру: «От Садовского 17/30 я получил письмо: «Книга о Фете почти готова. Могу представить ее «Мусагету» в декабре, с тем, чтобы немедленно начать печатать», но момент оказался неудачный: тот стремительно сокращал расходы на издательство и Фет пал одной из первых жертв. Садовской предпринял еще одну попытку, обратившись непосредственно к Метнеру: «Я достал много новых материалов, много неизвестных стихов Фета и смею надеяться на получение за нее академической премии» (письмо от 11 октября 1913 г.), но вотще – книга так и не вышла. (Что, кстати сказать, предсказывал Ходасевич: «C "Мусагетом" полегче: лопается. Сведения из верных источников, хотя сами мусагетцы это скрывают. Но я знаю это таким образом: Ахрамович — некто — я. Надуть они Вас не надуют, конечно, но книгу выпустят вместе с 80-м томом полного собрания Эдгаровых сочинений. И с деньгами у них крайне туго»).
      «Русская камена» всегда была (или по крайней мере казалась) книгой достаточно часто бывающей в продаже, так что я вяло ожидал, когда мне в руки сам вплывет безупречный и при этом недорогой экземпляр. Впрочем, в какой-то момент, обнаружив, что экземпляра все нет, а ситуация вокруг стремительно меняется, я предпринял небольшие усилия, благодаря которым приобрел сразу две штуки – один, воспроизведенный на иллюстрации и другой, восходящий к собранию Б. Евгеньева (много раз писав о различении двух Борисов Евгеньевых, не стану возвращаться к этому вновь. Этот – московский).




      4. Узор чугунный. М., «Альциона», 1911.
      Тираж 1000 экземпляров.
      Книга была сдана в печать еще в начале 1910 года, в связи с чем едва не возникла неловкая ситуация: «Б. Н. Бугаев сообщил мне, что оба мои рассказа приняты в «Аполлон» и я спешу обратиться к Вам теперь с большою просьбой. Нельзя ли первым напечатать «Сына белокаменной Москвы» и, если можно, в ближайшей книге, потому что он должен войти в состав моего сборника рассказов «Узор чугунный»» (письмо к Кузмину от 11 марта 1910 г.). В результате рассказы Садовского были напечатаны в 11-м номере, а сборник вышел только в начале февраля следующего года.
      Издателем выступил давний знакомый и земляк Садовского, А. М. Кожебаткин. Не исключено, кстати, что именно сотрудничество с ним послужило одной из причин охлаждения к Садовскому в «Мусагете»: в качестве бывшего секретаря редакции Кожебаткин вызывал там неприязненные чувства и будил не лучшие воспоминания.
      В некоторых указателях авторство весьма изящной обложки приписывается А. А. Арапову, работавшему, среди прочего, для «Весов» и «Золотого руна», но подтвердить или опровергнуть это я не могу.
      В книге объявлена печатающейся драма Садовского «Пушкин в Москве»; книга эта так и не вышла.
      «Узор» собрал неожиданно хорошие отзывы, причем самые лестные из них дали весьма ядовитые критики: З. Гиппиус увидела в сборнике «кусок драгоценной материи»; С. Бобров (правда, несколько лет спустя) констатировал: «Дарование г.Садовского теперь весьма определилось, у нашего автора уже шесть книг. Из них нужно отметить "Узор чугунный", сборник рассказов, которыми г. Садовской поставил себя в ряды лучших наших стилизаторов (в деле же воссоздания стиля русских тридцатых годов минувшего столетия он, нужно думать, соперников не имеет)». Еще позже о сборнике высоко отозвался Г. П. Блок: «Достал Ваш «Узор чугунный» и жадно прочел разом. Это тоже, как и стихи, единственное. Особенно хорошо мемуарное, первые два. Великолепна «Петербургская ворожея». Пушкин — весь тут. Матрадуров и Ермолов, по-моему, бледнее, точно какая-то нарочитость, от которой остальные совершенно свободны. А язык, язык! И мастер же Вы! Этому не научишься. Такая чистота и полновесность».
      Книга не слишком частая. По крайней мере, с наскока ее не купить.





      5. Пятьдесят лебедей. 1909 – 1911. Спб., «Огни». 1913.
      Тираж 600 экземпляров.
      Экземпляр с автографом: «Константину Григорьевичу Локсу с лучшими пожеланиями.
                        Борис Садовской.
      16 ноября 1912.
      М.»

      Книга очень изящно сконструирована: она названа по строчке Фета («Пятьдесят лебедей пронесли / С юга вешние крики в полесье»), состоит ровно из пятидесяти стихотворений; эпиграфы к отдельным разделам, взятые вместе, образуют еще один текст Фета «Если захочешь ты душу мою разгадать…»). В ней множество посвящений (в том числе инициальных), очевидных реплик в многолетних поэтических диалогах etc, но среди прочего – в ней есть тайна, для меня пока сокрытая.
      Если внимательно рассмотреть любой ее экземпляр, то можно увидеть между титульным листом и авантитулом следы склейки: очевидно, что титульный лист был перепечатан и заменен позже. Такие ситуации не раз описаны (правда, в основном – в случае «титульных» переизданий), но этим странности не заканчиваются: на обороте титульного листа внизу, как положено, напечатано «Типография Альтшулера. Спб. Фонтанка. 96 – 1» (делать это предписывал закон о печати). Но на обороте авантитула снова напечатан почти этот же текст! «Типография Ф. Альтшулер. Спб. Фонтанка. 96». В практическом смысле это означает, что перепечатывали в спешке, но зачем?
      Сумятицы добавляет письмо Ходасевича, написанное вскоре после выхода книги (барышни, для которых он любимый поэт и последний романтик, могут быть шокированы):
      «В Москве паскудно: футуристы совсем разнуздались и уже ссорятся между собой (это, пожалуй, хорошо). Но вообще по улицам ходить нельзя, такая пакость. Без пяти минут Клеопатра меня поедом ест: целоваться вздумала. Сил моих нет, не хочу! Водит с собой какого-то кобелька, лет 18, идиотского вида — и коитирует с ним на глазах у дочери. Паскудно выше всяких мер. Надоела. Лежала бы на лежанке да глядела бы на шашни молодых, а то ведь сама норовит. Тьфу!
      Адрес ее: Тверская, Глинищевский пер, д. Бахрушина, кв. 100. Но писать по этому адресу не советую: достала она где-то "Пятьдесят лебедей" — и увидела все, т.е. историю с посвящением. Зла на Вас до ужаса, бранится и прочее. Бегает по Москве и всем рассказывает. Возмущена чрезвычайно. Я думаю, она при свидании поступит с Вами как баба Ивана Никифоровича с Иваном Ивановичем, т.е. в высшей степени неприлично. Так что уж лучше Вы не пишите. Острит, язва: гадкий, говорит, утенок — и даже нервничает. Боюсь, не вышло бы у нее задержки с менструациями. Дворянскую фуражку поминает. За что Кречетов меня жалеет? Глуп я? бездарен? Нюра мне рога наставляет? Сообщите, пожалуйста, почему ему меня так жалко?».
      Нам ничего не стоит пролистать небольшую книгу и убедиться, что за исключением «М.», «Т.» и «Л. М. С<аранчевой>» там нет посвящений, способных вызвать такую бурную реакцию. Следовательно, логично будет предположить, что гнев неизвестной леди возбудило посвящение, там отсутствующее – и (вероятно) именно оно было на замененной странице.
      Конечно, ключевой здесь момент – личность таинственной дамы. Указанный адрес не слишком помогает, ибо под этим именем значится целый квадрат домов, объединенных маркой архитектора Бахрушина: с одной стороны они ограничены Тверской, с другой – Глинищевским, с третьей – Козицким, с четвертой – Большой Дмитровкой; еще в советское время все они имели общий адрес «Тверская, 12». Единственный литературный их постоялец, сразу приходящий на ум – Сергей Соколов-Кречетов, помечавший письма «Тверская. Козицкий пер. 4 д. Бахрушина, кв. 198».
      «Не о жене ли его, Лидии Рындиной, идет речь?!» - воскликнете вы. Не знаю. Доводы «за»:
      А) Схожие адреса (я уж молчу, что в исполнении Ходасевича «100» и «198» похожи).
      Б) Она безусловно была близко знакома с Ходасевичем («Владька изменил, еле здоровается при встречах» - запись в дневнике).
      В) В этот момент она в Москве (записи марта – ноября 1913 года).
      Г) Поведения она весьма свободного.
      Д) Ходасевич с иллюзией очевидной логики переходит от разговора о «Клеопатре» к вопросам о Кречетове.
      Е) Клеопатра – может быть ее театральной или фильмовой ролью.
      Доводы против:
      А) В ее дневнике – ни слова о Садовском.
      Б) Отсутствуют какие-либо свидетельства о контактах между ними.
      В) У нас нет сведений о ее дочери.
      Конечно, единственным правильным решением было бы сквозное чтение женских писем из архива Садовского, но это занятие не на один месяц. Впрочем, надеюсь, что прочитавшие эту запись будут помнить о такой коллизии и при случае не дадут беглянке ускользнуть.
      Книга была тепло встречена публикой. Тот же Ходасевич писал: «В стихах Бориса Садовского для читателя внятно биение крови многих поколений русских поэтов, от Державина до Валерия Брюсова. Не только поэт, но и историк родной словесности, Борис Садовской так же боится нарушить ее традицию, как его прадед побоялся бы нарушить традицию дворянскую. Сотрудник «Весов», автор «зубастых» полемических статей — сам он как поэт не отваживается решительно примкнуть к той новой школе, которую так горячо отстаивал в качестве критика. Порою кажется, что для него русская поэзия кончается даже не Брюсовым, а только Фетом. Он почти не решается прибегать к новым, еще не освященным традициями приемам творчества, как некоторые «старожилы» поныне не хотят ездить по железной дороге. Но многие чувства современного человека требуют и современных способов выражения. Вот почему стихи Садовского кажутся несколько холодными. Зато им нельзя отказать в высоком внутреннем благородстве». Упоминавшийся в этом же сюжете Кречетов вторил: «Борис Садовской в своей книге "Пятьдесят лебедей" показал себя прекрасным выдержанным стихотворцем с классическим "пушкинским" чеканом стиха и законченной плавностью неторопливо струящегося ритма. Быть может, его классицизм воспринят в значительной мере через В. Брюсова, но, как бы то ни было, на фоне изделий современных борзописцев с их то слишком прилизанной прической, то неряшливо торчащими во все стороны вихрами благородная строгость его строф успокаивает и освежает». М. Лозинский в краткой рецензии отмечал, что «новая книга Бориса Садовского представляет значительный шаг вперед». Блок, которого автор просил о печатном отзыве, на книгу не откликнулся.
      Я купил этот экземпляр еще в прошлом веке вместе еще с десятком книг из библиотеки Константина Локса на аукционе «Акции» (ныне полупокойной). Сама по себе она совсем не редкая, несмотря на не слишком большой тираж.




      6. Косые лучи: Пять поэм. М., Изд. В. Португалова, 1914.
      Тираж 400 экземпляров.
      Книга напечатана издательством В. Португалова; протекцию Садовскому, судя по всему, составил Ходасевич – по крайней мере, иначе трудно трактовать фразу из его письма Садовскому от 5 сентября 1913 г. «Португалова разыщу сегодня или завтра и Вам напишу все подробно».
      Благодаря приятной эклектичности репертуара репутация издателя была неоднозначной; примерно год спустя один серьезный молодой человек беспокоился: «Предложение Португалова. О нем – немного знаю, немного догадываюсь. Мне не нравится подбор им издаваемых книг, некоторая небрежность, – но что меня привлекло к нему и заставило серьезно думать – это его готовность и доброе обещание издать мою «Библиографию» «сейчас» же, в этом сезоне, а не осенью. Это мне было бы очень нужно» (письмо Е. Архиппова к А. Альвингу от 27 апреля 1914 г.; в комментариях высокочтимой tafen к этому письму приводится мини-библиография издательства с явственным креном в кролиководство: «Серебристые кролики»; «Голубой венский кролик» etc; последнее в 30-е годы сошло бы для названия остроактуальной пьесы для французских подмостков).
      Книга прошла почти незамеченной – отдельной рецензией на нее отозвался В. Шершеневич и в общем обзоре брезгливо отметил С. Бобров.
      «Косые лучи» встречаются весьма редко. Я купил свой экземпляр у одного толкового филолога, который в юные годы успел собрать небольшую, но весьма изящную коллекцию, к которой позже охладел.




      7. Самовар. М., «Альциона». 1914.
      Книга была отпечатана на рубеже зимы и весны 1914 г., ср. в письме Ходасевича к автору: «Дорогой Борис Александрович! Простите, что пишу на лоскуте, но сейчас воскресение, а бумаги приличной нет. Книга Ваша ("Самовар") отпечатана. Все дело за обложкой. Деньги у Кожебаткина, кажется, есть, хотя он огорчен тем, что конфискован альманах. Впрочем, он, кажется, на днях сопьется: там происходят непрерывные заседания Рыбинцевых, Якуловых, Шершеневичей, Милиотей, Топорковых и т.д. Все это пьет и играет в карты. Ему не до книг. Все это сообщаю Вам к руководству и по секрету» (письмо от 23 февраля). Несмотря на демонстративно эскапическое содержание (а может и благодаря ему) эта тончайшая из книжек Садовского снискала беспрецедентный вал откликов – кажется, учтено двенадцать, но, думаю, это еще не все. Ревнивый к чужому успеху А. А. Кондратьев интересовался: «Много ли собрали рецензий на «Самовар»?», явно подразумевая эту нежданную популярность несуразной брошюры про чаепитие. Отдельно в письмах о книге отозвались С. Городецкий (стихотворным экспромтом, заканчивающимся не без изящества: «Каковы ж они в печи / Извещу о том в Речи»), В. Юнгер и Ю. Юркун.
      Возникающее в иных библиографиях обозначение места издания «Нижний Новгород» представляется фантомным: книга и номинально, и феноменально издана в Москве.
      Издание весьма изящное и довольно-таки редкое; за приличным экземпляром придется побегать.




      8. Озимь. Статьи о русской поэзии. Пг., 1915.
      Экземпляр с автографом: «Дорогому Корнею Ивановичу Чуковскому в знак любви и дружбы автор.
      7 марта 1915.
      СПб».


      Волею судеб мы в общих чертах знакомы с реакцией адресата этого инскрипта: «Читали Вы книжонку Садовского? Не знаю почему, она внушила мне омерзение. Как импотентно и тупо. И кто говорит о Сальеризме! Повторяет зады Айхенвальда: «преодоленная бездарность», но ведь сам-то — не преодоленная. И какая это чепуха, что Вы — Сальери. Не чувствовать в Ваших стихах вдохновения может только этот бескрылый импотент Садовской. <…> В газете «Речь» так почему-то возмутились брошюркой Бор. Садовского, что выключили его из числа сотрудников. Ауслендер прекрасно написал об его ренегатстве в «Дне»; я был у Сологуба, когда все приветствовали и благодарили Ауслендера» (письмо Чуковского к Брюсову).
      Книга действительно оказалась весьма задиристой – помимо решительно препарированного Брюсова, там, хотя и мимоходом, задевался Гумилев, причем в такой форме: «Как Вильгельм, создал Брюсов по образу и подобию своему целую армию лейтенантов и фельдфебелей поэзии, от Волошина и Лифшица <так!>, с кронпринцем Гумилевым во главе». Поскольку в это время Гумилев находился на фронте, сравнение это, и без того довольно обидное, показалось его друзьям прямо оскорбительным. Среди прочих откликов выделялась отповедь С. Ауслендера:
      «Валерий Брюсов не нуждается в моей защите. Его значение для поэзии русской слишком общепризнанно, чтобы злобные выпады недавнего почитателя могли что-нибудь изменить. Но, как близкий друг Гумилева, я не могу не протестовать, не могу не крикнуть: “Стыдно, позорно то, что вы говорите, Садовской!”.
      Я не знаю, может быть, слова “Вильгельм”, “кронпринц” – произносит Садовской только с милой шутливостью, но для меня, для миллионов людей, для Гумилева – это символы всего самого злого, что только существует. Николай Степанович Гумилев в качестве добровольца нижнего чина в рядах российской армии борется с этим злом, угрожающим нашей жизни, свободе, культуре, борется со всем тем, что олицетворяется для нас в Вильгельме и его бесславном кронпринце. И как раз в эти дни, когда появилась “Озимь”, где так походя ненавистным сравнением оскорбляется Гумилев (тоже сотрудник Садовского по “Весам”), мы, друзья Гумилева, с тревогой ждали от него известий, зная, что он участвует в самых жарких, кровопролитных сражениях, отражая врагов у Восточно-Прусской границы».
      Впрочем, закончилось все всеобщим примирением.
      Экземпляр куплен у покойного О. В. Лукашина. На спинке обложки – набросок письма, возможно, принадлежащий перу Чуковского (его «беловой» почерк я знаю хорошо, а в атрибуции этого у меня есть сомнении). Есть у меня еще один экземпляр «Озими», некогда полученный в дар, а потому обреченный храниться у меня навечно – подаренные книги я не перевожу в обменный фонд, даже когда они становятся дублетами.
      Книга встречается не слишком редко.

Окончание здесь::::
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments