lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 38

     Может быть, некоторым из вас случалось рассматривать большие групповые фотографии (из тех, про которые в комментариях пишут – «второй ряд слева направо - стоят», «в первом ряду сидят» и т.п.) – так вот, если внимательно вглядеться, то почти на каждой из них в заднем ряду изображенных можно увидеть несообразность. Либо фотограф скомандует недостаточно четко, либо птичка помедлит, но часто бывает, что за обитателем последнего ряда вдруг смутно мелькнет еще одна, полузакрытая человеческая фигура. Если речь идет о не очень удаленной исторической эпохе, то, бывало, спрашиваешь (из вечной любви к героям второго плана) у одного из постаревших изображенных: а кто это там, еле виден? «А, отвечают, это ухо NN, его кто-то позвал сзади, он отвернулся и…вот».
      Похожие вещи бывают и в ненаписанной истории литературы. Вроде бы человек всех знает, со всеми знаком, не чурается общественной активности, с кем-то учился вместе, к кому-то в гости ходил и принят был накоротке – а начнешь собирать о нем какие-нибудь свидетельства – и кажется он совершеннейшим фантомом. Впрочем, судите сами. Наш сегодняшний герой – Александр Артемьевич Тамамшев (1 октября 1888 – 1940).

      О его семье я не знаю практически ничего; в своей суперлаконичной автобиографии он разделался с собственной генеалогией пятью буквами: «с. канд.», что явно означает «с<ын> канд<идата>», но вот кандидата чего? Права? Коммерции? По всей вероятности, он выходец из большого и прославленного тифлисского семейства армянского происхождения, хотя некоторые Тамамшевы жили и в Ереване; один из них, инициал которого «А.» мне так и не удалось раскрыть, был одним из пайщиков в концессии по организации городского водопровода. Из немногочисленных петербургских Тамамшевых обращает на себя внимание Юрий Артемьевич, появляющийся в адресных книгах с начала 1900-х годов (и выпустивший в 1916 г. книгу «Доклад особо уполномоченного Азербайджано-Ванского района Ю.А. Тамашева об эвакуации из Вана учреждений Союза городов и помощи беженцам по пути их следования по Ван-Игдырской дороге. Тифлис: тип. Либерман, [1916]») – полагаю, что это старший брат нашего героя; отчество редкое. Еще у него есть две сестры, Софья и Нина, обе в какой-то момент поселяются в Петербурге; о них мы еще вспомним через несколько строк.
      Следующая трудность касается его школьных лет. В именном указателе к современной публикации дневника М. Кузмина он охарактеризован как «гимназический приятель С. А. Ауслендера». Последний, как известно, учился в 7-й Санкт-Петербургской гимназии (о чем и сам он заявляет в автобиографии, и, что важнее, подтверждает его биограф в словаре «Русские писатели»). Тамамшев же, согласно его собственным записям 1914 года (прошло меньше семи лет, так что забыть он не мог), ходил в гимназию № 1. При этом его знакомство с Ауслендером еще в школьные годы (вероятно, не ранее 1904 – год приезда Ауслендера в СПб) бесспорно – в дневнике Кузмина 21 февраля 1906 года появляется запись: «<…> у Сережи сидит Тамамшев».
      Готовясь писать эту заметку, я стал отмечать карандашом и закладками упоминания Т. в дневнике Кузмина за 1906 – 1907 годы, но примерно после тридцатой бросил – все они строятся по одному и тому же образцу. Вот, на выборку: «вечером у нас был <…> Тамамшев» (20 марта 1906); «потом пришел Тамамшев» (21 апреля), «приходил Тамамшев, луна ярко освещала комнату» (25 апреля), «пришел Тамамшев, я в темноте наигрывал из «Предосторожности»» (2 мая), «когда я выходил, пришел Тамамшев» (13 мая); у этой записи, впрочем, есть важное продолжение: «положительно, я не могу его рекомендовать для Hafiz'а», т.е. для общества «друзей Гафиза» - костюмированной небезгрешной творческой затеи на «башне» Вяч. Иванова; как раз за десять дней до этой записи (2 мая, собственно) был первый опыт, 16-го ожидался третий; юноши там приветствовались (Ауслендер и Городецкий принимались на ура) – но Тамамшев не подошел. (При этом «башню» он посещал, хотя и не в качестве гафизита – был, в частности, 4 октября 1906 года, а на другой день был сонный, как записал все подмечающий Кузмин). (Еще NB – годом позже Кузмин с Тамамшевым, Нувелем и Ауслендером обсуждают план создания общества «розовых», что бы это ни значило).
     После этого майского разочарования его имя более, чем на три месяца пропадает из кузминского дневника (поссорились? уехал из города?), но начиная с сентября встречи возвращаются к прежней интенсивности: «у Сережи был Козлов, потом Тамамшев» (4 сентября), «пришел Тамамшев» (5 сентября), «пришел Тамамшев» (19 сентября), «пришел Тамамшев» (5 октября) и т.п. Столь же часто в дневнике Кузмина 1906 – 1907 годов появляются и записи о визитах к сестрам нашего героя – Нине и Софье, где функционирует вполне представительный литературный салон; вообще, если пытаться восстановить круг общения Тамамшевых (и брата, и сестер) окажется, что они знакомы практически со всем литературным Петербургом: документально подтверждено (прежде всего тем же Кузминым-летописцем) их общение с Ремизовым, Ивановым, Блоком (сохранилась переписка), Волошиным; он встречал у них Поликсену Соловьеву, Рукавишникова, Пильского, Мейерхольда. Когда через пять лет Софья и Нина Тамамшевы будут составлять антологию «Утренняя звезда» («сборник стихов для отрочества»), ее оглавление внятно продемонстрирует их литературные (да и человеческие тоже) пристрастия: из поэтов досимволистской эпохи они ограничатся Пушкиным, Тютчевым и Фетом; современные же авторы подобраны исключительно из ближайшего круга общения. Брата они, кстати, в альманах не взяли: получилось не по-родственному (Бородаевский, например, есть – тоже на тот момент еще не сильно знаменитый). Этой антологией их печатные труды не ограничиваются: они вдвоем переводили на русский «Речи бунтовщика» Кропоткина, а Нина Артемьевна перевела еще несколько научных книг – «Эталон радия» М. Кюри (СПб. 1913), «Ионизация газов» Г. Пела (СПб. 1910) и др.; в 1910 году ей пришлось поработать научным консультантом у Вяч. Иванова – тот «много ее расспрашивал про Армению, ведь его первая газелла об Армении» (письмо М. Замятниной 7-8 июня 1910 г.); позже Н.А. (как, впрочем, и наш герой) будет членом-соревнователем Религиозно-философского общества.
      В 1907 году Тамамшев поступает в университет (где уже год как учится Ауслендер), а со следующего сезона начинается его работа в пушкинском семинарии (позже – «пушкинский кружок») С. А. Венгерова. Через несколько десятилетий один из его соучеников вспоминал: «Происходившее в маленькой сводчатой комнате, едва вмещавшей двадцать-тридцать человек, трудно было определить как очередное учебное занятие. Это был литературный клуб, студенческая мансарда, зал парламента, аукцион филологических истин – все вместе. По мере движения обычного доклада, который читался одним из присутствовавших, невообразимо накалялась общая атмосфера. Критические стрелы, коловшие докладчика, скрещивались в воздухе. Одно ироническое замечание рождало десятки ответных реплик. Явно обнаруживалось наличие двух-трех непримиримых партий, по-разному относившихся к вопросам эстетики, морали и текстологии. Были точные «историки-филологи» - Н. В. Яковлев, Ю. Г. Оксман, С. М. Бонди, М. К. Клеман, были «модернисты» и «импрессионисты» - Ю. А. Никольский, В. В. Гиппиус, Б. Е. Рапгоф и другие. Были вдохновленные «общественники-филологи» в роде Д. П. Якубовича (сын известного в 90-х годах поэта-радикала П. Я.), были просто «вдохновенные» (они же поэты) – Г. Маслов, А. Тамамшев» (восп. Рождественского; интересно, что похожий набор имен (а все-таки в разное время в пушкинском семинарии занималось довольно много народу) приводит и Ю. Тынянов в конспекте автобиографии: "Пушкинисты: Модя Гофман, Ал. Слонимский, Оксман и Маслов, С. Бонди, Тамамшев"; напоминание, что из этого круга вышли все лучшие пушкинисты первой половины ХХ века звучит трюизмом). Среди участников семинария (и, шире, среди студентов-филологов той поры) умение писать стихи считалось обязательным; об этом говорит, в частности, Оксман (в архиве которого сохранились некоторые стихи нашего героя) в воспоминаниях о Тынянове.
      (Историко-литературные труды Тамамшева, относящиеся преимущественно к 1910-м годам, немногочисленны, но, кажется, небезынтересны – по крайней мере, их регулярно цитируют до сих пор. В 1913 году (14 февраля) он читает реферат «Опыт анализа осенних мотивов в творчестве Пушкина» (опубликован в сборнике «Пушкинист» в 1916-м); двумя годами позже (9 апреля 1915) он делает доклад «Неизданные письма В. Одоевского к В. Теплякову» (напечатаны в сборнике «Пушкин и его современники» и отдельным оттиском в 1918 году); в 1916-м в журнале «Русский библиофил» публикует с комментариями письма Р. С. Эдлинг к В. Г. Теплякову; кроме того входит (вместе с Тыняновым, Бонди и Бернштейном) в комиссию, собранную в 1920 году для обсуждения некоторых частностей подготовки Словаря языка Пушкина. Из соображений перфекционизма упомяну, что он исполнял обязанности секретаря на заседании семинария 28 марта 1913 года, где А. Попов читал доклад «Пушкин и французская юмористическая поэзия XVIII века»).
      Вернемся назад. Поступив в университет, он не перестает бывать у Кузмина, а тот знай отмечает: «пришел Тамамшев, читал стихи» (17 сентября 1907), и даже: «приплелся Тамамшев» (23 сентября), «приплелся Тамамшев» (2 ноября), «приплелся Тамамшев» (23 ноября) – кажется, эти посещения начинают его утомлять (догадался биограф). С другой стороны, именно к Тамамшевым (среди прочих близких друзей) Кузмин обратится за помощью в январе 1909 года, когда у него сойдутся денежные и прочие неприятности («попрошусь переехать до 19 <…> к Ме<й>ерхольду, Тамамшевым, Ремизовым <…> а то в комнате у чужих теперь я прямо повешусь» (письмо Нувелю)). В 1907 году этот же источник фиксирует появление среди знакомых Тамамшева новых лиц – Федора Сологуба и его жены.
      С ними, кажется, брат и сестры Тамамшевы сошлись ближе, чем с другими петербургскими писателями, что удивительно – нелюдимый и обидчивый Ф. К. отнюдь не был создан для прекрасной дружбы. Несмотря на это, в 1913-м, например, году Тамамшев (вместе с Е. Лундбергом) – свидетели при оформлении завещания Сологуба, а еще спустя некоторое время наш герой (вместе с А. Н. Никольским, А. Н. Невским и И. Н. Петровым) исполнял роль свидетеля при запоздалом таинстве венчания Сологуба и Чеботаревской. В 1918 году Софья Тамамшева была оставлена присматривать за сологубовской квартирой – и срочно вызывала их телеграммой: угрожало выселение. Кстати сказать, Чеботаревская включила несколько стихов Тамамшева в составлявшиеся ей альманахи (чем выгодно отличилась от его собственных сестер) – еще до выхода его первой книги; впрочем, в журнале «Заветы» он к этому времени уже печатался.
      (Давайте уж закончим сологубовский сюжет: а) В 1917 году Софья писала Сологубу из Тифлиса: «А мне кажется, вернее, я глубоко убеждена в том, что если, не смотря на все, я до сих пор не умерла, то этому я обязана исключительно Вам и нескольким Вам подобным. С тех пор, как я впервые прочла в «Северном вестнике» Ваши «Тяжелые сны», всегда, когда мне особенно тяжело, я как-то невольно переношусь в Ваш мечтательный рай и сразу становится как-то хорошо и снова как будто хочется жить» б) Неизвестной мне Варваре Николаевне Тамамшевой адресованы два тифлисских стихотворения Сологуба; в) Наш Тамамшев в 1924 году прислал Сологубу стихотворное поздравление с 40-летием литературной деятельности; г.) Не обходилось и без ложки дегтя: 2 июля 1914 Ан. Чеботаревская писала сестре: «15-го были уже в «Тойле» <…> Живут: неизбежные Тамамшевы»).
      В 1914 – 1916 годах Тамамшев принимает участие в литературном кружке «Трирема» (вместе с Адамовичем, Георгием Ивановым, Рюриком Ивневым и некоторыми другими авторами; в 1916 году был выпущен альманах «Вечер «Триремы»», куда вошли и стихи Т.).
      В 1918 году выходит первая его книга стихов - «Из пламя и света» (название – цитата из Лермонтова), а годом позже – вторая – «Грозовый день». С этого момента сведения о нем становятся еще более обрывочными. В июне 1920 г. он работает в Петрограде с пушкинскими материалами (и в эти же дни получает приглашение вступить в Союз поэтов), но в октябре 1922 года, когда выходит сборник памяти Венгерова, он уже поименован среди отсутствующих учеников покойного. Уехал он, по всей вероятности, в Тифлис: 21 октября 1923 года Чуковский записывает в дневнике: «В этот понедельник сдуру пошел к Сологубу. Старик болен, простужен, лежал злой. У него было молодой поэт только что из Тифлиса, Тамамшев – а потом Юрий Верховской <…> <Сологуб> придрался к одной строчке стихотворений Тамамшева, где сказано стройноногая, и долго пилил поэта: «Можно сказать о стане, о туловище стройный, а о руке или ноге этого сказать нельзя». Верховской напомнил ему Пушкина, напрасно! Он по-учительски, тягуче, уныло канителил, что нельзя ноги называть стройными: стройно то, что статично – а ноги можно назвать быстрыми, легкими, но не стройными…». В 1924 – 26 годах имя Тамамшева значится в списке лиц, изъявивших готовность участвовать в «историко-литературном временнике» «Атеней» (текстов его там так и не появилось); в эти же годы он фигурирует в ленинградской адресной книге («Писат<ель>. Басков пер, 13»), но, начиная с 1927 года его нет и там. Последний известный мне (и то довольно смутный) след выглядит так: Победа труда. Учебник по литературе для IV группы начальной школы. Сост. Савицкая Л. Н., Тамамшев А. А,, Трубачева А. В. Тифлис. 1933. Способов раскрыть инициалы я не придумал: карточка РНБ дефектная, карточка РГБ отсутствует (книжку пришлось выискивать через генеральный каталог); в книжной летописи с августа (она подписана в печать в августе) по декабрь ее тоже нет. Зато в содержании (это хрестоматия) есть стихотворения Брюсова (что еще туда-сюда) и Сологуба (что для 1933 года небанально) – может быть это все-таки он?
      В комментариях конца ХХ века он сначала фигурировал с одной только датой рождения, потом (хронологически - на уровне блоковского «Литературного наследства») обзавелся датой смерти под вопросом, а в книгах XXI века знак вопроса как-то отпал. Никаких свидетельств, под влиянием которых развивалась эта уверенность комментаторов, я не знаю.

Обложка первой книги



Инскрипт Е. П. Ционглинской




     Приходит ночь знакомых мук.
     Пусть сердце ропщет тише, тише...
     Часов далеких слышен стук,
     Да тайный шорох близкой мыши.

     Неверный свет в углах дрожит,
     Колебля лапы темных пятен,
     И кто-то, дальный, говорит,
     И дальный голос сердцу внятен.

     И сердце словно блудный сын,
     Гонимый волей злого рока.
     И я - один, один, один...
     А мысли ранят так жестоко.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments