lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЕЩЕ РАЗ К ВОПРОСУ О ТЕОСОФСКОМ СУБСТРАТЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА

      В подробно и точно1 описанном архиве Вячеслава Иванова, сохраняющемся в Отделе рукописей Российской Государственной библиотеки, есть документ, в атрибуции которого, вопреки обыкновению, допущены сразу две ошибки. В описи и каталоге он озаглавлен как письмо неустановленного лица к М. М. Замятниной, меж тем содержание его, если и не вопиет о немедленном установлении истины то, по крайней мере, выразительно намекает на возможность его осуществления. Вот он:

«27 Октября

Киев. Сретенская
д. № 17 кв. 10
После 1-го Января буду
в П-бурге. Будете ли?

      Дорогая, сейчас только прочла Ваше письмо, как близки Вы мне, как ширится сердце от той вселенской любви, которая приходит от Вас, через Вас...
      Кончила «Рыцаря из Нюренберга», побежден странс первый, прорвалась...
      Знаю теперь одно: время, время соединяться всем нам «однодухим» ибо «соборной» должна быть духовная эволюция России, в одной соборности нет тупика, в одной соборности прообраз Великой Жертвы, Великого Излияния.
      Вячеслав Иванов мне дивно близок. Тантала не могла сразу прочесть, захватывало дух, и не от слов сказанных (хотя слова изумительны) а от того что еще не выговорил он... оттого что ОН и никто, никто иной должен ПОЗНАТЬ и НАЗВАТЬ. Скажите ему теперь, когда он в горе человеческом, что его изначальное, отвечное, его истинное Я не может ослабеть, не должно страдать.
      Пусть он весь перельется в него, оставит с разбитым телом одно душевное, и пока оно истекает кровью, пусть дух не медлит, пусть облегченный новой болью, окрыляется страданьем навстречу Высшему Познанью.
      Омытое слезами страданья принятого и возлюбленного внутреннее око увидит то, что просмотрело даже око огневое.
      О если б он понял, если б сумел принять как надо... Я вижу как натянулись, как готовы оборваться земные скрепы вокруг него, и Свободный, Очищенный он сможет выявить все, к чему назначен.
      Ужели я ошибаюсь?!... Нет не может быть; все подписанное его именем скрывает весть, сулит Грядущее.
      Помогите ему, скажите несказанное, пусть вполне поймет, стряхнет последнюю землю...
      Ведь это же Он.
      Он – сердце «соборности», может ли замереть хотя бы на миг?? Задержит ли питание организма? Куда вливаться, к кому тянуться тем кто понял?
      Один из всех блуждающих, оторванных огней, он видим мне в нездешних планах как пламенник не потерявший связи с вечным светом.
      В нем нету оскуденья... (Отец не будет скуп для Сына) в нем рост, пусть мужественно стряхивает последний прах.
      То, о чем так наивно и так чуждо для русского гения хлопочет А. Каменская, свершается незримо, без слов и протоколов, и если это не мое безумное увлечение то скоро скоро мы все, кто понял возьмемся за руки.
      Жду Вас безмерно... В «Нюренбергском» все, что я видела. Вяч. Иванову всей душой посылаю все что имею, хоть это и очень мало....
      Целую Вас родная
                        Ольга» 2


      Даже немногих сообщаемых в тексте письма фактографических сведений достаточно, чтобы безошибочно опознать в его авторе будущую гордость советской литературы, лауреата орденов «Знак почета», Красной звезды и Трудового Красного знамени, старейшую ленинградскую писательницу, тео- и антропософку, язвительную умницу …

      …Ольгу Дмитриевну Форш. Отставив покамест в сторону вопрос об адресате, попробуем кратко восстановить контекст этого письма.
      Датировка его не представляет никаких трудностей – упомянутое в тексте «горе человеческое» это, вне всякого сомнения, смерть Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал 17 октября 1907 года, так что письмо безусловно относится к тому же году. К этому моменту положение Ольги Форш среди деятелей нарождающегося в России теософского движения совершенно исключительное: ощутив в середине 1900-х годов интерес к новым мистическим учениям3 , она совершает поездку в Париж и Мюнхен4 , где приникает к разнообразным истокам (среди прочего – получает уроки у Папюса5 ); вернувшись в Киев, она выступает с чтением лекций, в которых трактует разнообразные явления с высоты обретенной мудрости; год спустя эти выступления будут объявлены «первыми теософскими публичными лекциями в России» 6 - таким образом, за ней закрепляется статус своего рода теософской предтечи.
      Имя ее, по всей вероятности, делается известным для Вячеслава Иванова в 1907 году, причем рекомендации, ею заочно предъявленные, на тот момент чрезвычайно внушительны. Почти наверняка впервые он узнает о ней от Анны Рудольфовны Минцловой, лица, на тот момент весьма влиятельного на «башне» 7 . В письме к Иванову 3 января 1908 года Минцлова упоминает имя Форш без всяких пояснений, как заведомо внятное адресату: «<…> хочу только сказать Вам два слова о Форш. Она приехала, она здесь – совсем безумная, и прекрасная, как я ее еще не видела до сих пор. Она сегодня вечером говорила, на собрании – и всю эту стоячую воду «умствований» теософии Петерб<ургского> направления – она всколыхнула до дна. <…> Она хочет ехать в Петербург на днях, хочет видеть Вас. От того, что она сегодня вскользь сказала о «соборности» - бросив взгляд и улыбку на меня мимоходом – улыбку дикого зверя, пантеры – зажглось сердце мое. Я с ней еще не успела поговорить, я ее увижу сегодня, она придет ко мне утром, до нашего общего (и решительного) собрания, чтобы поговорить со мной наедине, вдвоем» 8 .
      Обстоятельства знакомства Минцловой и Форш на сегодняшний день остаются мне неизвестными, но обертона их взаимоотношений реконструировать возможно, хотя и с поправкой на оптические обманы; двадцать лет спустя, когда Форш продолжит изживать увлечения сравнительной юности через сатирическую прозу, она напишет роман «Ворон» (в первой версии – «Символисты»), где в одной из героинь, Аглае Бреннер, легко будет опознаваться Анна Рудольфовна:

      «Эта Аглая свалилась к нам, как снег на голову, прямехонько из-за границы, где она, по словам ее, проходила курс оккультных наук у самого крупного мага. <...>
      По секрету Аглая сообщила тетушке, что в прежнем, древнем воплощении она была друидессой. Я же, вместе с домашними, окрестил ее попроще – ведьмесса.
      Уж не знаю, придумала она себе сама, или действительно имела какие-то особые полномочия, но только эта Аглая стала в скорости приближенной одного замечательного столичного писателя. Назову его обобщающе, с большой буквы – Мэтр.
      Очень скоро Аглая переселилась к нему на очень высокий этаж в претенциозный, неудавшийся дом. Подыматься туда было долго, и столь же витиеваты, как лестницы этого дома, были речи, которыми тут же, на пороге, хозяин приветствовал гостя, нередко сам поспешая на звонок в синей блузе особого кроя.
      Аглая уверяла – мастеров возрождения - пусть его...
      У Мэтра было безбровое лицо, златокудрое, какое-то мужеженское, по-моему, вроде старой англичанки. Аглая же утверждала, что лицо это – ну, совершенно Il Redemptore – Искупитель, с тайной вечери да-Винчи, очень модной и продававшейся на открытках.
      Как бы там ни было, у новичков, при восхождении на эту лестницу, падало сердце. Они брели, подавленные славой, стихами, статьями обворожителя-Мэтра. Главное, - его неясными, волнующими посулами, как неопределенно объяснила мне друидесса.
      Она уверяла в тесном кругу, за чаем у тетушки, что у нее есть миссия обратить русского писателя в ученики иноземного мага. Однако вскорости по городу пробежал слух, что именно наш русский Мэтр, не будь дураком, предвосхитил атаку, взял, да сам и опутал ведьмессу. <…>
      Говорила она о себе как о посторонней, что действовало на воображение, и многие начинали видеть ее какой-то обаятельной куртизанкой былых времен. На самом же деле у нее была большая некрасивая голова с непомерным лбом, на котором, как на парике, непрочно держались слабые, рыжие волосы. Прозрачные веки с чертежом голубых жилок закрывали большие, зеленоватые, лунные глаза. Лицо одутловатые, белокожее как у монахинь на покое. Прекрасны были одни маленькие руки – живые, ошарашивающие» 9 .

      Печатным памятником этого периода биографии Форш стала повесть «Нюренбергский рыцарь», упомянутая в приведенном выше письме и вышедшая отдельным изданием в 1908 году10 . Снабженный эпиграфами из Штейнера и Иванова, текст, по мнению исследователя, «не более чем иллюстрация идеи Вяч. Иванова о том, что «восторг восхождения утверждает сверхличное» (или «сверхчеловеческое», что, по тогдашней терминологии то же самое <...>)»11 . Собственно, с точки зрения сюжета, он представляет собой обычную для ранних рассказов Форш интерпретацию темы учительства; рискуя впасть в вульгарный психологизм, предположу, что, раз за разом повторяясь в ее прозе, этот эпизод отражает ее собственную тягу к мистическому наставничеству и последующее разочарование в нем. Похожую ситуацию мы видим в незаконченных «Детях земли» («Да, как огромнейший спрут, Алкмеон выбрасывал во все стороны щупальца, обнимал ими бережно душу, проникал, выявлял ее сущность и, назвав то, что в ней было тайно больного у каждого, тем самым разбивал уж отдельность страдания, усиливал жгучий зной извращения... всех надолго единил с собой колдовской намагниченной цепью» 12 ), рассказе «Пассифлора» («- Я укажу тебе место... – как бы в восторге вымолвил старец и, пригнувшись к художнику, глубоко пронзил его душу очами» 13 ) и др.; одновременно ею мистически осмысляется грех отступничества: «- Кто он, что не повинуется Отцу? – заговорили ангелы и в страхе закрылись белыми крыльями» 14 .
      В ее собственной биографии и применительно к Иванову ученичество сменится разочарованием лишь несколько лет спустя; насколько можно судить (эти отношения на удивление дурно документированы), Форш после переезда из Киева в Царское Село регулярно бывает на «башне» 15 . Круг ее общения с одной стороны определен тем, что она входит в литературу через теософскую калитку: подтверждены ее взаимоотношения с Верой Гедройц16 , Андреем Белым17 , Поликсеной Соловьевой; с другой – ее царскосельской дислокацией, определившей знакомство с Иннокентием Анненским18 , Ивановым-Разумником19 и другими. Поскольку большая часть этих лиц находятся в более или менее оживленном общении с Вяч. Ивановым, встречи его с Форш неизбежны и несомненны, но мы можем хотя бы предположительно определить лишь считанные из них. 9 января 1908 года ее на «башне» застает М. А. Кузмин: «У Ивановых была Форш, посланная А<нной> Р<удольфовной Минцловой>, очень изменившаяся к лучшему, меня нашла очень помолодевшим» 20 . Следующий бесспорно датируемый документ – письмо Форш к Иванову 5 декабря 1909 года:

      «Дорогой Вячеслав Иванович,
      Посылаю Вам рукопись для Аполлона, прошу передать М. А. Кузмину, я не поспела отдать ему в Киеве.
      Читаю книгу Вашу «По звездам» - и много, очень много у меня есть что сказать Вам и о Вас.
      Но прежде хотелось бы поговорить лично, что надеюсь и будет на Праздниках Собираюсь приехать.
      Всего лучшего
                        Ольга Форш» 21

      Здесь требуются небольшие пояснения. Насколько можно судить из приведенного выше письма Форш к Анненскому, последний предложил ей дать для журнала «Аполлон» какой-нибудь прозы; одобренный им рассказ «За жар-птицей» был уже обещан «Русской мысли» 22 , поэтому писательница приготовила для «Аполлона» некоторый альтернативный текст. С ним она не поспела к киевскому визиту Кузмина23 , отправив рукопись несколько дней спустя с приведенным письмом. Но в эти дни (собственно, 30 ноября) скоропостижно умер Анненский и рукопись, даже если и была передана по назначению, в журнал принята не была.
      Следующий датированный документ относится к весне 1910 года; это маленькая записка Форш к Иванову на визитной карточке:

      «Христос Воскресе!
      Вячеслав Иванович я здесь до четверга или субботы Пасх. недели. Быть может Вы зайдете ко мне. В.О. 4 линия д. 31 кв. Е. Р. Форш. Прошу очень если будет религиозно-философское собрание прислать мне повестку.
      Всего доброго
                        О.Ф.» 24


      К этим же дням относится письмо, отправленное Иванову Поликсеной Соловьевой:

      «Просим Вас, Вячеслав, приехать к нам в пятницу, 23-го, в 8 ч. вечера, чтобы прослушать чтение романа О. Д. Форш. Были бы очень рады, если бы с Вами приехали Мария Михайловна и Вера. До свиданья.
            Вознесенский, 36» 25 .

      На этом документированная часть их отношений в основном закончена; в дальнейшем Форш предстоит значительная духовная эволюция – через отстраненное исследование чужих мистических опытов26 к категорическому (и лишь отчасти стимулированному политическим контекстом) отрицанию собственного прошлого27 посредством его травестийного изображения28 . Отправной же точкой этих метаморфоз можно считать приведенный выше документ – письмо неистовой теософки, обретшей духовного учителя. Стоит лишь добавить, что адресат его – не далекая от мистики Замятнина, а непосредственно Анна Рудольфовна Минцлова, сыгравшая столь существенную роль во всей этой истории.

==


1 Среди внятных исключений из этого правила припоминаются только неопознанные документы Б. Дикса, выявленные Н. А. Богомоловым (см.: Богомолов Н.А. Между Леманом и Диксом // В его кн.: Русская литература начала XX века и оккультизм. Исследования и материалы. М. 2000. С. 522 - 523); остальные известные мне ошибки и описки носят по преимуществу технический характер. В качестве альтернативного примера упомяну памятные многим ветеранам архивных разысканий «письма к неизвестным лицам» с обращениями «Вадим Габриэлевич» и «Владислав Фелицианович» из одного популярного фондохранилища.
2 РГБ. Ф. 109. Карт. 20. Ед. хр. 27. Л. 1 – 2 об.
3 Вероятно, этот интерес был отчасти подготовлен символистской периодикой; ср. в позднем романе: «Сиреневая обложка журнала «Новый Путь» символизировала настроение туманных бездн и формулу “tabula smaragdina”, небо вверху – небо внизу. Коричневые же книжки «Вопросов Жизни» были кирпичами строителей, наметивших «ренессанс культуры». Провинция, провинция...» (Форш О. Горячий цех. Л. 1932. С. 37).
4 По очевидным причинам этот этап духовного взросления писательницы описывался в биографиях советского времени не слишком подробно (приятное исключение: Тамарченко А. Ольга Форш. М. – Л. 1966. С. 31 и сл.; ср.: Луговцов Н. Творчество Ольги Форш. Л. 1964. С. 13). Сама писательница в ретроспективных записях также отзывалась об этом периоде куда как скупо: «После поездки в Париж и Мюнхен, интереса к гностике и научному оккультизму написаны мною «Рыцарь из Нюренберга, первая часть большого романа «Дети земли» («Русская мысль», 1910 г.)» (Литераторы о себе. Ольга Форш // Красная панорама. 1926. № 33. С. 12).
5 Для характеристики этих встреч обычно прибегают к пересказу позднего рассказа «История моей подруги» (Тамарченко А. Ольга Форш. М. – Л. 1966. С. 42; ср. здесь); между тем, об этом же предмете существует достаточно подробный рассказ в передаче заслуживающего доверия источника: «Много лет спустя, во время второй мировой войны, Отечественной, мы познакомились и сдружились в эвакуации с замечательной женщиной, Ольгой Дмитриевной Форш. Она была не только яркой писательницей, красноречивой рассказчицей, тонким рисовальщиком, но и мистиком, с бурным темпераментом мистика, на мистицизм свой сама смотрела критически, сквозь очки недоверия, порицания, иногда устрашенности. <…> В Париже она брала уроки у знаменитого в то время оккультиста Папюса. Она много мне рассказывала о нем, часто вырывалось у нее: «Что со мной этот проклятый Папюс сделал!» Вырывалось иронически, полусерьезно, хотя лицо ее при этом темнело). Так вот
      Ее слова:       — <…> Папюс нас учил, что человек должен уметь защищаться. Но все эти японские джиу-джитсу и наши русские кулаки он презирал и над ними насмехался. Он обучал нас полному уходу сознания на высшую ступень, в недосягаемую изоляцию. Туда, где вы будете как бы проплывать мимо действительности, или, верней, действительность, как панорама в балете «Спящая красавица», будет проплывать мимо вас. Ничто и никто не сможет до вас физически дотронуться.       Мои слова:       — Каким образом он учил этому?       Ее слова (она понизила голос почти до шепота, я приблизила ухо к ее губам):       — Вы ложитесь на кушетку, вытянув ноги, над вами горит электрическая лампочка, но надо простую, без абажура. В комнате, кроме вас, тигр-людоед. Папюс вам говорит: «Повторяйте за мной, повторяйте все время, говорите из горла, сильно, но не повышая голоса, неотступно глядя на лампу: я выхожу из себя, я выхожу из себя, я вышла из себя, я вышла из себя, я иду в лампу, я иду в лампу, я лампа, я лампа». Так он приказывал проделывать часами, много раз в сутки, просыпаясь ночью, утром, в полдень, в сумерки. Потом вы всё быстрей уходили из себя, входили в лампу. Тигр перестал чувствовать человеческий запах, он вставал, мимо вас шел к двери, выбирался из комнаты. Этот тигр, конечно, выдуманная точка, вроде выдуманной цели в тире. При любом тигре, любой опасности вы становились вне, понимаете, вне, вам уже ничто не угрожало.       Мои слова:       — Висела под потолком в лампе?
      Ее слова:       — Да — в баллоне, на воде, в лампе. Были разные другие упражнения. Я говорю по опыту. Это очень вредно для здоровья. Многие нервно заболевали у Папюса. Я ушла от него» (Шагинян М. Человек и время. М. 1982. С. 450 – 451).
6 Вестник теософии.1908. № 4. С. 82 (статья подписана Alba – псевдоним А. Каменской; здесь же сообщается, что «эти чтения возбудили в публике большой интерес»). Всего лекций было две, о Пифагоре и о Будде; по замечанию биографа «ничего специфически теософского в лекции и статье Форш о буддизме пока не было – вряд ли она сама знала тогда, что занимается именно теософией» (Тамарченко А. Ольга Форш. М. – Л. 1966. С. 00).
7 Об этом см.: Богомолов Н. А. «Anna-Rudolph» // В его кн.: Русская литература начала XX века и оккультизм. Исследования и материалы. М. 2000. С. 23 - 112; Обатнин Г. В. Иванов-мистик. М. 2000. С. 000
8 РГБ. Ф. 109. Карт. 30. Ед. хр. 2. Л. 11 – 11 об. Приведено в комментариях Н. Богомолова и С. Шумихина: Кузмин М. Дневник 1908 – 1915. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. <2005>. С. 578 – 579.
9 Форш О. Ворон. Роман. Л. 1934. С. 56 – 57, 58. Вряд ли требует специальной оговорки, что Мэтр в этом отрывке – сам Вячеслав Иванов; это было очевидно сразу по выходе романа; см.: Книпович Е. Сопротивление материала (о романе Ольги Форш «Ворон») // Красная новь. 1935. № 3. С. 229. Эта рецензия представляет собой чрезвычайно любопытный пример с историко-психологической точки зрения: одна символистская экс-ученица с мистическими прозрениями в анамнезе поучает другую: «На том основании, что мы не склонны «сбрасывать с корабля современности» «умного идеалиста» Гегеля, нам вдруг преподносят, к примеру, Ф. Сологуба или Вячеслава Иванова – тоже мол умные и тоже идеалисты.
      Мемуары Чулкова, Пяста, Перцова, и особенно тонкие, злые, умные мемуары Белого, в сущности, преследуют одну и ту же цель – счесться родней между Октябрьской революцией и так называемым русским символизмом. <…> Легенда об идейной революционности символизма оказала некоторое влияние и на работы многих советских литературоведов и на отдельные произведения советских писателей. Так, например, образы символистов, которые даны в романе Ольги Форш «Горячий цех», несомненно связаны с этой легендой» (Там же. С. 225). О необходимости подробного изучения этого романа в недавней реплике говорила высокочтимая tafen.
10 Экземпляр РГБ дефектный, без титульного листа и обложки (кстати сказать – работы А. Экстер), так что выходные данные привожу по библиографии.
11 Тамарченко А. Ольга Форш. М. – Л. 1966. С. 49 – 50
12 Русская мысль. 1910. № 8. С. 45
13 Вестник Теософии. 1909. № 1. С. 93
14 Форш О. Перед вратами (сказка) // Вестник теософии. 1908. № 2. С. 68
15 Один из биографов констатирует это обстоятельство кратко («посещает пресловутые «среды» Вячеслава Иванова». - Тамарченко А. Ольга Форш. М. – Л. 1966. С. 82), другой – подробно: «Начинающей писательнице О. Форш было нелегко разобраться в царившей кругом идейной сумятице. Не имея стойкого, сложившегося мировоззрения, О. Форш подпала под влияние модного в те годы литературного течения – символизма. В буржуазных литературных салонах – этих гнездах антиреализма и духовного оскудения – сборища декадентов превращались в некую уродливую помесь шаманства с сектантским юродством» (Луговцов Н. Творчество Ольги Форш. Л. 1964. С. 12).
16 Ср. в недатированном письме к В. Розанову: «Очень и очень благодарю Вас за Вашу книгу и прошу Вас, если соберетесь к Бородиной или к Вере Игнатьевне сообщить об этом заранее чтобы я могла придти» (РГБ. Ф. 249. Карт. 3876. Ед. хр. 81. Л. 6); письма ее к Розанову обширны, любопытны и касаются по преимуществу религиозных тем; ср. отзыв адресата: «Ольга Форш. Очень талантлива и очень симпатична. В Цар. Селе» (Ломоносов А. В. Корреспонденты В. В. Розанова: (Биобиблиографические комментарии к записям В. В. Розанова на письмах, хранящихся в НИОР РГБ) // Записки отдела рукописей <Российской государственной библиотеки>. М. 2004. Вып. 52. С. 470)
17 Из писем к которому сохранилась лишь недатированная записка, анонсирующая возможность совместного литературного проекта в Киеве: РГАЛИ. Ф. 53. Карт. 1. Ед. хр. 284
18 В этом случае географическому фактору не удалось сыграть решающую роль, поскольку И. Ф. умер раньше, чем семья Форшей переселилась в окрестности Петербурга; о духе их знакомства, факт которого гипотетически постулирует мемуарист (Орлов А. Ольга Дмитриевна Форш – моя учительница в Царском селе // Ольга Форш в воспоминаниях современников. Л. 1974. С. 46 – 48), выразительно свидетельствует сохранившееся письмо Форш: «Ваше письмо тщетно искало меня в Ялте и Смоленске и наконец достигло своей цели только сейчас в Киеве, где я уже несколько дней.
      Прежде всего искренне благодарю за лестный зов к Аполлону. Постараюсь сработать что-нибудь совсем небольшое, но по качеству превосходящее все, что мне пришлось написать.
      «За Жар Птицей» я прислать не могу, она уже взята Русской Мыслью, к тому же едва ли подходит к требованиям Аполлона.
      Надеюсь прислать получше ее.
      Лозы критика жажду, ибо без таковой хорошо писать не научиться, а я хочу.
      Дым отечества подлежит лишь интимно-сердечным переживаниям, а на люди давно пора выпускать только «слово ставшее плотью» - а то вот-вот угодишь в хулиганскую бездну. Так что за строгости одна благодарность.
      Только вот о чем прошу: если произведение окажется не вовсе негодным, а лишь частично неприемлемым, то укажите на его недостатки. Можно исправить. <…>
      Стихи Ваши мне нравятся чрезвычайно, близки и понятны, и не одной только формой, доведенной кое-где до подлинно слышного аромата столь возлюбленных Вами лилий (о сколь их мистицизм опасен!).
      Но вот когда я рядом с иным Вашим сонетом припоминаю как сквозь эту самую душу преломлен Достоевский (именно он, это знаменательно!) то становится мне несколько жутко – так велика неслиянная двойственность духа! И вместе с Вами (стр. 9. Тихие песни) мучительно спросишь: который? Надеюсь на Рождество подробнее объясниться, а пока еще раз спасибо и до свидания» (письмо 23 августа 1909 года // РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 376. Л. 1 – 2; комментарий к упоминаемым в письме реалиям см. ниже). Не могло ли знакомство это состояться через семью Срезневских (ранние письма Форш к В. И. Срезневскому см.: РГАЛИ. Ф. 436. Оп. 1. Ед. хр. 3010)?
19 Последний, покровительствовавший Форш в петербургских редакциях, до некоторой степени считал себя ее литературным крестным отцом (ср.: «Ольга Дмитриевна вошла в русскую литературу с помощью Иванова-Разумника» // Штейнберг А. З. Литературный архипелаг. М. 2009. С. 107), отчего был особенно разочарован ее поздними автобиографическими романами: «Цели у нее благие: обливая помоями (в которых сама купалась) символизм, она хотела (по ее словам) объяснить малым сим, 1) какое это было замечательное течение, в котором-де 2) было много глупого и смешного. Не дочитав романа, не могу утверждать, но уверен, что первое ей не удалось, а второе расписано всеми красками. Но что же из этого? Сама себя раба бьет. Не по «Символистам» будут изучать символистов, а что вскормленная символистами Ольга Форш на старости лет, задрав юбку (извините), «сходила на час» на могилу своей кормилицы — кому в этом убыток, кроме самой Ольги Форш? Запрезирать свое прошлое и потому обливать его помоями — вполне законно; а если удивляться, что сами запрезиравшие не становятся под помойный душ, то это значит требовать от людей слишком многого» (Письмо к А. Горнфельду 8 мая 1934 года // Письма «нераскаявшегося оптимиста»: Р. В. Иванов-Разумник — А. Г. Горнфельду. Публикация В. Г. Белоуса и Ж. Шерона. Предисловие и примечания В. Г. Белоуса. - НЛО. 1998. № 31. С. 233); сохранилось немало документов, подтверждающих участие Иванова-Разумника в судьбе Форш; ср., в частности, рекомендацию, данную ей в письме к Гершензону 9 апреля 1914 года (РГБ. Ф. 746. Карт. 34. Ед. хр. 2. Л. 31).
20 Кузмин М. Дневник 1908 – 1915. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. <2005>. С. 9
21 РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 78. Л. 1
22 Где и появился – 1910. № 5.
23 27 ноября – 1 декабря 1909 года; в дневнике за эти дни наша героиня упоминается дважды: «Форш не пришла» (28 ноября); «На обеде были разные типы и Форш, очень постаревшая» (29 ноября) (Кузмин М. Дневник 1908 – 1915. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб. <2005>. С. 190, 191); исключительные по полноте подробности этого в высшей степени примечательного вояжа изложены в: Тименчик Р. «Остров искусства». Биографическая новелла в документах // Дружба народов. 1989. № 6. С. 244 - 253
24 Записка вложена в конверт с почтовым штемпелем 16 апреля (РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 78; документ не фолиирован), что несколько диссонирует с содержанием (Пасха в 1910 году была 18 апреля) – дозволял ли ритуал поздравлять заранее?
25 Письмо 20 апреля 1910 года (год – по почтовому штемпелю) // РГБ. Ф. 109. Карт. 34. Ед. хр. 61. Л. 5 (дата по почтовому штемпелю; речь идет о неоконченном романе «Дети земли»); реакция Иванова на это приглашение неизвестна.
26 См. в частности: Вольфила – Данте. Неизвестный доклад О. Форш. Публикация Е. В. Ивановой // Дантовские чтения. 1990. М. 1993; ср. в стенограмме апелляцию Форш к ее беседе с Блоком об А. Шмидт и В. Соловьеве: Там же. С. 172; ср. также обширный и выразительный материал о работе Форш в Вольфиле: Белоус В. Вольфила (Петроградская Вольная Философская Ассоциация). 1919 – 1924. Книга вторая Хроника. Портреты. М. 2005 (ук.); ср. также воспоминание о своеобразном опыте: «Ольга Дмитриевна задавала Андрею Белому вопрос, от которого он взвивался, рассыпаясь каскадом неожиданных и блистающих образов. Он взлетал над землей в необъятность миров. А Ольга Дмитриевна плотней усаживалась на стуле и слушала удовлетворенно — эксперимент удался: реакция Белого была такой, какой она ожидала» (Гаген-Торн Н. Memoria. (Составление и примечания Г. Ю. Гаген-Торн). М. 1994. С. 36).
27 Знавшая или догадывавшаяся об ивановском эпизоде Книпович особенно отмечала: «<...> Ольга Форш проявила большое историко-литературное чутье, когда в качестве объекта, «на материале» которого разоблачается «символизм как школа», она взяла Вячеслава Иванова, схоласта, догматика, законченного «александрийца» русского символизма» (Книпович Е. Сопротивление материала (о романе Ольги Форш «Ворон») // Красная новь. 1935. № 3. С. 229).
28 Хронологически первая попытка такого рода будет предпринята ею в пьесе «Равви» (Берлин. 1922), где действуют Старая теософка (Алина Карловна; ср. Аглаю из «Ворона»), Молодая теософка, пациенты психиатрической клиники Чающий чуда, Полюба, Нелюба etc; и знаменитый «Сумасшедший корабль» и куда менее известный «Ворон» - лишь развитие технологии, впервые опробованной в этой пьесе.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 66 comments