lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ХЕЛЬСИНКИ, ТУРКУ

     1. Встречный автомобиль издалека помигал дальним светом, чем поверг меня в семиотический (и отчасти даже семитический) ступор: если б дело происходило в России, то за поворотом ждала бы гаишная засада с радаром; будь то в Лапландии – по дорожному полотну разгуливали бы питающие свои невеселые мысли (и питающиеся унылым ягелем) северные олени, но здесь, на островах архипелага, вдающегося в южную часть Ботнического залива, из мешающих проезду парнокопытных водится лишь трепетная косуля и ночной деловитый лось – следовательно, дело было не в этом. Перевалив через пологий холм, я увидел, что география вкупе с историей сильней политики – ибо посреди дороги стояли два финских полицейских и делали мне рукой приглашающие знаки – из кустов вместо рояля торчала угрожающая морда официального фургона. Я подъехал ближе и приоткрыл окно, припоминая скудные правила соответствующих ритуалов; рослый финн держал в руках что-то вроде игрушечного патронташа, наполненного одноразовыми шприцами – оказалось, что это специальные трубочки для проверки на алкоголь, одну из которых я немедленно и испортил своим безупречным в плане спиртовых паров, но неровным от волнения дыханием.

     2. Город Турку, будучи одним из самых шведских городов Финляндии, чтобы отвести заслуженные упреки в бюргерстве, культивирует в себе слегка тяжеловесный иррационализм, демонстративную богемность. В помещении бывшего сортира располагается здесь популярный ресторан – и путеводитель местного производства год от года умиляется этому физиологически-уроборосскому парадоксу. Другой ресторан вкупе с популярной пивоварней обосновался в здании бывшей школы, так что любой экс-второгодник, расположившись под чучелом совы, может, поглощая жаркое из оленя, насладиться торжеством консьюмеризма над просвещением. Впрочем, большую часть здешних достопримечательностей – от средневекового замка до старого собора, на площади перед которым из года в год ведутся археологические раскопки, мы уже видели в предыдущие приезды, поэтому основное внимание наше было сосредоточено на островах архипелага. В летнее время конгломерат паромных переправ пролагает по ним большой кольцевой маршрут; ныне же людей почти нет, так что остаются только регулярные рейсы через проливы и неподвластные погоде мосты.
     3. На маленьком острове Kasnas земля закругляется – сюда, надрывно пыхтя, привозит маленький паромчик харонного типа, а отсюда можно уплыть только нерегулярно ходящими крупными посудинами. С дальней оконечности открывается величественный пейзаж – теряющаяся в серых волнах залива россыпь каменистых необитаемых островков, на которых не смог бы прожить даже самый непритязательный Робинзон. Здешние холмы занимательны в геологическом смысле – на воткнутых тут и там табличках схематически показаны необычные движения магмы, сделавшие их такими, какие они есть, но финско-шведский текст не позволяет вникнуть в тонкости бушевавших здесь тектонических процессов. Зато на стене местного краеведческого музея на чистейшем английском изложена нешуточная драма – самец-орел, более известный под именем E308 (странно пародирующим название пищевой добавки, наверняка запрещенной в Европе), прожил недолгую и несчастливую жизнь, безуспешно пытаясь завести птенца со своей избранницей, после чего был насмерть заклеван везучим соперником. Вокруг этого шекспировского сюжета выстроена обширная экспозиция – в витрине навалом лежат кольца, которыми здесь принято снабжать любого оперившегося орленка; на стене доходчиво представлено орлиное меню (мышка-рыбка-птичка, но в разных пропорциях), под стеклом лежат неаппетитные пернатые комки, вызвавшие из памяти четверть века не требовавшийся термин – «погадка»! (то несъедобное, что хищник отрыгивает после трапезы). Потом я пожалел, что не посмотрел, как это называется по-фински – вот была бы оказия пополнить небогатый вокабуляр, чтобы позже козырять в кругу столичных профессоров.
     4. Большую популяцию профессоров я наблюдал днем раньше, проведя несколько часов в Славянской библиотеке. Не знаю, как устроена их обыденная жизнь, но обстоятельства их научной работы вызывают у заезжего провинциала сильное завистливое изумление. Привыкнув к российским строгостям, трудно сразу поверить, что в библиотеке не только не запрещается, но даже прямо приветствуется всякого рода фотографирование, что большая часть научной периодики находится в открытом доступе и может безвозбранно и в любом количестве переноситься на рабочий стол etc... кажется (хотя не поручусь), что они здесь даже не слыхивали о контрольном листке – краеугольном камне нашего библиотечного быта. С другой стороны, эта тепличная атмосфера поневоле расслабляет – так что редкие посетители библиотеки с тревожным недоумением следили, как автор этих строк, расставив треногу и прикрутив к ней здоровенный фотоаппарат, возит из хранилища гигантские стопки журналов, чередуя скрип тележкиных колес с еле слышным щелканьем затвора.
     5. Последний звук затихающей вдали чистой финской ноты настигает путешественника на обратном пути, уже после пересечения границы (которая в формальном смысле ничто по сравнению со свирепой белорусско-польской). На маленькой станции Бусловской, когда уже отгремели по коридору сапоги финских таможенников, и вкрадчивая поступь российских затихла вдали, и даже обидчивое попискивание пассажира, обойденного tax-free, постепенно сходит на нет, из-за окна вагона вдруг раздается многократно усиленный динамиками нежный девичий голос: «С четвертого пути маневровый отправляется в сторону лужайки!». Первый раз услышав это, я не поверил своим ушам, но многолетние наблюдения подтвердили: в незамысловатой местной топонимике есть всего два направления – «в сторону Финляндии» и «в сторону лужайки» (что немного напоминает космогонию лопарей). Хмурой осенней ночью, когда сквозь покрытое дождевыми струйками оконное стекло еле видны редкие огни приграничной станции, когда впереди угадывается полугодовая, исполненная холода и труда, слякотная московская зима, кажется, трудно подобрать более неподходящие слова, чем те, которые произносит юный голос диспетчерши – но все-таки нет; все это, разом резонируя, соединяется в какой-то ком чувств, и мы, постукивая колесами, едем в сторону лужайки.

ПРИЛОЖЕНИЕ: чтение по дороге.

1. Гончаров И. Обломов. СПб. 2010. – Помнится, в школьную программу он включен не был (или я им пренебрег, прельстившись более важными делами), но в любом случае, впервые я прочитал писателя Г. уже лет в двадцать, едва ли не по насущной необходимости – близился институтский экзамен. С тех пор я к нему не возвращался, а, между тем, он делался мне все интереснее и интереснее – по своему удивительному месту в истории литературы и в читательском сознании. Гончаров недостаточно забыт, чтобы в любви к нему чувствовать себя оригиналом и первооткрывателем – в этом отношении поклонник Вельтмана, Вонлярлярского и уж, тем более, Калашникова, всегда будет в привилегированном положении. С другой стороны, титаны-современники навсегда вытеснили его из раздела обязательного чтения (не в педагогическом смысле, а в рассуждении взаимных цитатных узнаваний). Грубо говоря, Гончарова никто не любит, а любить, как мне помнилось и как по прочтении подтвердилось – очень даже есть за что. Вообще, несмотря на выразительную русопятость своего предмета, он совсем француз – с фантастической дотошностью в деталях, с хороводом не идущих к делу героев и подробностей, с уверенностью, что у каждого поступка есть рациональное объяснение. Весь интерьер его романа завешен заряженными ружьями, из которых выстрелит хорошо если одно-два, но с бережливостью хорошего хозяина он не может пройти ни мимо Луки Савича, ни мимо Маланьи Петровны, ни позабыть разъехавшиеся салазки или рухнувшую галерею – все эти лица и детали не значат для сюжета и замысла ровным счетом ничего, но вкупе они составляют один из остроумнейших и ни на что не похожих русских романов.

2. Льоса М. В. Разговор в «Соборе». М. 2008. – На рубеже 80-х и 90-х годов Брянский колхозный рынок разительно изменил структуру предложения – наряду со съедобными плодами Нечерноземья здесь стали продаваться в большом количестве бытовые приборы, причем по преимуществу с названиями, имитирующими легендарные японские – типа “Parasonic”. Были они украшены огромным количеством ручечек и лампочек, в основном ни к чему не подключенных – то есть лампочки мигали и ручки крутились, но никакого влияния на хрипатость извлекаемых звуков не оказывали. И тогда, и сейчас этот феномен сильно напоминал мне свойства прозы, исполняемой южно-американской писательской делегацией – от иногда занятного Маркеса до <активно не нравящегося мне> Кортасара. Новый нобелевский лауреат оказался плоть от плоти своих земляков – «эти люди никогда не скажут дружба, не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр.», как кое-кто выразился совсем по другому поводу. Глубокомысленный герой с достоинством пьет пиво, многозначительно идет искать утащенную живодерами собачку, вдумчиво присутствует при отвратительной сцене умерщвления другой собачки, опять пьет пиво, изрекая благоглупости... странице к сороковой терпение мое иссякло, я перелистнул полкниги – тот же напыщенный персонаж опять мочил усы в бокале, чудесным образом не переставая ни на секунду говорить.... Если вам попадется в гостиничном номере г. Турку томик Льосы - это мой, можно не возвращать.

3. Глаттауэр Д. Лучшее средство от северного ветра. М. – СПб. 2010. – А вот это, напротив, одна из лучших книг за последние годы. Меня давно занимало, почему современная проза с такой неохотой осваивает технические достижения, столь трансформировавшие нашу жизнь за последние десятилетия: разве что компьютер твердо занял свое место в романном быту. Но вот пару лет назад я прочел отменный роман в смсках (Лунтиала Х. Последние сообщения), а теперь пришел черед, так сказать, «Новейшей (Сверхновой?) Элоизы» - эпистолярного романа в e-mail’ах. Если будете покупать – имейте в виду, что аннотация не имеет к содержанию ни малейшего отношения – нисколько он не жизнеутверждающий, а, напротив, мрачный и депрессивный, что, впрочем, абсолютно не умаляет его достоинств.

4. Моэм С. Маг. М. 2010. – Ну это, наверное, все давно читали, так что и говорить не о чем. Лично я очень люблю Моэма – за изобретательность, сухость, деловитость и полное отсутствие сантиментов; его одного хватило бы на десяток прозаиков средней руки, настолько один роман не похож на другой. Его самодисциплина внушает невольное уважение – о чем бы он не писал – о холере в Китае, парижской богеме или английских мистиках – можно быть уверенным, что знание предмета будет исчерпывающим, а повествование захватывающим; начав книгу в Хельсинки, вы не сомкнете глаз до ст. Ручьи (конспиративный псевдоним Петербурга), а после, погрузившись в беспокойный сон, будете рассматривать кошмары про гомункулусов вплоть до того момента, когда проводница провозгласит из коридора, что до Москвы осталось полчаса.
Tags: Всемирный Путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 122 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →