lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ЦУГШПИТЦЕ

      Черная альпийская саламандра (Salamandra atra) - одно из самых удивительных существ, которых я видел в жизни. Обычно она проводит свой досуг, прячась где-нибудь под камешком на берегу горного ручья: обостренная ностальгия не дает ей опуститься ниже примерно 700 метров, а безжалостная природа не позволяет подняться выше точки замерзания воды – так, между чувством и долгом проходит ее земноводная жизнь. Пластичность ее привычек изумительна: естественная беременность саламандр (неплохое название для панк-группы, кстати) длится примерно десять месяцев, но ежели будущая мать сочтет расчисленное время рождения детенышей безблагодатным, то легко задержит их в чреве хоть еще на год, спокойно ожидая, пока условия переменятся. Впрочем, чувства сильнее разума (а любовь, как известно, побеждает смерть): влажным июльским вечером, когда горы окутаны туманом, сквозь который еле-еле пробиваются лучи первобытного солнца, барышни-саламандры – антрацитово-черные, круглоголовые, с доверчивыми глазками навыкате, выбираются из своих домов и отправляются на вечеринку. Рассевшись на светлых камешках (выгодно оттеняющих природную бархатистость их кожи), по особому подбоченясь и кокетливо подвернув хвостики, они сидят в ожидании своих вертлявых смуглых кавалеров – совершенно как девятиклассницы на школьной дискотеке. В этот вечер – 8 июля 2015-го года – ничего не предвещало недоброго: шел, как говорится, дождик из дымных туч, альпийские (за неимением иных) травы мягко клонились под расчетливым напором ароматного ветра, вдали позвякивал овечий колокольчик («не спрашивай, по ком он звонит», - сказал баран ярочке). Смеркалось. Вдруг на облюбованной саламандрами тропе показались два тяжело дышавших мокрых чудовища: с трудом перебирая своими огромными лапами, они медленно двигались вверх, стараясь, впрочем, не наступать на романтически настроенных амфибий. Это были мы – высокочтимый i_shmael и я, автор этих строк.
      Дорога на самую высокую гору Германии начинается на Мюнхенском вокзале: в кромешном кишении невообразимых людей с замысловатым багажом нужно объясниться с билетным автоматом (отвечая многообразию жизни, он предлагает самые причудливые комбинации классов, маршрутов и времен отправления), потом отыскать 27-й путь, услышать по вокзальному радио, что в Южном Тироле размыло пути и все поезда туда отменяются – и, наконец, утвердиться на ядовито-синих плюшевых сиденьях ярко-красного вагона. Маршрут, по которому следует поезд (конечная – Инсбрук) начертан здесь в виде череды забавных пиктограммок – вот в Ольштадте человечки строят домик, а в Мурнау собирают виноградик (а ждешь – мультяшного Кандинского с мольбертиком). Выходить нужно в Гармише-Партенкирхене – и, собственно, вместе с нами на платформу вываливается и весь вагон: стайка школьников, длинноволосый и седобородый дедок в голубой рубахе (на вид – совершенный Билли Гиббонс из «ZZ Top»), чета французов с электрическими велосипедами, барышня с собачкой – и прочий пестрый баварский люд.
      Как известно, вся уличная навигация в Германии делится на две части: отсутствующая и противоречивая. Вначале мы сунулись по указателю «Цугшпитце», но выяснилось, что направляет он к поезду, взмывающему до середины горы (нам же требовалось к подножью) – эти тонкости объяснил нам гражданин неизвестного пола, но преклонного возраста, заведовавший билетным делом. Перейдя на другую сторону железнодорожных путей, мы допросили с пристрастием еще одного аборигена – и тот указал на остановку автобуса № 1 (он же, впрочем, и № 2 – в этой амбивалентности чувствуется что-то утешительное), которого мы и отправились ждать. Маленький зеленый автобус прибыл и покатил по каменным улочкам нарядного Гармиша к стадиону, построенному к Олимпийским играм 1936-го года. Есть в миниатюрных баварских городах что-то ускользающе искусственное – как будто жители раз и навсегда договорились ни в мыслях, ни в разговоре не касаться определенных тем (бедность, бессонница, болезни – и кое-что еще), после чего начали напропалую веселиться. Вышли у стадиона; огромная, намалеванная на стене белой краской вывеска, указывала, что налево, например, лежит путь к Тра-ля-ля, а направо – к Тру-ля-ля; про Цугшпитце, чьи зеленые отроги виднелись уже прямо перед нами, не было ни слова. На счастье, у нас собой был клочок карты, из которого следовало, что нам – направо; преодолев небольшое скопление предприятий мелкорозничной торговли, мы вступили в мрачное ущелье реки Partnach. Этот настойчивый полуручей с голубой водой прогрыз себе за тысячелетия узкий и мрачный путь. В иных местах неба почти не видно: лишь тридцатиметровые, почти отвесно уходящие ввысь каменные гладкие стены; то здесь, то там с вершины льются струи воды, подчас образуя вполне впечатляющие водопады; река хранит следы недавних буйств – с корнем вывороченные деревца, разбитые в щепки бревна. Вдоль стены вьется рукотворная узкая тропа, ныряющая иногда в каменные чертоги и вновь выводящая к воде; справа она огорожена перильцами. Наконец – отрада клаустрофоба! – ущелье вдруг расширяется; слева, под нависающими глыбами установлены скамеечки, где стайка экскурсантов готовится к обратному пути – их маршрут закончен.
      Наш же – только начинается, причем – с неблагополучного предзнаменования. Еще за две недели до поездки, когда все даты были согласованы и билеты куплены, в долгосрочных прогнозах погоды обнаружилась аномалия: среди ровных жарких и солнечных дней ожидалось двое суток разгула стихий – аккурат в запланированные даты. Чем ближе был день восхождения, тем мрачнее ауспиции: дождь, отбросив ложную скромность, назвался сильным, позвал за собой братца-града и сестрицу-грозу – и вся эта семейка готовилась прибыть на Цугшпитце одновременно с нами. Когда мы выходили из поезда – светило солнце, над автобусом сгущались тучи, ущелье спрыснул дождик – и на выходе из него нас поджидал полноценный летний ливень. Подручными силами мы изолировались от воды (немедленно начав напоминать боснийских беженцев с каламбурно подмоченной репутацией), натянули на рюкзаки особенные защитные чехлы и пошли под плотными струйками, провожаемые сочувственными взглядами немецких мужиков и баб.
      Тропинка, медленно поднимаясь, идет вдоль берега реки: зелено-голубая вода, розовый аллювий. По сторонам – невысокий хвойный лес, взбирающийся по склонам, изрезанным ручейками; в одном месте вода прогрызла в камне ход и низвергается шумным водопадом. Было безлюдно – вероятно, те, кто планировал в этот день идти тем же маршрутом (а это – главная немецкая горная тропа), поглядев на прогноз, или хотя бы в окно, остались дома. Через несколько километров дорога оторвалась наконец от реки и вильнула в лес; здесь была развилка, снабженная неожиданным указателем: на нем значились три топонима, ничего нам не говорящие. Логически рассудив, что альтернативное направление – это главная дорога, мы отправились по ней и спустя тридцать минут и сто вертикальных метров, обнаружили, что она кончается разворотным кругом для лесовозов – и тупиком. Как всегда бывает в такие минуты, дождь усилился. Мы стали под предательски водопроницаемый дуб и укоризненно посмотрели друг на друга. Коротавший время в том же укрытии слепень решил, что умер и попал в рай, где еда приходит сама: спустя минуту это с ним и случилось. Из мокрого рюкзака была извлечена волглая шпаргалка; некоторое время спорили, где право и где лево; пошли вниз, вышли на верную тропу.
      Первый из трех приютов, стоящих на пути к вершине Цугшпитце, не предназначен для ночевки, а только для подкрепления сил: на террасе, куда не доставали капли дождя, коротали свое время за пивом и закуской несколько разновозрастных компаний; на полу валялись альпинистские атрибуты – змеились усы самостраховки, поблескивали каски. Мы выпили кофе и похлебали непритязательного супа; выходить не хотелось, но было необходимо: дорога от начала пути до приюта, где мы решили ночевать, занимает по путеводителю семь часов и мы рисковали быть застигнутыми темнотой. Следующие три часа мы шли, неуклонно, но плавно поднимаясь в редеющем лесу: по горизонтальному счету это было чуть больше десяти километров, а по вертикальному – всего триста метров. Это участок также заканчивался приютом с братье-гриммским названием «Reintalangerhütte»; по первоначальному плану мы здесь и должны были остановиться до утра, но многоопытный i_shmael наложил на это свое решительное вето (смотри, студент, как балладный сюжет тянет за собою ритм и рифму) – и правда, на следующий день пришлось бы подниматься на 1600 метров, что лежит на грани человеческих (наших) возможностей. Поэтому мы только посидели немного на влажноватой лавке, посмотрели на разбитную хозяйку грустными собачьими глазами и медленно поплелись в гору.
      Следующий (он же – последний на сегодня) участок представлял собой сплошной шестисотметровый штурм. Дождь практически перестал, но смысла в этом уже не было: мы промокли насквозь. Каменистая тропа резкими зигзагами поднималась вверх к выходу из ущелья; слева шумел невидимый ручей, от которого большими клубами выползал туман. Деревья кончились; справа и слева громоздились темные валуны, а во впадинах склонов виднелись продолговатые клочья грязного снега. Угольно-черные саламандры на выданье сидели поодиночке по камушкам, а кое-где, нашедшие уже свое немудрящее счастье, нецеломудренно попарно извивались в траве. На изумрудно-зеленых кряжах паслись овцы, как будто специально подобранные по цветам: пара грязно-желтых, пара чисто-белых, одна черная. Чуть поодаль от стада жевал травку кто-то дикий и винторогий, поглядывая на овечек, как беспризорник на детдомовцев (впрочем, в долгосрочной стратегии неприрученность перспективнее). Перед последними двумястами метрами подъема остановились передохнуть в распадке – и тут нас обошел единственный встреченный за день человек. Еще через сорок минут мы, уставшие и мокрые, ввалились в недавно построенный приют Knorrhütte (2050).
      Приют начинается с пива и бюрократии, - говорит немецкая пословица (только что, впрочем, придуманная мною): справа от входа высится барная стойка с двумя кранами, за которой стоит утоляющий жажду серб (или албанец: члены семьи, держащей приют, обменивались между собой репликами на смутнославянском языке); слева – официальная полубудочка, где с вас потребуют заполнить немаленькую анкету. При входе каждому гостю выдается особая бумажка, на которой будут помечены все его удовлетворенные желания – попросит ли он рюмку шнапса или гору сарделек – все это будет занесено на портативную скрижаль и взыскано в час расплаты. Народу в приюте оказалось неожиданно много – либо граждане дисциплинированно пробрались сюда в середине дня, выйдя из Гармиша на рассвете, либо задержались на несколько суток, ожидая погоды. Нам выдали по паре белых тапочек (чья идиоматичность ограничена зоной распространения русского языка) и показали место на нарах – если верить опытным людям, вполне почетное (у входной двери). К вечеру развиднелось – и от площадки перед приютом видны были величественные каменистые вершины, окружающие его полукольцом и последние лучи нисходящего солнца, на прощанье по ним пробегающие. После недурной трапезы и короткого чтения в полукружье уютного света, приют был насильственно погружен во тьму. Кстати сказать, без спальных мешков, о необходимости которых написано на приютском сайте, вполне можно обойтись, укрывшись казенными одеялами – а вот облегчение рюкзака на несколько сотен граммов дорогого стоит.
      Официальное пробуждение в Knorrhütte назначено на 6:30 и игнорировать его мудрено – на всех трех этажах одновременно начинается людская молвь и громоздкий топ горными ботинками. Все сразу приходит в движение: по лестницам снуют зевающие постояльцы, славянин колдует над плитой, туман сгущается. Тропа пока еще видна на километр вперед – и вся она забита восходителями: обгоняющими, учтиво уступающими дорогу, спешащими и останавливающимися передохнуть. До вершины остается примерно 900 метров подъема – сначала резкий трехсотметровый штурм, потом дорога выполаживается и идет, неприметно спускаясь и поднимаясь, по густо усыпанному снегом каменистому плато. Маршрут популярный, так что даже снежники проходятся легко: десятки ног, прошаркавших здесь со вчерашнего дня, вытоптали в них вполне комфортные ступеньки. Через некоторое время становится видна развилка: к нашему удивлению, большая часть треккеров уходит влево к станции канатной дороги, чтобы оттуда комфортно вознестись на вершину в кабинке: их маршрут на этом закончен. Мы же, как и еще двое настоящих маньяков, идем направо, чтобы штурмовать последний участок пути.
      Он весь в тумане и может быть это и к лучшему – молочная пелена вокруг хоть и препятствует обозрению, но дарит успокоительным чувством одиночества. Подъем начинается с довольно скверной 200-метровой сыпухи: тропа еле видна (а время от времени, поддавшись неуместному плюрализму, она разъединяется на несколько равнозначных тропок и пропадает вовсе), нет ни крупных камней, ни травяных кочек, так что зацепиться в случае чего совершенно не за что – приходится, как пожилому спайдермену, вяло поддерживая себя палками, опасливо и медленно лезть вверх. Пару раз я успеваю оступиться да так, что из под ноги выбиваются струйки мелких камешков, но оба раза крепко воткнутых палок оказывается достаточно, чтобы удержать равновесие. Впрочем, спускаться по такой тропе было бы еще хуже – и я с удовольствием увидел, что из тумана постепенно вырисовывается начало нового участка – трехсотметрового скального пути с провешенными цепями.
      До этого момента я никогда не сталкивался с таким протяженным скальным подъемом – да еще и со стационарной страховкой: максимум, который я мог вспомнить, это несколько десятков метров цепей при подъеме на Oberrothorn по довольно убедительному карнизу. Здесь же процедура восхождения мне неожиданно понравилась – цепляешься за трос (обмотав предварительно руку от холода чем-нибудь тряпичным), подтягиваешься, нащупывая одновременно ногой подобие ступеньки… подъем резкий, но, поскольку идешь его в мягком темпе, то это почти не чувствуется. Время от времени, благодаря переменчивости рельефа, можно остановиться и несколько минут постоять на площадке под защитой скалы: ветер на вершине немилосердный и цепи покрываются тонкими белыми иглами льда, вытянутыми в подветренную сторону. Примерно через двести метров дорога приводит в узкому каменистому гребню, который, благодаря страховке, проходится вполне нечувствительно (без нее могло бы быть слегка тревожно), дальше следует еще один подъем – и приграничный знак с двуглавым геральдическим орлом: по ту сторону обрыва - Австрия. На этом цепи заканчиваются; дальше следует пятидесятиметровый предвершинный гребень и последние железные ступеньки: мы на самой высокой точке Германии.
      Судьба трех вершин Цугшпитце решалась в соответствии с разными ипостасями национального духа: одну из них взорвали в 1938 году, чтобы построить что-то смертоносное (да так и не собрались за недосугом), вторая, самая низкая, оставлена в неприкосновенности, а на третьей, высочайшей, воздвигли ресторан, в который мы и отправились. Несмотря на дурную погоду, в нем было немало посетителей: с ног до головы одетые в нарядную альпинистскую одежду, они прибывали и прибывали сюда кабинками канатной дороги, опасливо прислушиваясь к первым признакам горной болезни; на их фоне мы, только что взобравшиеся ногами от самого подножья, смотрелись исключительно прозаически. Славно отобедав, мы подошли к ограде смотровой площадки; кругом расстилался туман, скрывая на юге долгие гряды австрийских и итальянских вершин, за которыми, невидимая ни при какой погоде, лежала голубая с золотом Венеция; на западе мерцала воображаемая Швейцария: Санкт-Галлен, Цюрих, Базель – и за ними зеленые французские поля; на восток сплошные леса уходили к кофейной Вене; на севере был Мюнхен: жаркий, зеленый, кряжистый, малособачий; где я провел по семейным делам несколько дней; где живет высокочтимый labas, с которым мы, состоя в электронном общении уже лет восемь, впервые увиделись ныне; и куда я надеюсь вновь отправиться через несколько дней, лишь только дописав этот текст и еще несколько подобных ему.
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 67 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →