lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 40

     «Прошлое выходит на четырех лапах», - озаглавлено «повествование первое» в романе нашего сегодняшнего героя; так же мне хочется начать и рассказ о нем. Итак, прошлое выходит на четырех лапах: в 1915 году три романтика-следопыта из старших классов Первой мужской гимназии Нижнего Новгорода организуют рукописное периодическое издание (которое просуществует до 1917 года): «Любитель природы. Журнал, издаваемый бродягами-натуралистами-охотниками». Первый из них – И. К. Алексеев – доживет до 1950-х годов в незаметной должности охотоведа Борского лесничества на Волге. Второй станет профессором Московского университета – это знаменитый зоолог, писатель и художник-анималист Александр Николаевич Формозов (1899 – 1973). Третьим в этой прекрасной компании был наш сегодняшний герой – поэт, охотник, прозаик и журналист Николай Николаевич Зарудин (1899 – 1937).

      Пути их начали расходиться в том же 1917-м году, когда на смену рукописному «Любителю природы» пришел печатный «Журнал кружка 8-х классов Нижегородской первой гимназии», ни одного номера которого, мне, впрочем, найти не удалось – но выдержки из его оглавления приводятся в биографии Формозова. Так вот, последний печатает там (очень органичное в гимназической эфемериде) исследование «Cunculus intermedius» («Кукушка малая» – отчего малая, кстати? должна быть средняя: - не важно), а Зарудин - еще более уместный в революционные месяцы прочувствованный некролог «Памяти К. Р.» - и уходит на войну.
     Демобилизовавшись, он оказывается в Смоленске, где, работая в местной газете «Рабочий путь», участвует в тамошней литературной жизни – не шумной, но энергичной. Литературная студия смоленского пролеткульта, реорганизованная по одной версии в группу «Кухня поэта» (восп. К. Дорохова), по другой – более общепринятой – в объединение «Арена» (свод источников приводит А. Крусанов) включает в себя поэтов Е. Эркина, Б. Лухманова («знаменитого своей поэмой «Кукиш сердца», - подчеркивает мемуарист), С. Страдного (который умер от тифа в 1921 г.), А. Китаева (автора книги «Оранжевый колорит», о которой мы скоро поговорим, надеюсь), Б. Бурштына, Н. Навесского, М. Волчанецкого и других сочинителей: среди них и наш герой. Между 1922 и 1924 годами он успевает поучаствовать в большинстве издававшихся в Смоленске альманахов – «Весенний семестр», «Красная вязь» (кстати, стихи его там – лучше всех), а в 1923 году издает книгу стихов «Снег вишенный» (которую исследователи регулярно и без всяких оснований называют «Снег вишневый»). В 1924 году Зарудин откликается на предложение А. Воронского (с которым он, вероятно, уже знаком - Глеб Глинка позже обмолвится, что они «одновременно примкнули к троцкистам»), собиравшего литературную группу «Перевал» и переезжает в Москву, сделав, как мы чувствуем наперед, еще не зная подробностей, первый шаг к мученической смерти.
     Дальше две истории развиваются параллельно. Рассмотрим светлую сторону. Между 1927 и 1933 годом – четыре книги (одна – стихов, три – прозы), регулярные публикации в сборниках «Перевала» (начиная с № 2 за 1924 год) и не только; участие в журнале «Наши достижения» , который давал возможность путешествовать по стране ради очерков о строительстве новой жизни (помните, у нас была похожая история с Лапиным? это не последняя параллель); дружба – или по крайней мере доброе знакомство – с Пильняком, Пришвиным, Багрицким (двое последних – участники «Перевала»). Долгие «творческие командировки» на Кавказ, в Марий Эл (его тамошний знакомец, удмуртский писатель Александр Ток, оставил замечательные мемуары о нем), на Алтай, в Армению. Любимое увлечение – охота (в альманахе «Охотничье сердце» 1927 года он вновь напечатается бок о бок с Формозовым). Лучший друг – Иван Катаев («Написал Катаев хороший роман / Только не тот Катаев, а Иван», как шутил Безыменский). Ряд воспоминаний о Зарудине рисует портрет симпатичного, веселого, чуть недалекого энтузиаста:
     «В конце двадцатых годов появились еще два блестящих таланта – Иван Катаев и Николай Зарудин, образы которых во многом единосущны и неразделимы, хотя в творческих особенностях и сугубо отличны.
     Зарудина можно сравнить с фейерверком, с неугасимым костром: он непрерывно искрится поэтическими мыслями, которые, постоянно меняясь, держали его в каком-то восторженно-вдохновенном плену. Лицо его, тонкое и красивое, - лицо молодого римлянина античной эпохи – ни минуты не было неподвижным и застывшим: оно мгновенно меняло грусть и задумчивость на улыбку и смех. Он испытывал такой наплыв вдохновения, что никогда не мог справиться с ним, - оттого его произведения сверх всякой меры пресыщены образностью.
     В натуре Зарудина было много детскости, придававшей его творчеству особенную теплоту, а иногда и наивную прелесть» (восп. Н. Смирнова)
     «Тонкий, стройный, голубоглазый франт на европейский манер. Улыбался обольстительно, как девушка, говорил изысканно, учтиво, острил туманно» (восп. Шкерина).
     «Эти две яркие индивидуальности <Зарудин и Катаев>, резко отличавшиеся друг от друга и внешностью – Зарудин, в противоположность Катаеву, одевался изысканно, - и привычками, даже характером своих личных «хобби» <…> «спелись» эти двое до такой степени, что их имена часто ставили рядом, как имена Лапина и Хацревина или Ильфа и Петрова» (Канторович)

     Теперь посмотрим на эту олеографию немного с другой стороны.
     Еще в стихотворении, приблизительно датированном 1927-м годом, он предсказал свою смерть вплоть до подробностей:

      Пришли, увели, расстреляли,
      Зарыли в покинутом рву.
      А мы-то прошли и не знали
      Кто мял здесь глухую траву.

      Не знали, что юность и глина,
      И слезы - одно для лопат.
      Все было - как сон: карабины,
      Погоны и лица солдат.

      Далеко во рву затерялся
      Отрывистый треск и дымок.
      Так долго звенел и трепался
      Над ямой степной ветерок.

      А мы-то здесь праздником вешним
      Прошли и не знали... В логу
      Так пусто. Сияли черешни
      С припека в кудрявом снегу.

     (NB Здесь дело даже не в даре предвидения, данном поэту по определению и не во внешнем угрожающем фоне (о котором двумя абзацами ниже) – в его собственном микрокосме искусство и природа, сплавляясь, побеждают время - это если вкратце и грубо. Относительно взаимопроникновения искусства и биоценоза в его стихах – примеров довольно много, я приведу на выборку три: «Вальдшнепа графа Алексея Толстого / Принес я с роскошной, первой зари»; «Дождик подмосковный / с тютчевских небес»; «От глициний / Зажжется Врубелем / И вдруг – опять сверкнет»). А вот относительно второго – процитирую написанный , на мой взгляд, под влиянием философии Федорова финальный абзац рассказа «Старина Арбат»:
      «Уцелевшие седые отцы примкнули к замыслам века и его дерзкому разуму, уничтожившему старую драму отцов и детей. Толстые, Кропоткины, Скрябины, Андреи Белые, - старики прошлых Хамовников, и вам суждено вдруг молодеть, вам, мертвым, - вас поднимают из косности замкнутого молодые руки, нелицеприятные ученики, сыновья единственной запечатленной истины. Выше, выше!»)

      С 1927 года «Перевал» и перевальцев начинают травить уже не бесноватые критики ВАППа, а люди поопаснее – в этом году Воронского исключают из партии и смещают с поста главного редактора журнала «Красная Новь». Писатели, приученные за последнее десятилетие к гибкости позвоночника, начинают покидать обреченное объединение – некоторые даже не без стеснения, смотревшегося по тем временам уже немного анахронизмом. Зарудин и Катаев остаются.
      В 1930 году в «Комсомольской правде» выходит статья под названием «Непогребенные мертвецы»: «В эпоху величайшей исторической ломки, в эпоху социалистической реконструкции и ликвидации на основе коллективизации кулачества как класса, в период обостренной классовой борьбы, - цветет и еще пользуется общественной поливкой махровая аполитичность обывательской литературы. Политические ренегаты, любители бабушкиных сказок, бледные рыцари, тоскующие по старине, по дядиным мезонинам и тетиным наколкам, певцы медвежьих берлог <,> умирающих вальдшнепов, дышащие помещичьим пафосом охоты, декларирующие внеклассовую искренность и гуманизм, составляют ядро и основу группы «Перевал», которая осмеливается называть себя революционной» и т.п. Жертвы пытаются защищаться – пишут коллективное письмо в «Литературную газету», вызывают противников на публичный диспут и т.п., но участь их (как, впрочем, и всех остальных) уже решена – в апреле 1932 году все литературные организации ликвидированы законодательно.
      К концу 1935 года дело о контрреволюционной организации писателей «Перевал», составленное на основании доносов и «оперативной разработки» уже полностью готово. Среди прочего, там приводятся и слова Зарудина о политической ситуации:

      “Сейчас недаром вожди произносят речи. Сталин и Каганович поняли, что если еще немного так обращаться с людьми, как раньше, то вместо социалистического человека получится собрание запуганных гоголевских Акакиев Акакиевичей. Люди в угодничестве и подхалимстве дошли до того, что готовы буквально предать родного брата, друга, лишь бы не трогали. В литературе это достигло предела…
     В этом году предательство будет на первом плане, в особенности в политической среде. Если раньше человек, выдвигавшийся из мужиков, был ужасен, то сейчас многие еще хуже. Людей губит политиканство. Рабочие или колхозники, попадая в городе на положение руководителей, делаются более злостными бюрократами, чем старые чиновники.
      Мы начинаем жить так напоказ, что настоящие души людей перестаем видеть, а я утверждаю, что люди живут темно и непонятно. Из писателей мы все мало-помалу превращаемся в сочинителей. И в этом основная беда” (отсюда).

      Несмотря на то , что накопленного материала уже хватило бы на несколько процессов, палачи отчего-то медлят и арестовывают Воронского (как главаря и идеолога) только 1 февраля 1937 года. 18 марта арестован Катаев. 20 июня – Зарудин. Я не буду сейчас пересказывать дикую хронику выбитых показаний, очных ставок и вынужденных самооговоров – она опубликована и общедоступна. Примерно в эти дни А. Ток, сопровождавший Зарудина и Катаева в их путешествии по реке Большая Кокшага, приехал в Москву и хотел с ними увидеться. «Мне ответил женский голос, что его дома нет, уехал надолго. Так мы и не встретились», - заканчивает он свои воспоминания.
      2 августа Зарудин был приговорен к смертной казни. Вечером 13 августа он был расстрелян.
      P. S. Стоило бы (если б не было так неприятно) составить словарь эвфемизмов, которыми советские литературоведы описывали обстоятельства его смерти: дело в том, что начиная с 1960-х годов, его стихи и прозу довольно активно перепечатывали и хоть что-то о судьбе автора сказать полагалось. Автор словаря «Писатели Смоленщины», например, просто пишет «Н. Зарудин умер в 1937 году» (изд. 1973), другой ученый прибегает к афоризму: «одним повезло, другим сильно не повезло» (Н.З. среди невезучих; изд. 1976), третий умник сообщает: «Так уж сложилась судьба <…> Жизнь его оборвалась трагически» (изд. 1983). Собственно, в словаре позапрошлого года издания про него говорится «умер в заключении»! И дело-то, в общем, было не в цензуре – замечательная Валентина Дынник (знавшая Зарудина лично) написала в предисловии к сборнику 1966 года, что он был репрессирован – и ничего с ней за это не было.

      Перепечатываю стихотворение из первой книги.



      ШАХМАТИСТЫ

      Их волнуют неразгаданные тайны.
      Над слоновой костью папиросный дым
      Под рукою, мыслею изваянной,
      Ползает драконом голубым.

      Чуть оскалил зубы конь ретивый,
      И не знает острый, напряженный взгляд,
      Что часы по-прежнему неторопливо
      Отчеканивают свой секундный ряд.

      За окном рассвет, глаза прищуря,
      Выглянул едва, - а вкрадчивый намек
      Королевской, чуть приподнятой фигуры
      Нервно жмет провалы желтых щек.

      И когда зеленый абажур потушит
      День, сквозь улиц каменные рты,
      Неожиданно так вдруг обрушится
      Хитрое сплетенье пустоты.

      В кости лба бессмертен мысли узел!
      Перепутанные мертвые значки
      Обессиленною кровью сузили
      Зоркие, бездонные зрачки.

      Но так смел бессилья пламень гневный!
      Над слоновой костью папиросный дым
      Под рукою, взявшей королеву,
      Ползает драконом голубым.

==

UPD: отличные иллюстрации к стихотворению: http://ivanov-petrov.livejournal.com/1152117.html?#cutid1
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 39 comments