lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека-33

     Дописав предыдущую «летейскую» (про «Ларь» и восемь человек) я решил, что могу разок отступить от заявленного принципа последовательности и вытащить из колоды джокера. Дело в том, что за недостатком места на каждой полке поверх книг, стоящих как положено, у меня еще некоторое количество лежит горизонтально; в шкафах с поэзией совсем немного: книжки хрупкие. Так вот, поверх ныне описываемой полки лежит примерно шесть брошюрок, и я задумал выбрать среди них ту, о которой писать проще. Таких оказалось две: Надежда Бромлей и Филипп Вермель; про обоих авторов можно, в принципе, вообще излагать по памяти. Жизнь решила за меня сама: я потянулся к другой полке, чтобы достать оба своих экземпляра «Распевочного единства» Божидара: один малознакомый коллекционер предложил мне выменять один из них на что-нибудь. В таких случаях всегда жалко оба (это – сердцу; мозг при этом долдонит, что все это вообще глупости) – я положил две одинаковые книжки на стол, чтобы выбрать, какая поплоше и взять ее с собой. Один экземпляр был с чуть облезлым корешком; машинально я открыл его (желая там увидеть – что? издание посмертное); на титульном листе обнаружилась владельческая надпись: Филипп Вермель. Июнь 1916 г. «Понятно, Филипп Матвеевич, вы - первый», - подумал я про себя. И мысленно взялся за перо:

     Жизнь Филиппа Матвеевича Вермеля (1898 – 1938) – совсем небогата внешними событиями. Он родился и прожил всю свою жизнь в Москве (за исключением каникулярных поездок - Нижний Новгород и Крым - и года, проведенного в Белоруссии), работая на окололитературных должностях: редактором, библиотекарем, переводчиком. Его литературное наследство, состоящее из стиховедческих работ, переводов и оригинальных стихов, очень невелико и легко помещается в компактный томик. Между тем, судьба его показательна, а роль для литературы – существенна. Давайте посмотрим поподробнее.
     (В скобках – немного непроясненной генеалогии. Его сын вспоминает их квартиру на Сретенском бульваре и соседа – профессора Д. П. Сырейщикова, который, кстати, характеризовал Ф.М. как «изящного человека» - очень точно, в т.ч. и применительно к литературе. Это может быть только дом по адресу: Сретенский б-р, д. 6/1, угол с Фроловским – ныне Фроловым - переулком. Согласно адресной книге, там жили два человека с фамилией Вермель: Алиса Максимовна (жена врача) и Самуил Борисович (врач). Матвеев Вермелей в тех же адресных книгах двое: врач Матвей Борисович (живет – или принимает? - на Лубянке) и купец Матвей Самойлович (живет – или торгует («галантерейные товары, белье»)? – в Армянском переулке). Про Филиппа подобных сведений нет, а брат его, о котором речь ниже, воспринимается сообществом как человек при больших деньгах: «поэт-делец из коммерческих московских кругов», «типичный эстетствующий буржуа» и пр.; более того, ненадежный мемуарист вспоминает об ограблении магазина родителей Вермеля в 1916 году: указывает ли это на купца в большей степени, чем врача? Вопрос без ответа. Добавлю, что Филипп Вермель живет в этой же квартире, хоть и «уплотненной», как минимум до начала 1930-х годов).
     Сохранились листки из его детского дневника, относящиеся к 1913 году: «Уже более двух недель я свободен от занятий в гимназии. С печалью замечаю, как становлюсь все старше и старше. Помню, еще в первом классе гимназии не было большей радости, как отпуск на каникулы. А теперь? Какое-то холодное равнодушие ко всему». Характерно для этого возраста, конечно (автору четырнадцать лет), но все же. Из этой и хронологически близких записей легко восстанавливается круг его художественных предпочтений: «был недавно на лекции Бальмонта», был на лекции Сологуба, «в стихах Ал. Блока – реализм переживаний и настроений» и т.п. Об этом же: «Как хорошо в уютном кабинете / Взяв с полки Блока, Брюсова иль «Сети» / Любимого поэта Кузмина, / Забыть, что ночь ненастна и темна» (чуть позже). В гимназии у него есть товарищ - Григорий Винокур, будущий филолог. (Здесь, кстати, есть легкая непонятность: жена Вермеля в его биографии говорит, что он окончил гимназию Флерова в Мерзляковском переулке, между тем как Винокур в автобиографии упоминает гимназию Страхова – на Садово-Спасской, добавлю я для точности. При этом их однокашничество (пардон), несмотря на двухлетнюю разницу в возрасте, никем не оспаривается. Как так может быть?)
     В 1915 году он еще учится в гимназии, а судьба уже подбрасывает ему отличную возможность для поэтического дебюта – его старший брат, Самуил Матвеевич, собирает и издает настоящий футуристический альманах «Весеннее конрагентство муз». В результате, среди стихов Хлебникова, Пастернака, Маяковского и Бурлюка напечатан и брат издателя, укрывшийся за псевдонимом Д. Варравин – чтобы избежать упреков в семейственности, полагаю. Жаль, что он позже этих стихов стыдился (как сообщает его жена), а то б я их с удовольствием перепечатал – поверьте на слово, они не хуже других, напечатанных здесь же. Смелые такие.
     (Два слова о брате, о котором надеюсь написать при случае и отдельную заметку. Брат отличный: поэт, прививавший (без успеха) ветвь японских танка к древу русской поэзии, автор моностиха, вызвавшего, как всегда бывает с моностихами, бурю ярости; меценат, издатель, режиссер, актер у Мейерхольда и Вахтангова (его Пьеро в «Покрывале Пьеретты» - среди двух самых сильных в жизни театральных впечатлений Нины Берберовой) и пр. и пр.)
     В конце марта-начале апреля 1916-го года выходит сборник «Московские мастера», также изданный Самуилом Матвеевичем. Впрочем, выходит – сильно сказано: существенная часть тиража так и не была выкуплена из типографии. Там, помимо прочего, напечатано стихотворение самого С.М., посвященное младшему брату; сам же Филипп представлен в нем не только тремя художественными текстами, но и двумя заметками – рецензией на «Леторей» Асеева и Петникова и заметкой «О стихе В. Хлебникова». Заметка эта – практически научная статья, посвященная Х. с точки зрения стиховедения. В тех же «Мастерах» состоялся и печатный дебют Винокура – рецензия на книгу Боброва «Новое о стихосложении Пушкина». Обе этих публикации неслучайны – не с родственно-дружеской точки зрения, естественно, а потому, что оба они – и Филипп Вермель и Винокур – с начала 1916 года начинают заниматься теорией русского стиха (след этих же занятий – экземпляр «Распевочного единства», с которого я начал правдивое повествование).
     Альманах постигла неудача – либо финансовая (я опять напомню про «ограбление магазина родителей Вермеля»), либо маркетинговая: не продавался. С этим связан широко растиражированный эпизод с невыплатой Самуилом Вермелем Хлебникову обещанного гонорара; его очень любил рассказывать Сергей Спасский, к мемуарам которого я и адресую желающих за подробностями. Обманутый вкладчик отомстил по-хлебниковски: «дал объявление в газ<ету>, что пропала собачка, ластится, клич<ка> Вермель, достав<ившему> 5 рублей вознаграждения» (письмо Малевича Крученыху 24 марта; почти полное повторение истории с «беспамятной собакой» у Брокгауза и Эфрона, да? Помнил это Хлебников или великие умы думают одинаково?). В бумагах Хлебникова (я уж закончу этот сюжет) найден листок с подбором анаграмм к фамилии обидчика: «вер-мель, мель вер», а Спасский припоминает и рассуждения об этом: мель для веры, вера, севшая на мель и т.п. Очень неприятно.
     Летом того же года намечается коалиция, создавшая для нашего героя первое рабочее место в его жизни (тем временем он поступает на историко-филологический факультет университета, но это не так важно). Самуил Вермель договаривается с Бобровым об альянсе между, условно говоря, «Московскими мастерами» и издательством «Центрифуга». У будущих компаньонов явно разное видение коалиции: Самуил, судя по всему, предполагает давать деньги на издание и – хотя бы отчасти – определять его литературное направление. О том, что ждет от этого союза «Центрифуга», мы узнаем из уморительного письма Асеева Боброву:
     «Я очень рад истории с Вермелем – признаться, я не ожидал такого оборота. Приятно, что Вермель понял выгодность блока футуристического, а понял он это благодаря провалу своих Мастеров – раз и благодаря воспарению Ц.ф.ги -два. Что нам делать? Можем мы существовать без Вермеля? С грехом пополам можем, а через некоторое время совсем хорошо будет: вывод – «во что бы то ни стало» для нас не существует: мы можем ставить условия. Выгодно ли для нас предложение Вермеля? Да, если мы будем иметь полную свободу действий. Идеал был бы: оставить Вермелю все хозяйственные заботы и платежи, а всю работу над текстом и картинками взять себе; да он на это не согласится, поэтому нам важно оставить за собой преобладание и оттеснить его в наиболее темную щель».
     (Обратите внимание: так заканчивались все, даже самые успешные, русские журналы начала ХХ века: главной задачей редактора было оттеснить издателя – как правило, не лишенного собственных литературных амбиций – Линденбаума, Полякова, Рябушинского – «в наиболее темную щель»).
     Но для нас сейчас важнее всего, что в связи с этим альянсом восемнадцатилетний Филипп Вермель становится секретарем издательства «Центрифуга». С появлением финансовой подпитки со стороны Самуила, деятельность «Центрифуги» активизировалась: с лета 1916 по февраль 1917, когда коалиция была расторгнута, там вышло как минимум пять книг. Осенью 1916 года, когда Бобров уезжает лечиться в Железноводск, вся деятельность издательства остается в руках братьев Вермелей. В частности, 2 октября Филипп писал Боброву: «Насколько я знаю, Ваши книжки набираются, однако корректур я еще не исправлял и не видал. Что же касается Асеева <«Оксана». М. 1916>, то он был весь лично мною прокорректирован и вновь отдан в «Автомобилист» <типография>. Книга Пастернака названия еще не имеет – возможно, что будет называться «Раскованный голос» (между прочем, необыкновенные и удивительные стихи – гениальные)».
     С момента расставания с «Центрифугой» начинается период жизни Ф.М., о котором у нас немного сведений: известно, что он проводит некоторое время в Крыму, потом оказывается в Минске, где живет около года в доме родителей своей невесты, Фаины Исааковны. (У меня мало сведений о ней. В некоторых документах она фигурирует как Фаина Вермель-Пассек; ее мать – Мария Борисовна Таубкина; окольные упоминания об их семье см. здесь и здесь). Не позже начала 1919 года он возвращается в Москву; по крайней мере, в мае 1919 года его имя значится среди присутствующих на докладе Р. О. Якобсона «О поэтическом языке произведений Хлебникова» в Московском Лингвистическом кружке.
     История МЛК на настоящий момент описана с исключительной тщательностью, поэтому я могу просто констатировать, что Вермель регулярно присутствует на заседаниях в мае – июле 1919 года и иногда выступает в прениях, но докладов не делает. Кстати, раз уж мы заговорили о лингвистике – даже недолгие занятия наукой находят явное отражение в стихах; среди написанного в Минске есть строки: «Это твердое произношение «ч», / Ласковое – «паничок» и «барышничка»» и т.п.
     С 1921 года Вермель регулярно печатает рецензии в рижской газете «Новый путь» - явно по протекции Винокура, который, живя в Прибалтике (сначала в Эстонии, а потом в Латвии), с ней сотрудничает. А еще в начале 1920-х годов он, сам об этом не зная, совершает роковой шаг: устраивается работать в библиотеку Центрального Управления Военных сообщений, а позже переходит в библиотеку Реввоенсовета; до 1925 года его начальником (хоть и непрямым) был Троцкий.
     В 1923 году в московском издательстве «Дельфин» выходит единственная книга стихов Вермеля под названием «Ковш». Слабеющий Брюсов успел ее обругать в «Печати и революции»: «как граммофон безразлично записывает все звуки, что раздаются близ него, так Ф. Вермель в своих стихах безразлично отражает все, что ему попадается под глаза. Его книга – ряд картинок, не проникнутых никакой мыслью и потому никому не нужных».
     В первой половине 1920-х годов Вермель был связан еще с одним, ныне широко известным, хотя и нереализованным, издательским проектом. Речь идет об изготовленном в одном экземпляре (позже – еще в нескольких) альманахе «Мнемозина», где были помещены шесть его стихотворений. В идеологическом смысле это означало сотрудничество с литературной группой «Мнемозина» (Б. Горнунг, Н. Бернер, Б. Лившиц, А. Ромм и др.) – демонстративно анти-футуристической, что на фоне текущего литературного процесса смотрелось негромким, но очевидным вызовом. Личный вермелевский отказ от футуризма зафиксирован в выпущенном им совместно с Винокуром маленьком альманахе «Чет и нечет» 1925 года. «Замуровав будущее, футуризм поставил неодолимую преграду между настоящим и прошлым. Замкнулись источники мировой поэзии. Темные стихии слова прорвались наружу и вышли из берегов. Пробивая себе дорогу к настоящему искусству, мы вынуждены были выбирать между культурой и тем, что ей в некотором смысле противопоставляется», - это из предисловия. И то же, но в стихах: «Я мечтаний детских не нарушу, / - Им ли я могу быть враг, / Если юноше бубнил мне в душу / Дикий и упрямый Пастернак. // Если, перелистывая книги, / Меж обрывков и небрежных строк, / Слышу тихий / Хлебниковский шепоток. <…> Темное тяжелое наследство / Разве не вобрала кровь моя? / О, мое мучительное детство, / Вырвусь ли?... Преодолею ль я?...» («Футуристы»).
     Это было, кажется, последнее появление его в печати с оригинальными стихами. После 1927 года он уходит из библиотеки Реввоенсовета, некоторое время работает библиотекарем в Главконцесскоме, а после устраивается редактором в англо-американский сектор ТАСС (кстати, в ТАСС с 1922 по 1930 работает Винокур, я уж молчу, что там же в это время трудится Рыкова из предыдущей истории). При этом он не оставляет лингвистических и литературных работ: участвует в работе над англо-русским словарем; составляет библиографию Мицкевича в русских переводах. По договору с «Academia» он готовит большой том переводов из Мицкевича, который так и не вышел в свет (переводы чудом сохранились и недавно опубликованы отдельной книгой).
     5 марта 1938 года его арестовали – или из-за фантомных связей с Троцким в прошлом десятилетии, или из-за соседа, преподавателя персидского языка Гасана Ашури, взятого несколькими днями раньше.
     28 мая он был расстрелян.
     (Ему очень повезло с семьей. Стараниями его жены архив был сбережен; сын в 1997 году выпустил книгу его стихов (переиздана с дополн. в 2000)).


     Лишь с Невского свернешь, охватит сразу
     Такая тишина – прохожих мало,
     Уходит в даль пустынный ряд домов,
     Звучат шаги по тротуарам гулко.
     Я по каналам выхожу к Неве.
     Какой простор, какая даль! Сирены
     Поют, ползет с баржею пароходик,
     Играют волны.
                Скоро уж зима,
     Мороз и снег, и ветхим ледоколам
     От берегов навстречу иностранцам
     Придется выезжать далеко в море.

     Я думаю о жизни моряков,
     О чужеземных городах и странах,
     Туманах, льдах… невольно мне на ум
     Приходит образ смелого норвежца.
     Я с детства помню: «Фрам» меж бурь и льдов
     Гренландии, в мохнатой шапке Нансен…
     Но с этим именем теперь у нас
     Другие связаны картины, чувства
     Мучительные, свежие еще –
     И над Невой, как вихрь, встают виденья
     Полей, сожженных засухой, людей,
     Покинувших дома и вдаль бредущих
     В отчаяньи слепом и безнадежном…

==



Титульный лист книги Божидара с владельческой записью Вермеля



Она же - крупным планом



Единственный сборник стихов



Титульный лист альманаха. Мой экземпляр - в глухом полукартоне, подразумевающем наличие суперобложки, но я никогда не видел другого экземпляра и не знаю, была ли она

UPD: Уже расставляя по местам книжки, увидел, что забыл включить еще одно упоминание о Вермеле. В декабре 1924 года Волошин пишет П. Зайцеву: «Мне бы очень хотелось узнать из Ваших посетителей молодого Вермеля, который мне написал тогда прекрасное письмо на которое мне тогдашняя моя разодранность не позволила ответить»
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments