lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ – 2 (Венеция – Фосдиново)

      1. Адаптация пилигрима в Венеции – процесс в большей степени физиологический, чем социальный: наиболее верным и радикальным решением было бы отрастить жабры, обзавестись хвостом, покрыться чешуей – и уже в виде чудовища с лазурным мозгом корпеть над травелогом – пользуясь, естественно, вместо обычных чернил – теми, что оставила, скрываясь в испуге, взволнованная каракатица. Но человек слаб и его метаморфозы совсем не декоративны: ходит он по венецианским переулкам, примечая (а чаще пропуская) вешки, оставленные для него неизвестным доброжелателем: дверной звонок с надписью Catullo, двух голубей, синхронно пьющих воду из шестиугольной лужицы, крошечную площадь с затейливым мраморным колодцем (некогда выдолбленным из навершия римской колонны) и божественный аккорд Patti Smith c первого ее (и лучшего) альбома. Аккорд, сходу пожалованный в фантомы, оказался сугубой реальностью – как потом выяснилось, в один из вечеров наших венецианских вакаций P.S. выступала в открытом Teatro Verde – там, где ныне прихотливый художественный ум на страх аборигенам и в назидание приезжим временно воздвиг c благородной целью исполинскую розовую надувную женщину.

      2. В каждый свой приезд сюда мы стараемся поподробнее исследовать один из венецианских районов: в этот раз им был северный Каннареджо: по местным меркам совершенное Купчино или Чертаново: жилой, густонаселенный, с минимумом достопримечательностей и свидригайловскими закоулками вокруг вокзала. Сам вокзал, чужеродным своим фасадом выходящий к каналу, оказался не так-то прост: когда первая оторопь от вида чугунных колес (истинных изгоев, ибо в Светлейшую допущены только их подчемоданные потомки) проходит, обращаешь внимание на детали – старое розоватое здание вокзала, заботливо окутанное современным; мемориальную доску в честь антифашиста-бедолаги Giovanni Vallin, расстрелянного в 1921 году на этом самом месте – и, собственно, сами огнедышащие поезда, готовые унести вас в Рим, Флоренцию, Неаполь… Назавтра была гроза – впервые после недельной жары. Всякая твердыня при свете молний делается особенно художественной, но резонанс Венеции и катаклизма достигает невообразимой силы: извивающиеся струи дождя лупят по рябой поверхности канала, клочковатые тучи со слегка подсвеченным исподом образуют фон, на котором вспыхивают молнии, освещая мост Риальто; справа, весь в желтоватых огнях, замер особняк (в котором обязано происходить в эту минуту что-то зловещее) – и среди всего этого на чувствительной волне болтается вапоретто с автором этих строк на борту. На следующий день мы уезжали из отмытого набело города – и впервые сквозь звенящий от чистоты воздух виднелись очертания далеких объемлющих его гор. (Немой, но явный упрек: каждый раз, когда в венецианском стихотворении я встречал упоминание о кряжах да хребтах – «Вдали маячат у прибрежья горы, / Чуть зыблет влажный ветер гладь лагун», я мысленно упрекал автора в преувеличении – и, как выяснилось, зря: а ведь воздух в эпоху до моторок и вапоретто был куда чище! Значит и видны они были отчетливее).
      3. Нам нужно было пересечь весь север Италии – от Адриатического моря до Средиземного. Пятьсот лет назад это потребовало бы вооруженного конвоя и могущественных верительных грамот (наученный историей, я решительно предпочел бы выданные Людовиком XII); ныне достаточно нескольких литров остропахнущей жидкости, выкачанной из мавританских недр. Ни в одной другой стране мира (кроме, может быть, нескольких районов Франции) дорожные указатели не образуют такого гулкого центона: мы едем через Падую, Феррару, Болонью, Модену, Парму; и каждый раз хочется свернуть с трассы и остаться здесь навсегда. Наше поколение, вероятно, последнее из воспринимавших европейскую историю и географию сугубо схоластически: побывать в Италии казалось столь же несбыточно-отвлеченным, как познакомиться с д'Артаньяном (что, в свою очередь, давало нужную дистанцию для отстраненного взгляда). После того, как занавес, вдруг переставший быть железным, отдернулся, взаимокоррекция книжных и живых впечатлений потребовала известного, - но все-таки преодолимого, - умственного усилия. Тем временем мы, покинув широкую и населенную трассу «Милан – Болонья», углубились в тосканские всечеловеческие холмы: дорога, плавно изгибаясь, вела от одного маленького городка к другому. Полдневный жар сделал их безлюдными и похожими: охряные стены, черепитчатые крыши; аптека, мэрия, собор. Еще в Москве мы получили подробнейшую инструкцию на итальянском, описывающую наш путь в подробностях, порой апофатических («не заезжая в деревню и не обращая внимания на запрещающий знак, поверните круто вправо»). Негласный спор навигатора и аборигена завершился изящным компромиссом: объехав двусмысленную ограду, мы оказались на узкой каменистой тропинке, уходившей в гору. Близость Каррары отзывалась более или менее мраморной крошкой, похрустывавшей под колесами; пасущиеся невдалеке овцы переглянулись и тихонько захихикали. Спустя еще несколько минут и извивов мы выехали вдруг из-за зеленого холма с оливковой опушкой – и мрачный, кряжистый замок Fosdinovo возник перед нами во всем своем величии. Мы – хочется сказать – спешились – и отправились знакомиться с маркизом Маласпина, его владельцем.
      4. Эта история начинается в XI веке, но просмотреть мы ее можем только в ускоренном режиме: вот толпа бедно одетых, но неунывающих строителей возводит неприступные стены на самом высоком из окрестных холмов; вот войско Маласпина демонстрирует мнимость этой неприступности; шесть тысяч отборных бойцов правителя Лукки доказывают предыдущему оратору тщету всего земного etc. Славное генеалогическое древо рода Маласпина украшено множеством воинов, целой командой мореплавателей и одним привидением (щедро анонсированным в литературе); нам же больше прочих интересен трубадур Альберто де Маласпина: типичный, надо сказать, герой «летейской библиотеки» - от него сохранился один текст, один портрет (собственно, на стене замка) и букет отрывочных, но цветистых сведений. Впрочем, величие его фамилии зафиксировано авторитетнейшим из возможных свидетелей: «Ваш дом стяжал заслуженную честь, / Почет владыкам и почет державе, / И даже кто там не был, слышал весть. / И, как стремлюсь к вершине, так я вправе / Сказать: ваш род, за что ему хвала, / Кошель и меч в старинной держит славе. / В нем доблесть от привычки возросла, / И, хоть с пути дурным главой все сбито, / Он знает цель и сторонится зла». У этих строк «Божественной комедии» (реплика лирического героя, обращенная к тени Коррадо Маласпина) есть биографическая проекция: по устойчивой легенде Данте некоторое время пользовался гостеприимством Маласпина и гостил в замке Фосдиново… это расхожие сведения, но у них есть еще одно, чувствительное для нас ответвление. В коллекции великого русского собирателя, причудника и италофила Дмитрия Петровича Бутурлина, хранилась рукопись «Божественной комедии» с пометами самого Данте – и была она заключена в переплет с владельческими знаками рода Маласпина! Чтобы уточнить подробности, я беру со своей московской полки великолепный экземпляр печатного описания каталога его библиотеки (Paris, 1805; экз. Я. Ф. Березина-Ширяева, в переплете мастерской Шнель) – но здесь сюжет прерывается, поскольку куплен манускрипт был, кажется, позже, уже в итальянский его период (а флорентийского каталога у меня нет). Вернемся в наши дни.
      5. Нынешний владелец замка, последний из Маласпина, по какой-то причине (возможно, чтобы развлечь хандрящий призрак) каждое лето сдает проезжающим несколько комнат своего замка; прознав об этом, мы немедленно постарались их заполучить. Ощущения более чем странные: десятки раз быв в разных замках почтительным туристом, я впервые вхожу под каменистые своды законным постояльцем. Трудно не испытывать стеснения за мелочность нашего века перед прежними насельниками этих стен: их мрачные, горбоносые лица (один в один с провожающим нас маркизом) испытующе смотрят с портретов и фресок, где в сжатом изложении представлена история рода. Каждая из комнат замка имеет свою эмблематику: нас селят в попугайной (за говорливость) и музыкальной (в знак человеколюбия). Открывающийся вид из окна исключителен даже по тосканским меркам – холмы, оливковые рощи, виноградники – и вдали, за полупрозрачной дымкой – серо-голубая полоска Средиземного моря. Гостеприимство здесь олицетворяет немолодая собачка-фокстерьер по имени Pera, сопровождая посетителей в их комнаты и внимательно наблюдая за распаковкой пожитков. В какой-то момент она недвусмысленно зазывает нас в ванную и, поставив рыжую кудрявую лапку на обод биде, взглядом показывает на крантик; у недалеких посетителей хватает ума понять ее просьбу: поймав пастью кристальную водяную струйку и сделав несколько деликатных глотков, Груша благодарит кивком (!) и удаляется восвояси.
      6. За тысячу лет вокруг замка нарос одноименный городок, ныне населенный свободными потомками бывших вассалов Маласпина (сохраняли ли они, как это было принято у наших освобожденных крестьян, фамилию экс-патрона?). Спустившись туда в надежде на таверну либо харчевню, сталкиваемся вдруг – впервые за поездку – с явными приметами обуявшего Европу кризиса: из четырех предприятий общественного питания, которые сулил нам план городка, закрыты все четыре: два из них обременены табличкой «продается», в одном сквозь пыльные стекла зияет мерзость запустения и только в четвертом видны какие-то признаки теплящейся – но, увы, не в этот вечер – жизни. Вообще число объявлений о продаже (видим мы, оглядываясь) что-то уж слишком велико. Полтысячи лет назад причина была универсальна, а рецепт известен: в соседнем озере (говорили, озираясь, отцы города) заводилось чудище с головою льва, крыльями орла и туловом змеи; странствующий рыцарь с усталым вздохом казалось молча обнажал свой булатный, остроотточенный – и в городке вновь вино лилось рекой и были танцы до утра: не то теперь. Лучший способ поиска таверны в незнакомом месте – спросить у бесстрастного навигатора (ибо авторы путеводителя поверхностны, а местные жители предвзяты): по узенькой дорожке мы едем в соседнюю деревню, где обещан выводок кафе – из коих открыто одно, озаглавленное «бар Хемингуэй»; около него клубятся колдыри, которые (с небольшой поправкой на местный колорит) сошли бы за своих и в наших широтах. Приезд синей Volvo с чужеземцами – главная новость дня, поэтому они, по деликатности отводя глаза, медленно следуют за нами по всему мартирологу местного малого бизнеса: где задорно скворчал в оливковом масле хвост ручьевой форели – там ныне голые стены и грязное стекло. Решаем ехать в здешний райцентр – город Sarzana («если чего-нибудь нет в Сардзане, значит этого нет во всей Италии», - говорят старики у нас в деревне) – и уже по пути к нему, в закатных сумерках, замечаем на краю дороги вывеску, попавшую сюда прямиком из шестидесятых: «Ristorante. Bar. La Francesina», под которой красными лампочками выложена трогательная мерцающая надпись «sans souci». Вопреки девизу и судя по всему, soucis у заведения есть и немалые: зал, рассчитанный на полсотни едоков, абсолютно пуст; за ним виднее еще один такой же, погруженный во тьму. У входа копошится итальянская леди, которая, завидев нас, выкрикивает что-то в направлении предполагаемой кухни. Дальше события развиваются по универсальным законам кумулятивной сказки: леди приводит старушку, старушка спешит за внучкой, является внучка: все это сопровождается итальянским воркованием. На смеси английского и итальянского удостоверяемся в витальности заведения, начинаем обсуждать меню – и тут внучка, убедительно атрибутировав наши шипяще-свистящие переговоры, спрашивает не из России ли мы – а то у нее русский бойфренд и он не замедлит предстать и послужить толмачом. Я мысленно застонал, ибо средний типаж соотечественника за границей обычно не располагает к знакомству, но оказалось, что это было зря: явившийся на зов юный джентльмен оказался воплощением ума и такта: быстро обсудив реестр яств, мы стали расспрашивать его о местной жизни и о его судьбе. «Я - факир», - сказал он и улыбнулся. За окнами погасал итальянский вечер; шумно пели цикады, с кухни доносились возгласы застоявшихся поваров, с нами разговаривал глотатель огня: все это было очень похоже на рассказ «Пансион Грильпарцер» и нравилось мне необычайно.
      7. Он был привезен в Италию из Севастополя десятилетним ребенком; последние годы он разговаривал почти исключительно по-итальянски; родной язык надобится ему только чтобы наставлять нечастых заблудившихся путешественников. Несколько лет назад дорога, на которой стоит ресторан, сделалась почти непроезжей и дела семьи стали клониться к упадку. В этом регионе кризис чувствуется очень сильно: люди распродают дома и уезжают; поскольку большая часть ресторанов сосредоточена в руках нескольких владельцев, они предпочитают держать открытыми один-два, законсервировав остальные. Наш собеседник учился в политехническом лицее Сардзаны, а несколько лет назад увлекся пирофагией, в которой исключительно преуспел: в частности, незадолго до нашей встречи выступал в составе труппы во Флоренции перед двадцатью пятью тысячами зрителей (после этого было неловко – хотя очень хотелось – попросить его исполнить что-нибудь не слишком утомительное из репертуара). Тем временем разные члены этого обширного семейства рестораторов, пробудившись от дремучки, стали подносить нам заказанное: особой выделки ньокки (которые в здешних местах имеют обычай фаршировать), жаренные во фритюре полоски хлеба, которые должно начинять по вкусу разными припасами (название я позабыл); еще что-то столь же витиеватое. Окончив ужин и распрощавшись с гостеприимными хозяевами (исполняя долг чести, решительно рекомендую к посещению; на заглавной фотографии факир - первый слева), мы медленно отправляемся – вся фраза написана ради этого – обратно к себе в замок.

=
(начало :::: здесь; иллюстрированное приложение к первой главе ::::: здесь; окончание следует)
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 99 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →