lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ВЯЧ. ИВАНОВ. НЕИЗДАННОЕ и НЕСОБРАННОЕ - 2

      14 марта 1923 года (ровно 88 лет назад) в ответ на настойчивые просьбы книгоиздателя Алянского о вспомоществовании материалом1 , Вячеслав Иванов проводит мысленную ревизию своего стихотворного наследия:
      «а) Стихов я, увы, не пишу со смерти моей жены2 , но, может быть, еще буду писать
      б) Неизданную и запроданную в 1919/20 г. издательству «Полярная звезда» поэму (или, вернее, мелопею) «Человек» охотно предложил бы Алконосту, если он переговорит со «Звездою», коли она еще не рассыпалась в космическую пыль, подобно стольким другим сидеральным знакам на нашем литературном небосклоне последних лет.
      в) Издал бы я в «Алконосте» и многие лирические стихотворения, не вошедшие доселе ни в один мой сборник, но я получил в свое время (1920), кажется, 40 000 р. авансом за них от «Странствующего Энтузиаста». Где то он странствует? Стихи же покоятся в московском архиве моих бумаг, и у меня к ним доступа нет» 3 .
      Наиболее принципиальное для нас сообщение содержится в абзаце за литерою (в) – если б не собственное свидетельство автора, трудно было бы вообразить, что у столь желанного редакциям поэта может случиться изобилие ненапечатанных текстов. С другой стороны, некоторые из них избежали типографского станка по объективным причинам – будучи дружескими посланиями или стихотворениями на случай (Иванов, впрочем, не чурался печатания эфемерид), не вполне отделанными черновиками или фрагментами будущих (и несостоявшихся циклов). Практически полностью за пределами канонизированного автором корпуса остались не вполне совершенные ранние стихи, сохранившиеся в изрядных количествах. Кроме того, увы, при нынешнем состоянии библиографии часть текстов, представляющаяся нам ненапечатанной, просто неразыскана – что позволит ученым будущего с усмешкой горькою потревожить нашу неоднозначную память. Все эти соображения, впрочем, не останавливают меня от того, чтобы предложить вниманию читателей новую серию стихов, извлеченных из ивановского архива.

==
1 Возможно – не без встречных намеков сочинителя; ср. в недатированных (конец 1910-х) рабочих планах Иванова строку «Об изданиях стихов» (РГБ. Ф. 109. Карт. 5. Ед. хр. 63. Л. 1)
2 Веры Константиновны Шварсалон, скончавшейся 8 августа 1920 года
3 РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 4 - 4 об. «Странствующий энтузиаст» - почти эфемерное издательство, созданное в 1918 году на деньги Тамары Михайловны Персиц (? – 1955), «литературной петербургской барышни, близко стоявшей к передовым артистическим кругам» (характеристика ее эпизодического мужа, А. Лурье: Русский футуризм. М. 1999. С. 432) близкой приятельницы Кузмина (в дневниках коего она именуется «Тяпой»; ср., кстати, слова Кузмина в пересказе И. Одоевцевой: «Никто в Петербурге не одевался так хорошо, как Тамара Персиц <…> У нее было замечательное платье цвета gorge de pigeon с отделкой из шеншиля…») и адресата его ст-ния; вероятно, происходящей из семьи оптовых торговцев металлом (NB не дочь ли она Менделя Мордуховича Персица, возглавлявшего дело в начале 1910-х?); изящные подробности о ней приводятся в материалах, касающихся Ольги Глебовой-Судейкиной (см.: Мок-Бикер Э. «Коломбина десятых годов». Книга об Ольге Глебовой-Судейкиной. Париж – СПб. 1993. С. 59, 64 и др.); о ней см.: Тименчик Р. «Записные книжки» Анны Ахматовой. Из «именного указателя». I // Эткиндовские чтения. II – III. СПб. 2006. С. 252 – 253; факт знакомства ее с Ивановым зафиксирован в: Богомолов Н. А. Сопряжение далековатых. О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. М. 2011. С. 279. Об обширных планах издательства свидетельствуют письма Н. Купреянова лета 1919 года:
      «Спешу сообщить Вам, прежде всего, относительно «Странств. Энтузиаста».
Выпущен им пока только «Калиостро».
Предстоит же след.:
1) «Озарения» А. Рембо с моими украшениями, пер. Ф. Сологуба
2) 3 книги повестей Гофмана с иллюстрациями Бенуа, Добужинского и Головина. Пер. Вяч. Иванова
3) Стихи Ронсара, перевод Кузмина
4) Сологуб. Книга стихов «Фимиамы»
5) Бальзак “Cоntes drolatiques”, пер. Ф. Сологуба.
Это – в ближайшую очередь. В дальнейшем предстоят сонеты Микельанджело (еще неизвестно, кто будет переводить: кажется, Вяч. Иванов, м.б., Кузмин) и «Декамерон» Ремизова, тоже с моими рисунками.
      Это все, что пока есть. Я думаю, будет очень хорошо, если Вы устроите маленькую рекламу» (письмо к П. Д. Эттингеру 4 июля 1919 года // Николай Николаевич Купреянов. 1894 – 1933. Литературно-художественное наследие. М. 1973. С. 121 – 122); три недели спустя он сообщает тому же корреспонденту: «Прискорбно, что не удалось Вам поместить заметку о «Стр. Энт.», прискорбно тем более, что он тоже безвременно погиб насильственной смертью» (Там же. С. 123), а еще через месяц фиксирует попытку реанимации: «Кроме того, занят еще одной работой: «Странствующий Энтузиаст», скончавшийся насильственной смертью, вернее, впавший в насильственную летаргию, не хочет с этим примириться и потому решено, что я вырежу целую книгу и он издаст ее» (письмо к Н. А. Ушаковой 23 августа // Там же. С. 125). Известны также оставшиеся в той или иной степени воплощения планы издания «Действа о Егории Храбром» и «Николы Чудотворца» А. Ремизова (см.: История книги в СССР. 1917 – 1921. Т. 2. М. 1985. С. 170) и остановленное на половине дороги печатание «Озорных сказок» Бальзака в переводе Сологуба и с иллюстрациями Фаворского, макет которых в деформированном виде достался «Полярной звезде» (см.:.); обнародованы также сделанные Брюсову пропозиции о переводах Йейтса; см..). Несмотря на все эти планы, под маркой «Странствующего энтузиаста» вышли лишь две книги: «Фимиамы» Федора Сологуба (1921; на обл.: 1922) и «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро» М. Кузмина (1919; на обл.: 1918). Отмечу, кстати, что много лет пристегиваемая (вплоть до в прочих отношениях удачного указателя: Московские и ленинградские издатели и издательства двадцатых годов. Указатель. Сост. П. В. Пронина. СПб. 1997. С. 440) к имени издательства статья: Климов Г. Музы «странствующего энтузиаста» // В мире книг. 1977. № 1. С. 30 – 32, 41 не имеет к нему практически никакого отношения – она вся посвящена М. Добужинскому, а гофмановская формулировка избрана в заглавие исключительно для красоты.




<1>

                        Рече безумец в сердце
                        своем: «Несть Бог»

Гордец ликует: «Умер Бог!»
      Слепец вздохнет: «Ушел!»
А паралитик: «Изнемог
И бросил нас у трех дорог
      Судьбам на произвол!»

Надмясь, пугаются умы,
      И шепчутся уста;
И в ужасе взираем мы,
Как огненный язык из тьмы
      Змеился вкруг Креста.

Поэт витийствует: «Навек
      Отец глаза смежил,
Дабы в тени склоненных век
Собой светился Человек
      И Бога пережил».

Лишь вы, пустынные орлы,
      Взмывая выше туч,
Тому поете вы хвалы,
О прозорливые орлы,
      Чей пьете взором луч!

11 февраля <19>14


      (РГБ. Ф. 109. Карт. 3. Ед. хр. 25; беловик в рабочей тетради. Довольно далеко отстоящая от итогового текста версия ст-ния «Безбожие» («Сказал Иксион: «Умер Бог»…»). Обращает на себя внимание текстуальная близость этого стихотворения с фрагментом статьи Иванова «Идея неприятия мира»: «Промефей побеждает. Но сколько других богоборцев сокрушено! Титаны, Гиганты, «богоравные» гордецы, дерзнувшие мериться с богами, как Тантал и Танталида — Ниоба, безумцы и слепцы, не узнавшие божеского лика, как Пентей; у евреев — Каин и его потомство, строители вавилонского столпа, Люцифер»)

<2>

Кружится Зодиак; и поутру,
Под праздник ваш, египетская Мэри,
Пятидесьти двух седмную игру
Я подсчитал – и не обрел потери.

Рим третий принял римскую сестру, -
Рачинским обернулся дон Пальмьери;
Заздравную, во знаменье преддверий
Святого дня, несут вам просвиру.

Как юно все вкруг нас переменилось.
Но, хмурых туч прорезав пелену,
Как наше солнце к вечеру склонилось!

Но долго ль за весной встречать весну?
Но радовать нас Чудо не ленилось
[И в сменах жизни] близить цель одну


      (РГБ. Ф. 109. Карт. 3. Ед. хр. 25; Л. 41 об., 42: чрезвычайно малоразборчивый черновик в рабочей тетради; печатается по последнему слою правки с восстановлением в последней строке наиболее позднего из равноотвергнутых вариантов.
      Реконструкция событийного фона стиха сопряжена с некоторыми трудностями. Судя по контексту, оно посвящено особе по имени Мария, разлучившейся с автором в Риме и вновь встретившейся с ним в Москве («Рим третий»). Хронология этих событий очевидна – в Риме Ивановы поселились в конце октября 1912 года, переехав туда из Монтре (хотели ехать раньше, но у Иванова заболел зуб и сделался флюс); в начале мая 1913 года Лидия Вячеславовна отправилась в Россию; в середине июня за ней последовала Вера Константиновна с новорожденным Дмитрием Вячеславовичем (уехали в Курскую губернию в гости к Бородаевским, прибыв туда 20 июня) и Замятнина, поехавшая в Петербург, а потом в Москву обустраивать новую квартиру; Иванов задержался еще на месяц в Риме, а потом поехал к жене и сыну. В Москве все собрались только осенью.

      В уединенной римской полугодовой жизни все немногие посетители были наперечет: семья Эрнов, Сергей Соловьев с женой, супруги Бородаевские (не знаю, с детьми ли, но, скорее – да), Герцыки, Городецкий и Сабашников, а также два аборигена – Джованни Сгамбати и Аурелио Пальмьери (эта фраза требует масштабного косяка ссылок, которые я опускаю ради связности). Как видно, среди них есть одна Маргарита, но ни одной Марии. Таким образом, нам остается одно из двух – или постулировать наличие неизвестной нам Мэри, посещавшей Ивановых в Риме зимой 1912 – 1913 года или все-таки атрибутировать стихотворение Марии Михайловне Замятниной. Более того, в последнем случае у нас есть мощный аргумент pro – сочетание «Египетская Мэри» уже связывалось в стихах с ее именем: посвященное ей ст-ние Кузмина называется «Мария Египетская» («Ведь Марию Египтянку…»). Аргументов contra тоже хватает, хотя они в большей степени импрессионистического свойства – ни уважительный тон (которым Марию Михайловну, прямо сказать, в семействе не баловали), ни педалированная радость встречи (все-таки разлука была недолгой и деловой), ни решительное несходство настроения этого текста с другими, украшенными бесспорными замятнинскими дедикациями, не дают с легким сердцем принять эту атрибуцию.
      ...праздник Ваш... – Если принять Замятнину в качестве адресата, то имеется в виду точно не ее день рождения (22 марта) и не день памяти Св. Марии Египетской (1 апреля), что было бы естественно, а один из Богородичных праздников или вообще непонятно что.
      Рачинским обернулся дон Пальмьери. – В черновике отброшен еще более выразительный вариант: «Рачинский-поп сменил попа-Пальмьери». Утвержденное сходство между московским религиозным мыслителем, мистиком и филологом Григорием Алексеевичем Рачинским (1851 – 1939) и итальянским монахом- ассумпционистом, экуменистом, русофилом, миссионером и мистиком Аурелио Пальмьери (Джачинто Микеле, 1870 – 1926) нуждается в некотором комментарии.
      Давнее знакомство Иванова с Рачинским ознаменовалось существенным сближением поздней весной 1910 года; 22 мая московский философ писал петербургскому: «Сейчас вернулся от Анны Рудольфовны <Минцловой>: в немногих сказанных ею мне словах привета от Вас, я почувствовал такую любовь ко мне и дружбу, что хочется хоть на бумаге обнять Вас и крепко, крепко поцеловать. Я довольно туг на сближение, в особенности, когда дело идет о последних вопросах: это Вы знаете по личному опыту, по той глухой оппозиции, которую я Вам чинил в прежние Ваши наезды» (РГБ. Ф. 109. Карт. 33. Ед. хр. 44. Л. 2 – 2 об.); несмотря на это, контакты остались настолько редкими, что, при возникновении необходимости, Иванову пришлось специально разыскивать координаты Рачинского: «Был в Петербурге и Вяч. Ив. Он взял Ваш адрес» (письмо А. С. Петровского к Г. Рачинскому 19 января 1911 года // РГАЛИ. Ф. 427. Оп. 1. Ед. хр. 2843. Л. 16); важно, что примерно за неделю до этого Иванов получил о своем эпизодическом корреспонденте такие сведения: «Рачинский в плохом состоянии. Запой, кот<орого> не было уже 3 года. В то же время раскаяние, угнетенное состояние, стремление к монашеству» (письмо В. Шварсалон к Вяч. Иванову 11 января 1911 года (п.ш.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 37. Ед. хр. 4. Л. 32); в этот же самый день об этом же писала другая корреспондентка: «Первое, что я узнала в Москве, это о болезни Григ. Алекс. – все праздники он был в остром возбуждении и пил запоем, теперь же он совсем не выходит и к нему никого не допускают, т.к. всякий разговор приводит его в состояние безумия» (письмо Е. Герцык 9 января 1911 года // Сестры Герцык. Письма. М. 2002. С. 593). Сам же он, кстати, воспринимал происходящее с ним гораздо спокойнее: «Я прожил лето сравнительно недурно, хотя уставал от работы более обыкновенного, и настроение духа было, подчас, не особенно бодрое, что, как Вам известно, мне не свойственно» (письмо Рачинского С. Дурылину 17 августа 1913 года // РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 750. Л. 1). Ср., кстати, в воспоминаниях Герцык: «Захаживал ко мне и старик Рачинский, просвещал в православии. Изумительная фигура старой Москвы: дымя папиросой, захлебываясь, целыми страницами гремел по-славянски из Ветхого завета, перебивал себя немецкими строфами Гете, и вдруг размашисто перекрестясь, перебивал Гете великолепными стихирами (знал службы на зубок), и все заканчивал таинственным, на ухо, сообщением из оккультных кругов - тоже ему близких. Подлинно верующий, подлинно ученый, и, что важнее, вправду умный, он все же был каким-то шекспировским шутом во славу Божию - горсткой соли в пресном московском кругу. И за соль, и за знания, и за детскую веру его любили» (отсюда).
      Аурелио Пальмьери (коему посвящена специальная монография: Mercanzin S. Aurelio Palmieri ed il suo contributo alla conoscenza dell’oriente cristiano ed in particolare della Chiesa Russa. Un pioniere dell’ecumenismo. Roma. 1989) – был человеком сложной судьбы – начав религиозную карьеру в качестве монаха-августинца, он перешел к ассумпционистам, много путешествовал (был, в частности, в России и США), миссионерствовал в Турции; позже был уличен в тайнобрачии и извергнут из сана. Русские его знакомства приобрели размах в начале 1910-х годов; см. в письме Е. Н. Трубецкого к М. К. Морозовой 24 января 1911 года из Рима: «Крайне интересное знакомство и приобретение – Пальмиери (священник и монах) – поклонник Соловьева, пламенный сторонник соединения церквей, лучший знаток нашей русской церкви, и по воззрениям – со мной почти единомышленник, читатель и поклонник «Московского еженедельника», переводящий на итальянский одну из моих статей. Из того, что я пишу о нем, ты ничего не рассказывай, т.к. если дойдет до Рима, может быть ему страшный вред» (Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках. 1997. С. 323). С Ивановыми он познакомился (вероятно, при посредстве Эрна) в 1912 году; в переписке римского периода он упоминается не часто, но регулярно: «Проводив вас мы с Пальмьери отправились в ресторан» (письмо М. Замятниной к Л. Ивановой, вместе с Эрнами уехавшей накануне из Рима – 4 мая 1913 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 19. Ед. хр. 52. Л. 37 – 37 об); ««Едем сегодня все в Grotta-Feratta вместе с Пальмтери. Завтра все тебе непременно будем писать» (тот же корпус, 10 мая // Там же. Л. 42) и др. Много позже Лидия Вячеславовна вспоминала: «Интересное знакомство было у отца в Риме и со священником Пальмьери, ученым августинцем, влюбленным в Россию и в православие (боюсь, что тут было не без влияния Эрна). Когда уже в 1924 году мы зашли в его монастырь, то узнали, что он порвал с орденом; нам не могли или не хотели дать о нем сведений. Кажется, он примкнул к богословскому и философскому движению Модернистов — осужденному католической Церковью» (отсюда; ср. в письме Л. В. Ивановой к Е. Д. Эрн 24 октября 1924 «Заходили к августинцам, и там нам объявили (долго сначала притворяясь, будто они и не знают фамилии Пальмиери), что он сделался “borghese”, что он бросил монашество, побывал в Америке, а что теперь и где теперь они не знают и не хотят знать, а только молятся, чтобы он одумался!» (Взыскующие града. С. 325). См. также: Тамборра А. Католическая церковь и русское православие. Два века противостояния и диалога. М. <2007>. С. 408, 429 – 434).

<3>

Кто танцует стройно, плавно, -
И стихи рифмует славно.
Научитесь танцевать,
Такт ногою отбивать,
Телом всем и всей душою
И движенью и покою,
И веселью, и мечте
Отвечать, как феи те,
Что по цветникам танцуют, -
И кружатся с мотыльком
А кузнечики ликуют
И на травке сев рядком
В золотые трубы дуют,
Дружно вторит им весь свет,
В каждом кустике поэт, -
Вот тогда стихи польются
Так что песне отзовутся
Ропот рощ, журчанье рек
И прохожий человек


      (РГБ. Ф. 109. Карт. 3. Ед. хр. 51; черновик с густой правкой. Стихотворение представляет собой не вполне совершенный эстетически, но чрезвычайно любопытный (и отчасти ожидаемый, хотя доселе неизвестный) опыт стихотворного перевода (даже, скорее, пересказа) книги Ницше «Так говорил Заратустра». При чрезвычайном значении, которые идеи немецкого философа имели для эволюции собственных взглядов Иванова, опыт ритмической трансформации исходного текста представляет первостатейный интерес – и жаль, если он не был завершен или если больше не найдется ни одного фрагмента. Перед нами – часть главки 3, предваряемая в ивановской рукописи прозаической вставкой:

«3. Вошед в ближний [за дубравами] окрай лесов город, увидел З<аратустра> [сход] многолюдное сборище на рынке, [затем что] обещана была народу потеха – воздушный плясун будет плясать по канату. И стал говорить З<аратустра> к народу так:»

В традиционном переводе Антоновича этот фрагмент имеет следующий вид: « Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра нашел там множество народа, собравшегося на базарной площади: ибо ему обещано было зрелище - плясун на канате. И Заратустра говорил так к народу:»; дальнейшая же часть настолько отстоит от оригинала, что приводить последний смысла не имеет. Вряд ли (судя по почерку) эта попытка относится к планам «скорпионовского» издания Ницше, в котором Иванов числился одним из переводчиков (ЛН. Т. 85. С. 441).

<4>


КУДЕЛЬ

Покину с гневом этот край:
Любовь моя далече.
Когда ж увижу невзначай
Любовь мою далече?
Творец, ее создавший, дай
Мне радость этой встречи.
Я жду, терпенье - сердцу рай,
Любовь моя далече.
Ты мне сказал: «иди, страдай»!
И крест я взял на плечи
В награду истинный признай
Любовь мою далече.
Вотще нашептывает май
Мне ласковые речи
Далече мой заветный рай
Любовь моя далече


      (РГБ. Ф. 109. Карт. 2. Ед. хр. 63; карандаш, черновик, по последнему слою правки. На том же листе выписаны по-итальянски строки 37-42 одиннадцатой песни «Рая»; связь их с этим стихотворением непостижима или отсутствует).
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments