lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

К БИОГРАФИИ ТИХОНА ЧУРИЛИНА. 1. ЗАВЕЩАНИЕ

     Печатаемый ниже текст (завещание Тихона Чурилина (1885 – 1946), написанное им осенью 1912 года) имеет сугубо уточняющее значение – с одной стороны - по отношению сразу к нескольким эпизодам литературной и художественной жизни 1910-х годов, с другой – применительно к собственной биографии Чурилина, тщательно реконструированной в отличной работе Н. Яковлевой (Чурилин Т. В. Встречи на моей дороге. Вступительная статья, публикация и комментарии Н. Яковлевой // Лица. Биографический альманах. Т. 10. СПб. 2004. С. 408 – 494; далее: Лица). Подробности, как говорят в некоторых средах, выношу в комменты.
     Текст печатается по предоставленной мне петербургским коллекционером NN ксерокопии, сделанной им в начале 1990-х годов с оригинала, местонахождение которого в настоящий момент неизвестно.


     Во имя Бога – Слова!
     Ноября1 тысяча девятьсот двенадцатого года, я подписавший ниже свое имя, как значится в паспорте и бумагах Лебедянский купеческий сын2 , бывший сторонний слушатель Московского коммерческого института3 Тихон Васильевич Чурилин, находясь в настоящий момент и время в здравости ума и твердо все помня, пожелал на случай смерти распорядиться всем что составляет и составляло раньше мое имущество и выразить свою волю.
     Я оставляю единственной наследницей своих рукописей и произведений сестру мою, по второму колену рода моей матери, - Екатерину Ивановну Ламакину4 . Ей принадлежит право издавать мои произведения или помещать их отдельно в журналах и сборниках – всё авторское право. Душеприкащиками <так> и попечителями ее в этом наследовании я назначаю и прошу быть старого и любимого моего друга Сергея Викторовича Покровского5 и друга моего Михаила Феодоровича Ларионова6 – от них зависит окончательное решение и санкция судьбы моих произведений. Их обоих, дружественных и близких мне людей, я прошу позаботиться об оставшемся после меня, - и помочь в этом сестре моей.
     Все оставшиеся после меня мои любимые книги и вещи все дорогое мне, бывшее всегда со мной, я должен оставить любившей меня девушке, которую и я любил бы вместе. Такой нет и не было. Поэтому все я завещаю и прошу принять, моему другу Наталье Сергеевне Гончаровой с просьбой поделиться теми вещами, которые захотели бы взять на память бывшие мне близкими и далекими.
     Свой портрет, большой, писанный художницей Н. Гончаровой, я завещаю госпоже Розе Давидовне Каплан7 , которой считая себя обязанным не могу ничем выразить благодарность, - если она даст и сдержит слово никогда не оставлять его нигде, кроме своей комнаты. В противном случае портрет возвращается художнице Гончаровой.
     Свой малый <портрет>, писанный пастелью или рисованный пастелью8 , ближе к техническому языку живописцев, я завещаю той девушке из знавших меня которая любила меня тайно и мне неведома.
     Моя воля о моем теле и погребении такова: тело я завещаю пропедевтической клинике Московского Университета для экспериментального вскрытия; мозг - психиатрической клинике для объективного его обследования и коэффициентного установления его деятельности. Если я скончаюсь (зимой), во время «мертвого сезона» клиники – я прошу моих друзей о вскрытии моего тела в одной из больниц, непременно. Останки я прошу погребсти <так> на Ваганьковском кладбище, за оградой где хоронят самоубийц или иноверцев в простом белом сосновом гробу. Я прошу сестру или близких посадить на могиле три деревца: березу, сосну и осину и поставить голубок9 с иконкой Божией Матери, которую пусть напишет Н. С. Гончарова. Вместо венков я прошу повесить на голубок футляр, стеклянный, от венка, и туда положить мою книгу или же рукопись если книга не будет напечатана. Вот все, что прошу и требую всем правом не лишенного прав человека.


===

     1 Слева оставлено пустое поле для даты
     2 Чурилин родился в городе Лебедянь Тамбовской губернии (ныне Липецкой области).
     3 ТЧ поступил вольнослушателем на экономическое отделение Московского коммерческого института в сентябре 1907 года и числился там в течение года (см.: Лица. С. 415 – 416)
     4 Двоюродная сестра ТЧ, жившая в Москве – кажется, единственный член его семьи, с которым он поддерживал отношения после переселения в столицу. В качестве одного из бенефициариев фигурирует и в его альтернативном завещании 1906 года (Лица. С. 417, 481), и – несколько раз – в мемуарах, из которых следует, что она была не вовсе чужда литературному миру (Лица. С. 458, 475).
     5 По всей вероятности, это профессор-зоолог и писатель-натуралист Сергей Викторович Покровский (1874 – 1945), по крайней мере в московских адресных книгах начала ХХ века нет другого человека с этим именем и фамилией. Согласно биографической справке (Советские детские писатели. Биобиблиографический словарь. (1917 – 1957). М. 1961. С. 302) в 1904 – 1931 годах он «преподавал в средних учебных заведениях» (без подробностей); в Московском коммерческом училище преподавал историю его брат Алексей (Памятная книжка Императорского Московского Коммерческого Училища на 1911 – 1912 учебный год. М. 1911. С. 52).
     6 Произошедшее в 1912 году знакомство и сближение ТЧ с московскими художниками Ларионовым и Гончаровой имело очевидные причины и важные последствия. В мемуарах он говорит: «Я начинал свою поэтическую дорогу в Москве. В 1912 году дружил с художником М. Ларионовым, Н. Гончаровой, когда у меня уже была половина стихов моей первой книги «Весна после смерти» <…> На вечерах, вечериночках у Ларионова и Гончаровой впервые я встретился с Велемиром <Хлебниковым> и Крученых» (Лица. С. 456). П. Н. Зайцев вспоминал: «В 1913 – 1914 годах я встречался с поэтом Тихоном Чурилиным, автором книги стихов «Весна после смерти». В его стихах было кое-что сближающее его с группой кубофутуристов. Он и сам к ним тянулся, но не «дотянулся» и не столковался. Был он связан и с художниками-кубистами: Н. Гончаровой и Мих. Ларионовым. Гончарова даже написала с него, помнится, портрет. Чурилин мечтал тогда о создании своей собственной группы, поэтической школки, и склонял меня к участию в ее организации. И, кажется, собирался назвать ее «Подвал поэзии», по контрасту с «Мезонином поэзии» Вадима Шершеневича. Даже свой манифест-декларацию мне изложил. Но не увлек он меня этим начинанием. Так и остался его «манифест» на бумаге, мертворожденное дитя, не увидевшее света. Лежит где-то в моем архиве…» (Зайцев П. Н. Воспоминания. М. 2008. С. 224). Вероятно, их знакомство относится к первым месяцам 1912 года, когда ТЧ после двухлетнего лечения был выпущен из психиатрической больницы (Лица. С. 416); по крайней мере, в мае этого года в письме Брюсову он ссылается на стихи, переданные тому Ларионовым (Лица. С. 419; это письмо начинается с фразы «Вам, вероятно, передадут письмо Г-на Креймана и мое желание видеть Вас лично»; за этим скрывается любопытный сюжет. С ноября 1911 года Брюсов регулярно получает письма со стихами от другого пациента Преображенской психиатрической больницы, Генриха Владимировича Креймана. Письма содержат развернутые просьбы о рецензиях, литературной работе, творческом руководстве и т.д., в одном из писем находятся строки, могущие иметь отношение к Чурилину: «Только что получил от моего товарища, больше меня, по-видимому, понимающего действительную поэзию мое стихотворение о Толстом с критическими замечаниями» (письмо 9 ноября 1911 // РГБ-386-90-45)).
     Для Чурилина первые месяцы после выхода из больницы ознаменованы попытками инкорпорироваться в литературную среду – он посылает письма Брюсову и Блоку, оставившие адресатов безучастными. На этом фоне, вероятно, радушие, проявленное Ларионовым и Гончаровой, смотрелось особенно выигрышно – между тем, помимо причин человеческого свойства («Н.С. была добра, такой мрачноватой и скромной добротой» (Неменова Герта. Париж… Париж… // Наталья Гончарова. Михаил Ларионов. Воспоминания современников. М. 1995. С. 144)) у их приязни к ТЧ была и стратегическая логика. «Что побудило Гончарову, такую молодую тогда, наклониться над этой бездной?», - задавала риторический вопрос Цветаева в позднем очерке о Гончаровой, подразумевая под бездной дружбу с Чурилиным. Несмотря на категорическую разницу в материальном и социальном статусе, их межеумочные положения относительно формально признанных групп и направлений имеют черты типологического сходства.
     12 февраля 1912 года своим резким выступлением на диспуте в Политехническом музее Гончарова окончательно оформила свой и Ларионова разрыв с группой «Бубновый валет» (подробнейший отчет о чем см.: Лившиц Бенедикт. Полутораглазый стрелец. Л. 1989. С. 362 - 363; ср. запись в дневнике Гончаровой: «Был диспут, устроенный тем же обществом <БВ> в Политехническом музее. Господи, что там слушалось. Я говорила в первый раз перед большой аудиторией, и притом удивительно хладнокровно, несмотря на то, что президиум страшно мешал говорить, вставляя свои замечания. Мих. Фед. разбил кафедру и вызвал на дуэль какого-то студентика, но, слава Богу, там <вероятно, «тот»> очень быстро скрылся» (Овсянникова Е. Б. Ларионов и Гончарова. Материалы архива Н. Д. Виноградова // Н. Гончарова. М. Ларионов. Исследования и публикации. М. 2003. С. 79). С этого момента былые соратники сделались, по крайней мере, в публичных выступлениях, злейшими врагами: «Не новы, а просто циничны работы Ларионова и Гончаровой. Эти два новатора, надоевшие своими трюками, все стараются открыть что-то небывалое. <…>. Приветствую художников общества «Бубновый валет», которые, отказавшись от участия в выставке, идут своей дорогой. Не место молодой жизни в гробах!» (Р. (Рождественский В. В.) Выставка «Мира искусства» // «Бубновый валет». М. 1913. С. 78; цит. по: Ковалев А. Е. Михаил Ларионов в России. 1881 – 1915. М. 2005. С. 191).
     Между тем, положение их в «Мире искусства» отнюдь не безоблачно: «Вчера у Рериха было собрание «Мира искусства», на котором даже и я присутствовал с ногой, не поехать я не мог т.к. был возмущен тем, что на предыдущем собрании выбрали новых членов в т.ч. и Ларионова. Я считаю, что выборы были произведены незаконно, так к. многие из членов, в том числе и я не были заранее оглашены, поэтому я вчера приехал и потребовал перебаллотировку. К моему заявлению присоединились еще несколько лиц, Добужинский, Остроумова и отчасти Бенуа; вопрос этот отложен до след. собрания. Во всяком случае, если г. Ларионов будет утвержден, то я не считаю для себя возмож<ным> оставаться больше членом «Мира искусства», о чем я заявил секретарю» (письмо Н. Сапунова к Н. Миллиоти 28 января 1911 года // РГБ.494.2.8.Л. 2 об. – 4 об; ср. также тонкое наблюдение Берберовой: «Между художником Михаилом Ларионовым (и Натальей Гончаровой) и молодыми членами «Мира искусства» разницы в возрасте не было, но их разделяла глубокая пропасть. Ларионов до старости сохранил в характере и поведении озорство, бывшее традицией футуризма» (отсюда)).
     Таким образом, к началу 1912 года единственное художественное объединение, в котором никем не оспаривается легитимность их участия, – это созданная ими самими группа «Ослиный хвост». Между тем, важный, как сказали бы сейчас, художественный тренд авангардного искусства лета 1912 года – творческое взаимосближение писателей и художников, воплотившееся материально в нескольких литографированных книгах, вышедших в августе – декабре – «Старинная любовь» (Крученых, Ларионов), «Игра в аду» (Крученых и Хлебников, Гончарова), «Мирсконца» (Крученых и Хлебников, Гончарова и Ларионов). Об истории и значении этих изданий написано немало, поэтому останавливаться здесь на этом подробно нет нужды, но важно, что дружба Ларионова и Гончаровой с Чурилиным также была реализована полиграфически: в изданной крошечным тиражом папке «6 литографий Гончаровой к стихам Чурилина» (М., Лит. т-во Кушнерев и Ко, 1912). Она содержит семь листов (плюс литографированная обложка), иллюстрирующих стихотворения «Послушница», «Догадка», «Иней», «Проводы», «Ночь» и «Старинная мелодия» (две иллюстрации; полистное описание см.: Поляков В. Книги русского кубофутуризма. Издание второе, исправленное и дополненное. М. 2007. С. 388). Основываясь на стилистических особенностях литографий, В. Поляков относит их к лету 1912 года, т.е. хронологически они, по всей вероятности, предшествуют знаменитым иллюстрациям Гончаровой к упомянутым выше книгам Крученых и Хлебникова. Через три года оттиски тех же литографий, только с обрезанными полями и надписями, будут использованы в самой известной совместной работе ТЧ и Гончаровой – в его первой книге «Весна после смерти» (М. «Альциона». 1915; подробности издания: Наталия Гончарова. Годы в России. <СПб. 2002>. С. 312). К этому времени Гончарова и Ларионов уже будут жить за границей и отношения их с Чурилиным естественным образом прервутся.
     7 Это имя несколько раз появляется на периферии биографии и текстов ТЧ. Отправляя письмо Брюсову 16 мая 1912 года, он просил адресовать ответ: «Волхонка д. Котова кв. 111 Р. Каплан для Тихона Ч.» (Лица, С. 419) – вне всякого сомнения, это одно и то же лицо. Кроме того, в некоторых стихах ТЧ регулярно встречающийся персонаж по имени «Ра» (традиционно и справедливо толкуемый как «бог Ра – это сам Т. Чурилин» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М. 1991. С. 69) – иногда вдруг приобретает отчетливо женские черты: «Любила вчера / - Краснея призналась Ра» («Во мнения» («Урод, о урод!...»)); «Здравствуй радостно, Ра» (обращение к леди; ст-ние «Весна после смерти»), «Прощай, Ра! / - Солнцу. / Прощай, Ра! / - Рахили. <…> Прощайте, Надежда - / Надежде» (кстати, Надежда здесь – не Львова ли, которой посвящен раздел книги? – это к слову), «Да, да, да, да, - их нет, поэт, - Елена, Ра и Мери» и др. Так вот, эта Ра/Рахиль появляется в неизданной драме ТЧ «Последний визит» (о коей сужу по: Лица. С. 429) как «бывшая еврейская девушка – новобрачная», Роза Давыдовна – и это, конечно, та же Р.Д. Каплан. Никаких иных биографических сведений о ней мне найти не удалось, в адресных книгах Москвы она не значится.
     8 Сведения об этих портретах несколько раз возникают в воспоминаниях (см. выше отрывок из мемуаров Зайцева) и в стихах ТЧ («И над постелью – огненный дракон. / А там портрет пастельный был недавно…» // («Сестра» («Их двое. Темный повечерья час…»), между тем их нет в тщательно составленном самой художницей (совместно с И. Зданевичем) списке ее работ: Эли Эганбюри <Зданевич И.>. Наталия Гончарова. Михаил Ларионов. М. 1913. С. I – XIV. Среди немногих разумных объяснений этому факту, которые приходят в голову, больше всего мне нравится такой: портрет Чурилина – это «Курильщик» 1911 года, ныне хранящийся в ГТГ и во все каталоги включенный (еще есть «Портрет неизвестного в черном» 1910 – 1911, но там персонаж с бородой, а Чурилин брился). Здесь, впрочем, мы вступаем в область сопоставления человеческих лиц, в которой я не силен; кроме того, сам портрет с позиций физиогномики довольно условный. С другой стороны (если углубляться в дебри психологического анализа), можно предположить, что Гончаровой не хотелось оставлять в списке следы раздаренных, а не проданных работ и поэтому она просто исключила этот холст из свода собственного творчества. Все это довольно шатко и непонятно.
     9 Т.е. голубец, голбец, «могильный памятник избушкой» (Даль)
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments