May 12th, 2009

Lucas van Leyden

ТиД

     Петербургский ботаник Л. В. Аверьянов, открыватель одной из самых симпатичных орхидей (Paph. Helenae) высказал однажды на природоохранительной конференции мысль, исполненную удивительного гуманизма. Когда все наперебой ругали вьетнамских пейзан за то, что они собирают дикорастущие орхидеи и продают их заезжим скупщикам, он единственный сказал: «знаете, если б мы были крестьянами и ради того, чтоб прокормить голодных детей, от нас потребовалось бы собирать одуванчики – ручаюсь, мы бы не раздумывали долго» (цитирую по памяти, история давняя).
      Я вспоминал эти слова, когда пропалывал клумбы, на которых как раз начал всходить этот самый одуванчик. В принципе ведь, если б он у нас не водился, а был бы страшно нежным привозным растением (думал я), то пользовался бы он бешеной популярностью. Рано всходит, красиво цветет, долго стоит в цвете, а потом еще образует прикольные пушинки, съедобен – ну чего еще надо?! Плюс ботва красивая, резная. Селекционеры вывели бы о. белый, о. коричневый и о. гигантский. Из Голландии возили бы семена, из с/х «Московский» - рассаду. То есть он был бы тем, что теперь – например, бархатцы: благо, они похожи.
      И наоборот – если б бархатцы так же сорничали, как он сейчас, мы бы их безжалостно пропалывали и т.п. Т.е. не получается ли, что существенная часть привлекательности тех или иных сортов – в их нежности, труднодоступности, дороговизне? Т.е. мы (садоводы) действуем как противники естественного отбора или как его фактор? Скорее, все-таки нет, - говорил я себе. Для нас ощутим пафос преодоления обстоятельств, когда в саду в зоне рискованного земледелия зацветает субтропическая канна (на зиму – в дом). Но будь она не просто хилая, но еще и неказистая – навряд ли мы бы возились с ее возделыванием.
      Это – продолжу аналогию – примерно как марки и книги. Все значение марки – в ее редкости и сохранности (я упрощаю); в книге же, даже старинной – все-таки первичен текст. Кстати, о книгах. Collapse )