lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 62 (биография - начало)

      Напротив дома 53 по Малоохтинскому проспекту Санкт-Петербурга, на месте нынешнего пустыря, переходящего в спортивную площадку, в начале ХХ века стояла небольшая церковь Святой Равноапостольной Марии Магдалины. В первые послереволюционные годы почти ежедневно там можно было видеть одного и того же человека: не имея духовного сана (после развода и второго брака на это надеяться не приходилось), но испытывая необыкновенную склонность к богослужению, он приходил помогать священнику – и, что называется, примелькался. Внешность его была самая обыкновенная (сужу не столько по фотографиям, сколько по отзывам видевших его) – невысокий, коренастый, с некрасивым лицом. Вряд ли кто-то из регулярных прихожан мог его узнать – и уж тем более трудно было вообразить, что за этой непримечательной оболочкой скрывается певец, банкир, эпилептик, путешественник и поэт-футурист – наш сегодняшний герой – Димитрий (через три «и») Александрович Крючков (1887 – 1938).

      О его семье у нас понятие самое смутное: отец, Александр Дмитриевич, писался в адресных книгах то актером, то актером и режиссером, то без всякого титула – ни одна из этих робких попыток заклясть судьбу успеха не принесла и на поприще служителей Мельпомены он не прославился. Мать, Прасковья Николаевна, не была заметна вовсе – даже имя ее появляется только в послереволюционных документах, хотя адрес всей семьи не меняется с начала 1900-х: Кирочная, д. 29, кв. 10. Неподалеку располагалось училище Святой Анны (Анненшулле), которое наш герой окончил около 1905 года (есть в этом, кстати, некоторая странность: Крючков особо подчеркивал, что семья была «чисто русской православной, тщательно и строго соблюдавшей церковные обряды и обычаи» - между тем, школа, хотя и смягчила свою первоначальную узко-немецкую и лютеранскую направленность, полностью ее не изжила – и абитуриенту приходилось учить немецкий язык в пансионе перед тем, как туда поступить). Некоторое время Крючков посещал в качестве вольнослушателя юридический факультет университета, потом недолго учился в консерватории по классу пения. Высшее музыкальное образование он, кажется, не получил, но на сцене выступал и даже рассчитывал на некоторую карьеру – во всяком случае, анкета, заполненная им в продюсерской конторе («Первое театральное агентство для России и заграницы Е. Н. Рассохиной») выглядит весьма внушительно: в послужном списке у юного драматического баритона значилось два десятка ролей в пятнадцати операх, причем в большинстве – заглавные: Мефистофель, Риголетто, Фигаро, Эскамильо. Ангажемента он не снискал, но в любительских постановках участвовал и впредь. Одна из них оказалась провиденциальной.
      Мы мало знаем о его круге общения до 1911 года – более того, нам неизвестно, например, имя его первой жены. Лет десять спустя, подводя итоги прожитого отрезка жизни, перед тем как направиться по богословской стезе, он как-то свяжет воедино свой брак и поступление на службу в частный Международный банк – вероятно, все это произошло на рубеже первых десятилетий века. Таким образом, мы, минуя обстоятельства, переходим к промежуточному результату – 30 декабря 1911 года в помещении зимнего театра И. И. Силина на ст. Лигово происходит «поэзо-концерт» эгофутуристов, где среди прочих выступают несколько на тот момент малоизвестных поэтов и один неизвестный певец: И. Северянин, Грааль Арельский, И. Игнатьев, Георгий Иванов, К. Олимпов – и наш герой.
      Сложная система оптических помех мешает нам представить из сегодняшнего дня конфигурацию этого, на тот момент безымянного, сообщества: все-таки двое среди перечисленных с точки зрения нынешних иерархий если не гении, то знаменитости высокого класса. Тогда же все выглядело по другому – довольно аморфное и ничем себя не зарекомендовавшее актерско-поэтическое объединение «Кружало» в конце 1911 года приглашает к себе Северянина с несколькими друзьями-последователями. Картинка выходит довольно пестрая – очень уж разные люди сбиваются воедино – но, неожиданно, коалиция оказывается жизнеспособной: отчасти потому, что один из организаторов, И. Игнатьев, благодаря семейным связям, имеет неограниченный доступ к газетной площади; газета, правда, выходит в Нижнем Новгороде и обслуживает в основном тамошних негоциантов, так что победное шествие эгофутуризма начинается среди биржевых таблиц и аналитических записок о динамике цен на озимую пшеницу. Там же, спустя неделю после достославного концерта, дебютирует и наш герой – но на этот раз не фиоритурами, а стихотворением.
      Первый месяц 1912 года занят коллективным оформлением программ Академии Эгопоэзии Вселенского Футуризма; основной движущей силой были Северянин и Олимпов, а основательность теоретической базе добавляли Грааль Арельский и Георгий Иванов: все-таки первый был астрономом, а второй кадетом – образованные люди. Финансовую базу составили равные взносы акционеров: алчная типография за печатание манифеста потребовала четыре рубля. Наш Крючков, который, очевидно, из-за скучных банкирских обязанностей не мог уделять этим важнейшим занятиям слишком много времени, принимает в организационных мероприятиях относительно скромное участие и подпись его под коллективным воззванием «Грамата <так> Интуитивной Ассоциации Эго-футуризм» появится лишь год спустя, в январе 1913 года. Но, вероятно, кипучая деятельность соавторов убеждает его в верности поэтического пути – и, следуя их примеру, он начинает свой путь в искусстве не с отвержения авторитетов, а с попыток снискать их благословение – и пишет Блоку:

      20 февраля 1912

      «Многоуважаемый Александр Александрович!
      Обращаюсь к Вам со следующей просьбой.
      К Пасхе текущего года намерен я выпустить мою первую книгу стихов под заглавием «Маскарад любви». Один из разделов книги этой, носящий название «Песнь о Царице», посвящается Вам с эпиграфом из стих. «Инок». Я очень бы желал Вам, до выпуска книги, прочесть несколько вещей и выслушать Ваше мнение о моем творчестве; может быть Вы найдете это возможным и разрешите мне явиться к Вам. Я свободен каждый вечер (в будни) от 7-8 веч. кроме 24 февраля и 7 марта, а в праздники каждый день. <...>
      Обратиться к Вам позволяет мне уверенность в Вашем отзывчивом и благожелательном отношении к начинающим поэтам, о чем я слышал от своих товарищей – Грааль-Арельского и Георгия Иванова»

      Ответ Блока не сохранился (хотя имя Крючкова, как мы увидим из дальнейшего, он запомнил), но суть его делается понятна из следующего письма искавшего аудиенции неофита:

      27 февраля 1912

      «Благодарю Вас за Ваше любезное письмо. Сожалею, что не могу видеть Вас и посылаю несколько моих стихотворений. Если Вас не затруднит, то не откажитесь написать мне об них несколько строк. Мне бы очень хотелось знать Ваше мнение о моих стихах, стоит ли мне вообще дальше работать и т.д.»

      Отзыв на это письмо также неизвестен, но вряд ли он был слишком обнадеживающим – иначе бы Крючков оставил попытки добиться благословения от учителя, хотя бы непобежденного. Он же, разочаровавшись в чопорности родной столицы, задумал испытать хваленую хлебосольность Москвы и, выдержав двухмесячную паузу, обращается к другому столпу новой поэзии:

      3 апреля 1912

      «Валерий Яковлевич!
      Посылаю Вам мое стихотворение, посвященное Вам с чувством благодарного ученика и восторженного поклонника. Оно будет помещено в ближайшем номере «Петербургского глашатая» - органа футуристов.
      Вступая в этом году на путь поэта, крайне желал бы знать Ваше мнение о моем творчестве и поэтому прошу у Вас разрешения прислать Вам некоторые мои вещи еще в рукописи для просмотра.
      Приношу Вам заранее искреннюю и горячую благодарность и остаюсь, в ожидании ответа Вашего,
            искренно уважающий

                        Дм. Крючков

Адрес мой: Кирочная ул. д. 29. Кв. 10» 1 – 2

ПОСЛАНИЕ ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ

Была пора – бездарный мим
И я кривлялся на подмостках,
В бубенчиках, нашивках, блестках,
Тоскою тяжкою томим...
Сверкала рампа на подмостках
И я кривлялся – жалкий мим.
А ныне кто-то тяжко дышит
И водит косною рукой
И песни полные тоской
Он в списки горестные пишет
И душу взятую Судьбой,
Как трость усохшую колышет.
И Он сказал: «Есть саркофаг
В стране забвенья и неверий,
Вдали от злоб и лицемерий –
Вкруг алтаря – пахучий мрак;
Там властелин – извечный Маг,
Мой сын возлюбленный – Валерий!
Иди!» Покорствуя веленью
Несу стихов иероглиф.
О Маг, ответствуй преклоненью!
Еще я отрок – юный скиф,
Ладье грозит подводный риф,
Я к твоему стремлюсь паренью
Седатый, царствующий гриф!

СПБ, март 1912»

      Реакция седатого царствующего грифа на это послание также остается неизвестной; впрочем, при почти ежедневных просьбах о покровительстве от молодых поэтов, Брюсов мог просто не обратить внимания на письмо. Тем временем поэтическая судьба Крючкова складывается вполне благополучно – кстати сказать, эгофутуристы – редчайший в истории авангардных течений пример группы, вовсе не испытывающей трудностей с печатанием. В феврале 1912 года тот же Игнатьев начинает издавать эфемерную газету «Петербургский глашатай» (это же имя становится маркой небольшого издательства); с лета 1912 года выходит газета «Дачница», несмотря на гламурное название, охотно предоставляющая свои страницы текстам поэтов круга Северянина; в частности, здесь в июне Крючков печатает стихотворный «Гимн футуристов»: «Мы родились из облаков, / Явились мы в огне и дыме, / Как ключ, певуче наше имя, / Мы – дети звездных рыбаков» etc.
      (По этому катрену хорошо видно, насколько нечетки каноны эгофутуризма – или, как минимум, насколько наш герой далек от их практических воплощений: прямо сказать, едва ли найдется в начале века поэтическое направление, гимном которого эти строки не могли бы оказаться).
      Летом следующего, 1913, года Крючков совершает первую из своих экспедиций в Лапландию. Путевых заметок он не вел и писем с дороги не писал (или же они не сохранились), поэтому реконструировать маршрут этих принципиальных для него путешествий приходится по косвенным данным. Так, под одним стихотворением 1913 года значится «Лапландия, река Паза», под другим – «Ледовитый океан, Печенгская обитель», - то есть, как минимум, он побывал там, где сейчас проходит северная часть финско-российской границы – на реке Паз, вытекающей из саамского священного озера Инари и впадающей в Баренцево море. Весной следующего года он вспоминал: «Летом случилось мне быть на далеком севере, за полярным кругом, в Ледовитом океане. Прожил я там две недели среди мужиков-иноков и подивился неумирающей пламенной жажде Красоты, жившей в их простецких душах». С другой стороны, двумя годами позже он в сугубо литературной статье вдруг обмолвится: «Когда случалось мне плыть по Северной Двине, то я видел Пинегу на рассвете долгого северного летнего дня. Величавой влажной лентой уходила северная красавица на восток к Печоре, к самоедине дикой. На непорочно-белых, высоких, алебастровых берегах столпились для известного совета мохнатые сосны и елины, наклонили над влажными медленными струями зеленые лапы» - значит ли это, что маршрут был настолько прихотлив – или это уже впечатления другой поездки? (Десятилетие спустя он писал: «В эти годы я много ездил по России — по Волге, Каме, Онеге, Северной Двине, Белому морю и Ледовитому океану; побывал в Вологде, Устюге Великом, Каргополе, Ярославле, Владимире, Новгороде <…>»).
      Собственно, творческие отображения северных впечатлений были не столь обильны – несколько стихотворений, «лапландская сказочка»... Планировался сборник «Лапландские стихи», но в свет не вышел – и даже по журнальной россыпи не видно, какие тексты он мог бы туда включить. Но путешествие сильно изменило его самого – и это стало очевидным буквально через несколько месяцев.
      Открытие литературного сезона он встречает в своей старой компании: в сентябре выходит альманах «Развороченные черепа», где к компании эгофутуристов-петербуржцев добавился иногородний Бобров (авангардные поэты Москвы уже некоторое время с завистью наблюдают за купеческим размахом группы «Петербургского глашатая», провидя в ней временного союзника для борьбы с кубофутуристами «Гилеи»). В «Черепах» помещены среди прочего стихи Крючкова; не отказывается он и от публичных выступлений. В конце сентября - начале октября 1913 года выходит первая его книга «Падун немолчный» (формально печатным дебютом его может считаться стихотворение-листовка «Прелюдный хорал», отпечатанная годом раньше).
      Георгий Иванов, тем временем променявший шутовской колпак эгофутуриста на акмеистическое кепи, отозвался о книге довольно нелицеприятно: «В «поэзах» Дм. Крючкова не замечается хулиганства, присущего остальным сотрудникам «Петербургского глашатая», но пристойность, кажется, единственное достоинство его книги. В «Падуне Немолчном» нет ни мыслей, ни образности, ни музыкальности». Справедливость этого утверждения вне нашей компетенции, но любопытна в стихах, составивших книгу, почти полная свобода от современных влияний: за исключением небольшой инъекции северянинских словообразований и двух декларативных посвящений Иннокентию Жукову (любопытно, какую Крючков испытывает склонность к межжанровому синтезу – то оглашая арией поэзоконцерт, то обсуждая «задумчивость и важность влажных глин» в посвящении скульптору) там, в общем-то нет никаких датирующих примет. Более того, известная ахронистичность текстов соприродна эклектичности творческих зависимостей, отмеченной им самим – в анкете 1914 года, отвечая на вопрос о важнейших для него влияниях, он перечисляет: «Федор Сологуб, Александр Блок, Лесков, Мельников-Печ<ерский>, Бодлер, Эдгар По, Жамм и книги Св. Писания». В русле этого расширения пространства стиха выглядит естественной эволюция, совершившаяся с ним поздней осенью 1913-го: церковные впечатления детства, летняя жизнь в заполярном монастыре и логика внутреннего развития приводят его к размышлениям о религиозной поэзии; к середине 1910-х это - путь для модернистского поэта вполне торный, но не совсем обычен совопросник, избранный нашим героем:

      28 октября 1913

      «Многоуважаемый Василий Васильевич!
      Я – тот самый, который звонил Вам сегодня поутру. Мне хочется Вас видеть и говорить с Вами, главным образом, по следующему вопросу – я считаю, что новая, «молодая» русская поэзия должна стать национальной и религиозной. Это приведет ее к истинному футуризму, к блаженному, радостному Небу. Во Франции подобное обновление уже совершается – там пишет Франсис Жамм – верующий католик, искренний патриот. И я думаю, что среди сумбура настоящего дня очень важно положить начальный камень этой школы. Вот об этом вопросе и кроме того о кое-каких иных хотелось бы говорить с Вами.
      Одновременно посылаю Вам журнал «Очарованный странник» - в нем две мои статьи – о Северянине и ответ Максиму Горькому на его письма о Достоевском. Последнее подписано псевдонимом – Келейник; должен прибавить, что некоторое давление редакции привело к не совсем желательным для меня изменениям общего тона статьи.
      Так вот если Вы ничего не имеете против, то я явлюсь к Вам в воскресенье часов около 9 вечера как Вы говорили по телефону».

      Контакты с Розановым, вероятно, имели продолжение (хотя и недокументированное) – в частности, не исключено, что именно по его приглашению Крючков несколько раз посещает Религиозно-Философское общество. Так, 5 декабря 1913 года он был на докладе С. М. Соловьева (с чьими духовными метаморфозами с полным основанием мог бы сравнить собственные) «Идея Церкви в поэзии Владимира Соловьева» - и участвовал в полемике, едва ли дружелюбной. Не обошлось без некоторого конфликта его появление и в другом комьюнити, далеком от духовных запросов: «Вчера в «обществе поэтов» <А. А.> Кондратьев читал доклад о «молодости Щербины». Доклад интересный, хотя там ничего нового нет, кроме биографической сводки. Сологуб читал стихи, читали многие, и я тоже. Кстати, и туда проникли вездесущие футуристы в лице Крючкова и Рюрика Ивнева, но оба по-моему говно» (это юный злоязычный А. Конге с удовольствием сообщает подробности охочему до скандалов Садовскому 3 ноября 1913 года).
      Вообще конец года выдался насыщенным; письмо Крючкова московскому союзнику Боброву от 10 декабря исполнено деловитости прямо удивительной:

      «Извините, что так поздно отвечаю Вам, но право все это время был страшно занят – читал повсюду свой доклад о русском футуризме и только теперь взялся энергично за корреспонденцию.
      Излагаю по порядку все мои дела – очень рад, что Вам понравилась моя книжка. Посылаю ее Вам бандеролью. Рад исполнить желание Ваше относительно присылки вещей для альманаха; прилагаю 4 стихотворения. Если не понравятся, напишите – я пришлю что-нибудь другое. Самому ужасно трудно выбирать. Затем следующее – в настоящее время при ближайшем моем сотрудничестве выходит альманах интуитивной критики и поэзии «Очарованный странник». Посылаю Вам второй номер для ознакомления и очень прошу не отказать в своем сотрудничестве (в виде стихов или теоретических статей). Быть может на это предложение откликнется и еще кто-нибудь из работающих в «Лирике». Желательно было бы получить что-нибудь в недалеком будущем, так как ближайший номер должен быть готов к началу января.
      Теперь самое щекотливое – ввиду того, что сейчас я занимаюсь в области критики, буду вероятно работать в одной из больших петербургских газет и намерен писать работу о религиозных достижениях новейшей русской поэзии, то мне очень бы хотелось иметь издание «Лирики» у себя; в особенности же это относится к книгам Вашей и Юлиана Анисимова («Обитель»). Вашу я имел лишь ненадолго в руках, а «Обитель» видел в витринах. На днях я взял у Игнатьева «Книгу часов» <Рильке> - она мне очень понравилась. Не сердитесь на мое попрошайничество! Буду Вам очень благодарен за исполнение моей просьбы. Когда Вы выпускаете альманах? Пишите мне – жду Вашего ответа. У меня новый адрес: Кирочная ул. д. 22. кв. 40 СПб»

      Бобров с радостью отзывается на перечисленные просьбы – присылает ему требуемые издания «Лирики» (плюс – бонусом – «Близнец в тучах» Пастернака) и рукописи собственных стихов для альманаха. Но буквально за две недели ситуация меняется – работа Крючкова в ежедневной газете «День», едва начавшись, близится к концу, ибо там грядет смена редакции и литературный отдел грозятся разогнать («все мы «декаденты» выходим за штат»); издатель Игнатьев затерял бобровскую рукопись и раздумал делать литературный еженедельник; владелец «Очарованного странника» (Бобров в сердцах будет называть его «сранником») Ховин уехал в Полтаву, бросив свое детище на произвол судьбы. В общем, из положения покровителя искусств Крючков мгновенно переметнулся в стан просителей: «быть может есть возможность, при Вашей помощи, проникнуть куда-либо и писать отчеты о книгах либо помещать стихи»?
      Еще месяцем позже происходит известное заседание Религиозно-Философского общества, на котором шумно изгоняют Розанова – и там наш герой солирует: на фоне почти единогласного осуждения провинившегося философа, он возвысил негромкий, но решительный голос в его защиту, за что немедленно и поплатился: председательствовавший Туган-Барановский лишил его слова. Через некоторое время, в открытом письме председателю РФО А. В. Карташеву («Истина или словесность?»), Крючков особо отметил стойкость своего единственного союзника на этом заседании: «Нужно сказать, что речь Вячеслава Иванова произвела на меня громадное впечатление – было страшно и жутко слушать, как в религиозно-философском Обществе приходится просить о даровании свободы мышления, личных исканий. Еще страшнее было видеть насмешливые улыбки членов Совета и недовольный ропот публики по адресу говорившего».
      К кругу Мережковских (задававшему тон и сюжет заседаний РФО) у него, кстати сказать, почти необъяснимая идиосинкразия – связано ли это с идеологическими расхождениями или с каким-то неизвестным столкновением, но именно Д.С.М. и его окружение регулярно становится мишенью критических замечаний Крючкова: «Идеи религиозные издавна владели русскими писателями – вспомните Гоголя, Лескова, Достоевского, Толстого; в наше время – Вяч. Иванова, Сологуба, Белого, Блока. Но никто не был по натуре своей, по своему душевному укладу так чужд какой бы то ни было религии, как Мережковский» etc. Вообще Крючков, даром что после расхождения с эгофутуристами (к началу 1914 года оно фактически уже свершилось) он не принадлежит ни к какой литературной школе и не имеет внятной положительной программы, оказывается критиком до чрезвычайности пылким. В 1914 – 15 годах он последовательно когтит Горького (за «угреватый, пошлый, дьявольский лик» утилитаризма), футуристов «Гилеи» (за «наглый пустозвон»), «виршедельцев» гумилевской школы и «марксометров» позитивистской критики. Эта его боевитость оказывается весьма кстати в свежесозданном печатном органе – «Дневниках писателей» Федора Сологуба.
      Это, в принципе, отдельный сюжет и я останавливаюсь здесь на нем лишь в самом кратком изложении. В конце января 1914 года давно лелеемая в кругу Сологуба идея об издании небольшого журнала аполитичных писателей-единомышленников приобретает вдруг зримые черты. Первый номер назначен выходом в начале марта (позже был отложен на декаду). 4 февраля приглашение к участию получает Вяч. Иванов, 12 – К. Сюннерберг, позже – Тиняков (а в недатированных письмах – Л. Андреев); часть будущих авторов была ангажирована во время торжеств в честь приезда Минского. Крючкова, по всей вероятности, позвали к участию уже после того, как первый номер был сверстан. Но ко второму он успел: между стихов Блока, Верховского и Сологуба, критических заметок Чеботаревской и возвышенных соображений Минского напечатан небольшой очерк нашего героя под названием «Вечером на озере». Начавшись как изящный травелог, посвященный петербургским окрестностям, текст неожиданно съезжает к привычным аккриминациям: лирический герой заходит в пригожую церковь, слушает службу, задумывается и вдруг... «Вспомнился мне разговор мой с Мережковским о вере и эстетике; не хотел он понять, как важно, как насущно вечернее великолепие лампад перед громадными, темными очами, как близки к сердцу и парча и шелк и вздохи хора, поющие в темных и смутных углах. Неужели действительно не мог понять?». В воспаленной атмосфере весны-лета 1914 года такие разговоры уже не прощались.
      «Дмитрий Крючков, уже совершенно захлебываясь, описывает красоту иноческой жизни на далеком севере. Начав с футуризма, со «смелого бунта», Крючков начинает тяготеть к «реставрации» и не сегодня-завтра бросится в объятия Флоренского, Эрна, Булгакова и Комп<ании>. Но не в том дело. Жажда красоты действительно живет в простецких душах северных иноков. И эту жажду они удовлетворяют в великолепном, но застывшем творчестве вековой истории русского народа. Так сказать, в музее русской красоты. Однако никогда эти простецкие души о красоте не думают, как вот думает г. Крючков. Они к ней льнут не как к красоте, а как к правде и действенной истине. Пусть эта истина уже бездвижна. Но важен их порыв. И он прекрасен. А вот размышления г-на Крючкова над исторической красотой, которая превратилась из правды в «красоту» для душ утонченных, а не простецких — фальшивы, риторичны и отвратительны. Потому что погрязший в чернильную красоту Крючков подменил жизненное творчество бумажным и в своем эго-футуризме, в своем хилом индивидуализме совершенно забыл, что творит не только личность, а и коллектив, что творчество народных масс может быть прекраснее, аристократичнее, нежели сонет Габриэля Д'Аннунцио, и что только ощущать измотанными нервами все «изломы и изгибы» — не значит творить», - так пишет Д. В. Философов – и это всего лишь отдельный абзац из здоровенной статьи «Пиршественный стол», посвященной разгрому невиннейших «Дневников писателей». В части, касающейся нашего героя, удивительно весьма подробное знакомство с его творческим путем – что хорошо иллюстрирует не только исключительную дотошность критика, но и деятельную силу ярости, охватившей его.
      (В некоторой степени он здесь попал под горячую руку – отношения между Мережковскими и Сологубом были уже весьма натянутыми. Помимо собственного ответа Крючкова, о котором ниже, в очередном номере «Дневников» была напечатана анонимная заметка «Нашим критикам (Ответ г.г. Философову и Войтоловскому)», принадлежавшая в действительности перу Сологуба и написанная им 14 мая в Париже. Она сама по себе была выдержана в весьма недружественном тоне («сплетня, быть может, лживая» etc), но в черновике содержащиеся в ней нападки были почти за гранью литературных приличий:
      «Вы спрашиваете о Мережковском и его друзьях:
      «Почему же они предатели?»
      Потому что они плохие друзья, только потому. Были дружны с Розановым, - а теперь погнали его. Были дружны с Сувориным, - и злословили над его могилою. Работали вместе с П. Б. Струве, а теперь упрекаете Сологуба в том, что и он докатился до Струве. Давно ли вашим другом был Блок, а уж вы дразните его «целомудренным косноязычием». Пока еще вы дружны с Андреем Белым, и потому сердитесь на Русскую Мысль за то, что там не напечатаны его романы.
      Нет, вы даже не предатели, - вы просто суетные люди, жаждущие популярности, и постоянно на кого-нибудь, - лично, - сердитые. Потому, м.б., вам так долго и не удается в ясных и отчетливых формах установить ваше понимание истины, которою, по вашим словам, вы обладаете» - вся эта часть в печатный текст не попала.
      Возвращаемся к нашему сюжету).
      Крючков, естественно, рвался в бой: «Одновременно с этим письмом посылаю Вам кое-что в прозе и несколько стихотворений. Если найдете возможность поместить в «Дневниках» - буду очень рад; в особенности хотелось бы мне ответить Философову на его «критическую» статью», - писал он Сологубу 12 мая 1914 года. Стихотворения его не приняли (или – вероятнее – отложили до следующего номера), а вот ядовитый ответ Философову под эпическим названием «Защитник коллектива и реставрация» напечатали. «Г. Философов очень рассердился на «Дневники писателей»; все в нем ему немило – и форма, и «направление», и редакция, и сотрудники. Даже мне, несмотря на младость лет и невинность тем, прежестоко попало», - так начинает он свою филиппику – и это игривое самоуничижение, надо сказать, весьма характерно для Крючкова-полемиста: ровно тот же фехтовальный прием он использует, когда собирается писать о Северянине. Припомнив его горделивые строки: «Когда какой-нибудь там «критик» / (Поганенький такой «поэт») / Из зависти твердит: «Смотрите, / Ваш Игорь – миг, ваш Игорь – бред...»» etc, наш герой первым делом идентифицируется с изображенным там зоилом:

      «Но я все-таки, решаюсь написать эту небольшую статью, хотя даже и подхожу совершенно под вторую строчку определения («поганенький такой поэт»!) Я знаю Северянина давно, стихи его я начал читать не в толстых томах, выходящих седьмым изданием, а в тоненьких книжечках, альманахах в четыре страницы; тогда еще пленил меня его хрупкий, особенный лиризм и наряду с ним пугала вульгарность, какая-то кокоточность тем и напевов».

      Разрыв с Северяниным, весьма, на самом деле, чувствительный для Крючкова, подготавливается как раз в эпоху «Дневников писателей». С 1911 (вероятный год знакомства) до конца 1914 их отношения были безоблачны, хотя и несколько односторонни: Д. А. посвящает своему – хочется сказать «старшему товарищу», хотя они ровесники, - апологетические стихи («От инока Игорю — поэту и брату») и отдельные строки («Разделяет только Игорь / Со мной горящий светотрон»), участвует в организации его турне и уговаривает не портить выступление спутникам – Сологубу и Чеботаревской - когда тот неожиданно отказывается. В 1914 году, прочитав недобрую заметку о Северянине своего недавнего знакомого А. И. Тинякова, Крючков подробно пояснял ему обертоны его заблуждений:

      «Конечно во многом Вы правы, но во многом и неправы. Ведь Северянин вовсе не такой властитель дум, как Вы говорите. У молодежи его успех я объясняю очень просто – эротические мотивы всегда имеют влияние весьма понятное. А вкус у нашего студенчества всегда был и остается скверным – много ли читают они и что? Все больше газеты и этот газетный язык им нравится и привычен. Слава Богу, что Тютчев непопулярен. Разве хорошо, если в храм или даже в алтарь влезет галдящая орущая толпа, насмердит там и все запятнает грязными лапами? Наше поколение богато художеством – лик его в Блоке, Сологубе, Ремизове и многих других, а не в случайном успехе улицы <…> А по отношению к Северянину Вы неправы отчасти. В первой своей книге он дал вещи отличные, искренние, поющие и легкие. А вторая книга точно никуда не годится. И мы не знаем, весь он тут или нет – может кончился, может еще даст вдруг хорошее. пусть улица поет ему акафисты, мы знаем, что у него хорошо и что скверно. Не надо бояться и узости его вкусов, вернее сказать безвкусия – вспомните Толстого. <…> Северянин только поэт и когда он начинает умничать, выходит гадко и тошно»

      В свою очередь и Северянин, насколько это было для него возможно, нашему герою благоволил: «Из всех моих подражателей наиболее приближается ко мне Дмитрий Крючков. Но все же он не эгофутурист, а только модернист». Но к рубежу 1914 – 1915 годов все меняется – и цитированный выше резкий отзыв о свежевышедшей «Victoria regia» лишь документирует свершившийся разрыв.
      (Отход от Северянина – и в человеческом, и в творческом плане – хорошо заметен по второй книге стихов Крючкова – «Цветы ледяные» (СПб. Пасха 1914) – здесь и формально – двумя посвящениями – и очевидным приятием приемов и интонаций декларировано ученичество у Сологуба. Это вызвало немедленный одобрительный отзыв Брюсова: «Сравнительно со своими первыми опытами Д. Крючков сделал значительные успехи. От футуристических приемов в его новых стихах мало что осталось («офиалю», «на душе херувимчато», фетровый налет» и т. п.). Но в них есть проблески чего-то своего, и если они часто несамостоятельны, то иногда уже звучны и красивы». Больше книг у Крючкова не выходило, хотя на обложке «Цветов ледяных» анонсированы сборники с соблазнительными названиями «Синь огнетворящая», «Взмах кадила», «Аллея поющих тонко фонарей» и «Голубокрылый бегемот»).

продолжение и стихи
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments