lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 46 (окончание)

Начало - здесь



     Похоже, на этой истории его контакты с литературным миром практически обрываются и сведения о нем становятся отрывочными. В начале 1924 года, после десяти лет мучительной и почти односторонней любовной переписки с Левиной, он пишет ей:

     «Потому такой нереальной, такой обреченной я ощущал любовь к тебе и так как не выношу эффектных жестов, то не без злорадства над собой… просто женился на чужой заурядной девушке и очень доволен – все вышло прилично и обыкновенно.» (письмо 3 мая). О семейной жизни его мы знаем только то, что он считает нужным сообщить своей надменной корреспондентке: ««Я думаю лишнее тебя просить, чтобы ты прекратила свое глупое молчание. «Ей все равно, а мне довольно». Что же еще писать о себе? Семейная жизнь моя протекает весьма тихо-спокойно. Жена мне пишет, что ей страшно приезжать в Ленинград и что она пополнела в Бобруйске, у своих. Как будто все хорошо, только дела мои торговые, как и у прочих частных граждан, весьма не важны, пожалуй придется когда-нибудь опять работать в порту. Или быть может уедем в Шанхай?»» (17 июня 1926 (?) года; ни торговые дела, ни порт я прокомментировать не могу – единственный смутный след такой: в одном из писем этого времени он в качестве обратного адреса указывает «Курсы практических знаний» - владеет он ими? Преподает на них?).

     Публикации его в прессе этих лет весьма редки, хотя и регулярны; из литературных знакомств у него остался, похоже, один Мачтет (еще Луначарский, благосклонностью которого он будет козырять – едва ли искренно – через два абзаца), так что он просит о протекции даже свою суровую возлюбленную:
     «Стих-ние «Рязань» предназначено для журнала, хотя бы «Красная Нива» - надеюсь, тебя не затруднит передать секретарю. Я последнее время почти не печатаюсь, мне грозит «полное забвение», между тем собираюсь издать свою вторую книгу стихов и ради всяких соображений важно, чтобы я со своими лирическими (несовременными) строфами не «свалился с неба» (22 июня 1926 года).
     В 1927 году он пишет ей же: «В последнее время я «расшевелился», бываю в Союзе поэтов, пишу иногда, думаю в этом году издать свою вторую книгу стихов: «Караван закатный». Жажду твоего письма, был бы счастлив убедиться, что ты «ничего не забыла», несмотря на мою никчемность». Вероятно, плодом визитов в Союз поэтов (откуда его, беднягу, в том же 1927 году и выгнали «в связи с проведенными правлением перерегистрацией и переквалификацией») стала публикация в сборнике «31 рука» - одном из последних ленинградских вольных альманахов. В этом же 27 году он пишет последнее, прощальное письмо Левиной («Если тебе не угодно или так трудно мне ответить – обещаю больше тебе не писать»), после чего единственным сюжетом, удерживающим его в поле нашего зрения становится эпопея с изданием переводов Уитмена. Начнем издалека.

     С сочинениями Уитмена Майзельс, судя по всему, познакомился в Америке, но к моменту, когда он вернулся, везя с собой «тетрадку переводов», тот был уже практически монополизирован Чуковским, возделывавшим эту полянку с 1905 года. Нашему герою оставались крохи: в надежде на чудо он рассылает переводы по журналам. В разделе «почтовый ящик» агрессивно-пролетарского журнала «Грядущее» (1918. № 10) был, в частности, опубликован издевательский ответ:

     «Дмит. Майзельсу. – Из присланных переводов Уитмена, к сожалению, ничего не подошло нам. В отдельности все стихотворения являются неоконченными отрывками целого. В целом же дают симфонию какого-то расплывчатого (соглашательского) демократизма»

     В 1918 году он печатает маленький уитменовский текст в журнале «Пламя» (№ 30); год спустя, в том же журнале – еще один («Когда я размышлял в молчании», № 47).
     В середине 20-х годов он вновь возвращается к идее опубликовать что-нибудь из переводов. 22 июня 1926 года он пишет Левиной: ««Конечно, обстановка окружающая отнюдь не благоприятная, но когда она у меня была «соответствующей» Я тебе уже как-то писал, что начал переводить вновь Уитмена. Из-за недостатка времени взял себе в помощницы некую Веру Ильичеву – до сих пор работа у нас подвигалась весьма успешно, хотя перевели мы сравнительно немного. Думаю, предложить перевод этот («Побеги травы» - 450 стр. текста) московскому изд-ву «Земля и Фабрика»». Поскольку литературные контакты его к этому времени почти иссякли, он обращается к ней за помощью: ««Я хотел тебе прислать рукопись перевода Уитмена, чтобы ты передала ее в изд. «Земля и Фабрика». Можно ли прислать?» (письмо 8 февраля 1927). Месяц спустя этот сюжет вновь возникает в его письмах к ней: ««Но у меня к тебе «масса просьб». <…>… даже страшно вымолвить. Позвони в издат. «Земля и Фабрика» и узнай у Зав. Иностран. Отдел. т. Горбова получил ли он мое письмо с предложением издать полный перевод книги Уота Уитмена «Листья травы» - почему не отвечает и думает ли ответить? В Ленинграде перевод не удалось пристроить, при словах: «перевод стихов» во всех издательствах бледнели и можно сказать «жевали резину». Между тем это чудесная, крепкая, полнокровная книга – подстать нашей «буйной эпохе» - она должна быть издана. Когда-то (в 1918 г.) этим переводом моим заинтересовался Луначарский и даже сам поместил некоторые отрывки в журнале «Пламя» - А. В. очень высокого мнения об Уитмене – вероятно дал бы предисловие к полному переводу этой книги, но мне кажется неудобным его беспокоить теперь. Но если ты захочешь мне помочь – я буду тебе «без конца благодарен» - верю в твои «организаторские таланты», самому же мне, очевидно не справиться – я никого не знаю в Москве и меня не знают». Вскоре после этого происходит их окончательный разрыв и о подробностях реакции «Земли и фабрики» мне неизвестно (хотя известен результат – книга не вышла).
     Следующая попытка пристроить злополучную рукопись относится к 1933 году. 10 июня Майзельс пишет в издательство «Academia»:
     «2-го июня с/г я сдал т. Антокольской (по договоренности с Л. Б. Каменевым) рукопись моего перевода книги Уота Уитмена «Листья Травы». Рукопись до того находилась на просмотре у А. В. Луначарского». Зная о везучести нашего героя, вы не удивитесь, что рукопись зависла, Луначарский умер, а договоренность с Каменевым довольно скоро перестанет восприниматься со знаком «плюс». Надо честно сказать – он долго терпел. Но 21 февраля 1934 года все-таки написал:

     «В первых числах июня пр.года мною была сдана на основании личных переговоров моих с Л. Б. Каменевым рукопись моего перевода книги Уота Уитмена «Листья Травы» с приложенным к ней письмом покойного А. В. Луначарского. <…> Перевод мой был передан на рецензию К. И. Чуковскому, который в свое время сообщил мне о намерении изд-ва “Academia” издать перевод «Листьев Травы» в 1934 году, причем кроме моих переводов издательством предполагается включить в издание книги также переводы К. Чуковского, на что я в письме изд-ву выразил свое согласие.
     Чуковский также передавал мне, что изд-во намерено поручить общее редактирование перевода т. Мирскому. <…> Настоящим прошу в ближайшие дни известить меня решен ли окончательно изд-вом вопрос об издании перевода «Листьев Травы» Уитмэна и – на каких условиях. Жду Вашего немедленного ответа»
     Каменев довольно сдержанно отвечает: «мы связаны тем, что Корней Иванович Чуковский никак не может дать нам окончательные ответ по поводу переданной ему Вашей рукописи».
     Два месяца спустя Майзельс пытается внести ясность: «В начале апреля – во время приезда Дм. П. Мирского в Ленинград – Корней Иванович передал ему рукопись моего перевода – очевидно, как намеченному изд-вом редактору перевода. К сожалению, Д. Мирский еще до сих пор не написал Чуковскому по поводу переданной ему рукописи». На этом письме, увы, резолюция Каменева: «Мирский устно высказался отрицательно. Надо получить от него письмо – отзыв и написать Майзельсу ответ ЛК».
     30 июня Майзельс пишет в издательство подавленное письмо, в котором просто стилистически чувствуется самобичующий дух эпохи:
     «<…> К. И. Чуковский передавал мне, что в виду неблагоприятного отзыва Дм. Мирского о моей работе, вопрос об издании перевода «Академией» отпадает. Хотя покойный А. Луначарский и Корней Иванович, ознакомившись с моей работой, нашли ее приемлемой, я вполне согласен, что перевод требует исправлений и дальнейшей шлифовки. <….> Я намерен тщательно пересмотреть и выровнять свою работу. Нашло ли бы Издательство возможность тогда вновь вернуться к вопросу об издании моего перевода? Я надеюсь пользоваться указаниями и советами К. И. Чуковского в предполагаемом мной тщательном исправлении перевода. Корней Иванович принципиально не возражал против «шефства» над моей работой».
     Через полтора месяца тема самокритики развивается:
     «Ознакомившись с отзывом Мирского, я в основном считаю все его замечания по поводу моей работы не только верными, но и весьма ценными для намечаемой мной тщательной переработки текста представленной издательству рукописи <…> Работу эту я рассчитываю сделать в течение 5-6 мес. – к январю 1935»
     Он сидит над этим переводом почти год: «В настоящее время мною окончательно отредактирована большая половина всего материала» (4 марта 1935 года). 28 мая он вновь пишет в издательство, используя новые аргументы: ««Я перевожу английскую прозу и стихи с 1921 г. – первая моя работа – перевод баллады «Гаспар» английского поэта-классика Роберта Саути – была напечатана в издательстве «Всемирная литература» в 1922 г. – и эта моя работа над переводами Уитмэна не является для меня случайной – я руководствовался убеждением, что Уитмэна надо перевести, наконец, наиболее полно и основательно».
     Тем временем ему удается пристроить несколько переводов в журналы – в частности, в «Резец» (1934, № 14) и «Молодую гвардию» (1935. № 7). В июле он был в Москве и говорил со Святополк-Мирским, который выразил в беседе «свое принципиальное согласие взять на себя общее редактирование перевода».
     19 ноября 1935 года: «Я очень просил бы Вас незамедлительно известить меня: намерена ли “Academia” издать «Листья Травы» в 1937 году? (в 1936 году не приходится мне надеяться…)». “Academia” из человеколюбивых соображений предлагает ему поработать над переводом Шелли, потому что там уже знают то, о чем он еще не подозревает – два его консультанта – Мирский и Чуковский тем временем подготовили в Гослитиздате двухсоттридцатистраничный том с полным переводов «Листьев травы» и он уже вот-вот выйдет. 2 декабря издательство шлет ему свой окончательный приговор:
     «Мы поставили перед нашими консультантами вопрос, могут ли Ваши переводы считаться значительно более яркими и художественно сильными, чем переводы К. И. Чуковского, так как только в этом случае такое издание было бы оправдано. Ответ был отрицательный. Наши консультанты признают Ваш перевод очень точным, но не превосходящим по художественной силе перевод Чуковского. При таких условиях мы решили вовсе воздержаться от включения в наш план издания Уитмэна, виде того, что Гослитиздат только что издал Уитмэна в переводе Чуковского».
     Несколько лет еще он не оставлял попыток включить свои переводы в план какого-нибудь издательства; более того, некоторые из них печатались в коллективных сборниках. К концу 1930-х годов сведения о нем иссякают; говорят, он дожил едва ли не до 1960-х годов, но никаких данных о его послевоенной судьбе мне обнаружить не удалось
     Печатаю несколько стихотворений из разных источников




          <1>

     Оставили ночью в трюме,
     Вручили глухой волне.
     От жажды давно ли умер,
     В чужом ли томился сне, -

     Но веяло затхлой скукой
     От пыльной моей тюрьмы,
     И крысы скреблись, как руки,
     Шершавые руки тьмы.

     Корабль скрипел, качался,
     Шуршала, как вздох, вода;
     С какою страной расстался,
     Звезда заведет куда?

     Должно быть, поют матросы
     Молитвы приходу дня,
     На море солены росы,
     На палубе смех, возня…

     А в бурю я смутно слышал
     Удары тупых копыт.
     Там горы все выше, выше…
     Я в трюме один, забыт.

     Ты тихо пришла за мною –
     Шаги, как далекий звон…
     Обвеян Твоей весною,
     Я взглядом Твоим рожден.

          <2>

     Приснился мир, как рана неживая,
     Как дым моей трубки, -
     Хламного неба полоска оранжевая,
     Тупые скрипки мясорубки.

     Но вот улыбка, - стыдливые росы,
     Омывают меня светом неизъяснимым:
     Зори – тихие сестры, тихие розы,
     Я в них, я с ними.

     Надрывается ветер осенний в плаче,
     Ледяная муть все злее, -
     У меня счастье собачье,
     Свет во мне не околеет.

          <3>

     Дымящееся кровью корыто опрокинули криво,
     Уже тени мрак сшивал в сплошной покров;
     Собака – душа моя – заскулила истошно-тоскливо:
     - За что, за что? Вечность, залижешь ли кровь?

     Долго распятый закат чудовищно-румяная гримаса
     Передергивала, и вечер вырос в огромный горб.
     - Склад. – Цветы из Ниццы. – Продажа конского мяса. –
     По вывескам зажелтевшим зашлепала Мировая Скорбь.

     - Ах, махайте, махайте на меня, барды!
     - Сударыня! - Гробы. – Фуфайки. – Ультра-Сахарин. –
     - Кино-Арс. – Отцвели уже давно бакенбарды. –
     - Среди шумного бала. – Негр Грин. –

     Но разодранные перебоями боли гаммы грудой взлетели,
     Будто над уличной ночью прострекотала стальная оса,
     Алые и белые розы в высь взметнули метели,
     И вот они огненным штурмом берут небеса.

     Не Скрябин ли во мне, прямой, как рапира,
     Стальные взоры в себя вперив,
     Из огня вынимал Мистерию Мира,
     У ветра вырывал порыв?

     - Красная-Вечерняя! Революция в Германии! В Берлине
     Образовался Рабочий и Солдатский Совет. –
     Детский голос вскипел, будто клекот орлиный,
     И звякнули звездные кольца, засинел рассвет…

          <4>

          Вторая весна
          (1916)

               Владимиру Злобину

     Как весело! – Еще не всех убили.
     Пьяна весенних улиц карусель,
     Трясутся наглые автомобили,
     И солнцем утирается панель…

     И девушек взволнованные лица
     Не жалят нежно ярость суеты?
     А ленты черно-желтые в петлицах –
     Не красные, не красные цветы?

     Из-под земли выходят густо травы,
     В июне засинеют васильки, -
     Где с ревом, бешены и величавы,
     Сшибались грудью сжатые полки.

     Но кто любимый лик взрастит из праха.
     Кто скажет сердцу матери: забудь? –
     Старушка встала в очередь на сахар,
     Что б насладиться жизнью как-нибудь.

     Петроград, 1916

          <5>

          Детский мир

     Чудо-куклы кувыркались
     В голубой волне –
     Грезы в гости собирались
     К тетушке Луне.

     Где заката отблеск медный,
     Тусклый небосклон?
     Позабытый рыцарь бледный –
     Не чужой ли сон?

     Он лежал на поле брани,
     Умирал от ран.
     Куклы рыжие мечтаний!
     Ужас – таракан!

     Содрогались звезды – судьбы,
     Пал картонный дом…
     Страшно куклам – не заснуть бы
     Оловянным сном.

     И, как гроб, давили латы,
     Лунный серп колол…
     Ах! Колдун подслеповатый
     Рыцаря увел…
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 46 comments