lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека-32

     Сегодня «летейская» будет большая и коллективная, на восемь человек – от этого стихов будет много, а биографий – мало. Последнее обстоятельство продиктовано не только соображениями формата, но и в достаточной степени вынуждено: о большей части наших нынешних героев мы не знаем почти ничего. Итак:
     Альманах «Ларь» (Л. «Academia». 1927; о том, что название отсылает к «Кипарисовому ларцу» Анненского даже неловко и говорить) составили стихи восемнадцати поэтов: В. Алексеев, П. Азбелев, Н. Белявский, Н. Бутова, К. Вагинов, Н. Дмитриев, В. Кровицкая, П. Лукницкий, В. Мануйлов, Л. Подольский, Л. Попова, В. Ричиотти, Вс. Рождественский, Н. Рыкова, В. Смиренский, Н. Тихонов, М. Фроман, Н. Чуковский.
     Существенная их часть совсем не нуждается в моих заботах: современному читателю глупо представлять Вагинова, Лукницкого, Мануйлова (филолога, что в этом контексте несущественно), Рождественского, Тихонова и Чуковского.
     У Поповой, Ричиотти, Смиренского и Фромана выходили до войны отдельные книги, так что у нас, надеюсь, будет случай поговорить о них подробнее (особенно скоро про Ричиотти и Смиренского – их сборники не только есть в моей библиотеке, но и стоят на близкой полке).
     Остаются восемь человек. Для большинства из них публикация в «Ларе» - или дебютная, или одна из первых. Никто из них не стал профессиональным писателем (кроме, может быть, Рыковой). Исторический контекст и психологическую атмосферу, в которой собирался альманах нам, к счастью, вообразить сейчас непросто; Лукницкий годом позже записывает в дневнике, повстречав четверых соучастников по «Ларю»: «Тени, а не люди, воняют трупами. Тоска. Что-то замогильное и унылое в этом сборище». Как видно из нижеследующих биографических справок, его поэтический пессимизм оказался, как часто бывает, провидческим.



Алексеев Владимир Сергеевич (1903 – 1942) – известен чуть лучше прочих в силу трех обстоятельств: он – сын крупного русского философа С. А. Алексеева (Аскольдова), гимназический соученик А. Введенского и Л. Липавского (что поместило его в круг неплохо изученных пред-обериутов) и – третье – его архив был передан в Пушкинский дом и описан в «Ежегоднике на 1997 год». В 1920 году он поступил в Петербургский университет, был призван в армию, откуда демобилизовался по болезни; в 1924 году вступил во Всероссийский союз поэтов, был связан с группой «Неоклассиков», знаком с Сологубом; напечатал несколько текстов в альманахах «Собрание стихотворений» (1926) и «Костер» (1927). Работал в системе Наробраза, позже – в Московско-Нарвском Доме культуры («лекционную работу» упоминает отец в письме к нему в 1941 году). Дважды был арестован (во второй половине 1920-х и в 1930-м), но оба раза чудом был освобожден (второй раз с формулировкой «связь Алексеева с антисоветской группой литераторов не подтвердилась. Освободить»). Умер в блокадном Ленинграде.

     Так иногда, как сердце в память,
     На полчаса входить в ваш дом,
     Глотая шутки со стихами,
     Как воду свежую со льдом.

     В сплошном дыму роняя фразы,
     По прежнему припоминать
     Под тонкой фабулой рассказа
     В морщинах согнутую мать.

     Так иногда раскрывши двери,
     В другое время легкий взлет,
     И мир чужой, как в чуждый берег,
     Лениво в комнату вползет.

     Здесь все не то. Здесь строят строки
     И жизнь проводят, как впотьмах,
     А за окном кричат сороки
     Над серым снегом на камнях.

     И тяжело, и старомодно
     Здесь не умеют легче жить,
     Как печи в комнате холодной
     До одурения топить.

     Но полным сердцем день измерен,
     А глазом садик и пустырь.
     И тяжело в тугие двери
     Уходит повседневный мир.

Азбелев Павел Петрович (1900 - 1941) – вообще оказался в этой компании случайно. До момента участия в «Ларе» единственный известный мне его литературный след – переписка 1916-1917 года с Борисом Владимировичем Бером – поэтом и переводчиком (уж не родственники ли они? Странный выбор корреспондента, если иметь в виду исключительно литературу – Бер уже сидит у себя в Симбирске и, мягко говоря, далек от текущего литературного процесса). По образованию Азбелев – экономист (что видно и из стихотворения, напечатанного ниже); в ленинградской адресной книге на 1924 год он числится «научным сотрудником», в 1927 – аналогично, а вот в 1929 он уже безработный. Позже он работал в ЦНИГРИ (геолого-разведочный); в 1935 году был арестован и приговорен к «минус двенадцать», т.е. лишен права проживания в 12-ти крупнейших городах. С этого момента судьба его мне неизвестна. (NB в материалах "Мемориала", коим я обязан существенной частью этих сведений, непонятное мне несоответствие в датах – арест датируется 35-м, а приговор 32-м годом)
UPD: Благодаря высокочтимой therese_phil выяснились подробности последнего десятилетия жизни Азбелева и его дата смерти. В 1932 году он был арестован и выслан из Ленинграда в Липецк, в 1935, отбыв трехлетнюю ссылку, переехал с семьей в Кировск (Ленинградской области), где работал экономистом, в июле 1941 был, как политически ненадежный, выслан в Мелекесс (ныне Дмитровград), в августе того же года мобилизован и в ноябре погиб на фронте.

     Средь грузных книг, за мраморной доской
     Чернильницы, сидит бухгалтер старый.
     Рядами цифр текут пред ним товары,
     Мешки с пшеницей, рожью и мукой.

     И все кругом – порядок и покой:
     Колонкою встает наличье тары,
     Как струны прозаической гитары
     Позвякивают счеты под рукой.

     Скрипит перо; темнеет; бьет четыре.
     Пора домой. В натопленной квартире –
     Обед, жена, под вечер – преферанс…

     Так день за днем. О большем он не бредит:
     Неделя в Дебет, воскресенье – в Кредит,
     И жизнь ясна, как чистовой баланс.

Белявский Николай Фотиевич (1902 – после 1940) – тоже не чужд экономической науки, его отец – «счетовод» Фотий Николаевич. На самом деле, к человеку с таким именем (совсем не самым частым, да?) прилагаются две почти непересекающиеся биографические справки. Одна – «литературная» (книжная): учился в Петроградском университете (не окончил), был членом совета Научного общества социологии и теории искусства, секретарем Ленинградской секции поэтов при Всероссийском союзе писателей (вокруг которого, собственно, и организовался альманах), участвовал в «Ассоциации неоклассиков». В 1927 году окончил словесное отделение Высших курсов искусствоведения при Институте истории искусств. Вторая – «политическая» (интернетная) - «Социал-демократ. Член кружка молодежи РСДРП. Студент Петроградского государственного университета. Арестован в 1924 в Петрограде. В мае 1924 приговорен к 3 годам заключения в СЛОН, куда отправлен в июне того же года. В мае 1925 находился в Кемьперпункте. В октябре - декабре 1925 в заключении в Бутырской тюрьме. Дальнейшая судьба неизвестна. Жена - О. У. Сандомирская» (отсюда). На самом деле, это действительно один и тот же человек: просто 2-го декабря 1925 года он был досрочно освобожден с правом свободного проживания по СССР и, таким образом в Бутырской тюрьме он, по всей вероятности, дожидался пересмотра дела. В ноябре 1930 года он был арестован повторно и в 31 году осужден на пять лет концлагеря. С этого момента я ничего о нем не знаю, но «литературные» источники единогласно даруют ему еще минимум десять лет жизни.

           Вокзал

     Сквозь сгустки смеха, сквозь гудки, луна
           Ворвалась в сдавленные своды.
     Эдварда ты ль? – тебя я вновь узнал
           Здесь на ступенях, в плещущем народе.

     Медлительно приподыми
           Слезами обожженные ресницы,
     В измятый шум и папиросный дым
           Вновь море вольное струится.

     Тоскует ночь в смятенье голубом
           Над хатой обездоленного Глана,
     И жестко спорит с говором бурьяна,
           В тоске проснувшийся, прибой.

     Не море. Нет. То плещется вокзал,
           Трамваи закружились вереницей.
     Но ты все та ж, когда приподняла
           Слезами обожженные ресницы.


Бутова Наталья Ивановна (1902 - ?) – тоже принадлежит к кругу обериутских знакомых; более того, ее имя упоминается в записных книжках Хармса (с которым они напечатались вместе в альманахе «Костер»): зафиксировано ее выступление с чтением стихов на вечере 5 декабря 1929 года, а в конце февраля 1926 года ей посвящена загадочная запись: «Бутова – 3 ж.». Надеюсь, никто не подумает об этом плохо. Она была студенткой словесного отделения Высших курсов искусствоведения, где учился и Белявский. С 1925 года – член Ленинградского отделения Союза поэтов. Входила в кружок «Мастерская слова». Современник вспоминал много лет спустя: «В «Мастерской слова» собиралось десятка полтора-два поэтов и любителей поэзии. <…> Здесь же, мне помнится, познакомился я и с милой поэтессой Наташей Бутовой. <…> Наташа Бутова обладала тихим, мелодичным голосом. <…> К сожалению, поэтический голос ее умолк: не знаю, лежат ли еще где-нибудь среди неизданных певучие Наташины строки». Относительно дальнейшей ее судьбы тот же источник сообщает: «Наташа Бутова, хорошо знавшая иностранные языки, долго работала в Институте иностранных языков в Ленинграде». Вероятно, в середине 20-х годов она вышла замуж и сменила фамилию, поскольку имя ее в адресных книгах Ленинграда не встречается.

     Дни осыпаются и падают, как зерна,
     В ладонях теплых вянет виноград,
     И прядь волос свисает непокорно,
     Мне на глаза, перебивая взгляд.

     И вот, неслышно комната уходит,
     Вокруг простор, и белая Нева,
     И сердце снова маятником бродит,
     И снова жгут пахучие слова.

     И вижу, сквозь опущенные веки,
     Огни трамваев, улицу в снегу,
     И память о прошедшем человеке
     На стынущих ладонях берегу.

Дмитриев Николай Петрович (1903 – после 1940) – в 1919-20 гг. учился в 10-й трудовой школе им. Лентовской (вместе с Введенским, Липавским, Алексеевым), занимался в поэтическом кружке Гумилева «Звучащая раковина» (и дебютировал в одноименном альманахе; он же, кстати, и придумал это название), слушал в 1920-21 годах его лекции в Институте живого слова. Активный участник сообщества «Мастерская слова» (в котором занималась Бутова). Н. Вагнер вспоминал: «Браун однажды привел меня в «Мастерскую слова». Я не помню точно, кто числился тогда мэтром этого литературного объединения. Если не ошибаюсь, некий Дмитриев. <…> Я не запомнил его выступлений и литературных установок, но страстным борцом за слово, помнится мне, он был». Ему было уготовано место в программных выступлениях обериутов: Хармс помещает его в список предполагаемых членов «Фланга Левых», потом в реестр «Матерьял к изданию», затем в раздел «Живопись»; зовет его на «читку» по окончании «Комедии города Петербурга». В 1925 году он вступает в Ленинградское отделение Союза поэтов. Публикуется в альманахе «Ушкуйники» и в «Собрании стихотворений» 1926 года. Ничего о его жизни в 30-е годы я не знаю.

     В любовь выходишь, как в дорогу,
     И вдруг утратишь, будто в сне;
     Теперь хочу весьма немного:
     Печаль, да прошлогодний снег.

     Да вот еще: когда усталость
     Измучив, свалит на кровать,
     Душа моя не вспоминала-б
     То, что не надо вспоминать.

Кровицкая Вера Яковлевна (1903 – после 1935) – поскольку она совершенно замечательная поэтесса, о ней вспоминают чаще, чем о других наших сегодняшних героях (в частности, здесь и тут). Она – дочь Якова Филипповича Кровицкого, петербургского типографа, который – жалко не упомянуть – в 1895 напечатал первую русскую антидекадентскую книгу-пародию - «Кровь растерзанного сердца» (после переворота типографию отобрали, но разрешили арендовать; в 1927 году он еще жив и арендует); вероятно, появляющийся в петроградских адресных книгах врач Александр Яковлевич Кровицкий – ее брат. По образованию она юрист, с 1929 года она упоминается в адресных книгах как «член коллегии защитников». (NB – только на этом основании нельзя было бы говорить о ее юридических занятиях; «коллегия защитников» в этот момент – довольно аморфное образование, не обязательно подразумевающее для своих членов – «чеказе» по устойчивой аббревиатуре – адвокатской практики. В начале 30-х коллегии начнут гнобить; в одной из появившихся по заказу разоблачительных книг, автор утверждает: «Если сегодня примут в коллегию пятьдесят, то только двадцать из них захотят быть адвокатами, десять ими станут, ну а тридцать будут заниматься своим делом. Как и раньше. Только с той разницей, что это им будет удобнее для управдома. Прежде он был «лицо неопределенных занятий», а теперь чеказе»). Под данным Лукницкого, в 1920-21 годах она слушала лекции Гумилева. В 1925 году ее принимают в Союз поэтов (опубликованы одобрительные резолюции Вс. Рождественского, Н.Тихонова, А. Крайского и Е.Полонской). В декабре этого же года она упоминается в дневнике Лукницкого среди гостей Фромана, другого участника «Ларя»: «Вечером направился к М. Фроману. Пришел к нему в 9 1/2. У него - нечто вроде вечеринки, собрались: Лавреневы, Спасский с С. Г. (его женой уже дня 4 - 6), Баршев, Эрлих, Вера Кровицкая» (отсюда). В 1926 году она печатается в альманахе «Собрание стихотворений». Литературная судьба ее после «Ларя» неизвестна; последние биографические данные относятся к 1935 году, когда ее имя фиксируется адресной книгой. (NB в обозримом прошлом кто-то в сети разыскивал людей с такой фамилией. Не значит ли это, что остались явные родственники? Особенно любопытно было бы отыскать ненапечатанных стихов, естественно).

                Псков

     Упал на площадь воспаленный вечер,
     Мой голос вздрогнул от славянских слов,
     Последний колокол собрал на вече
     Торговый город Псков.

     Пока на низком небе плащаницей
     Рассеивается заря,
     Святая Русь, чтоб ныла поясница,
     Поклоны бей и поминай царя.

     - В ночи советской, разве ты не слышишь,
     Как льется в чаши монастырский мед,
     И как петух кричит на медной крыше,
     И в темя колокола бьет?

     Да, это ты, без длинного кафтана,
     Заморским гостем, на великий пир
     Зовешь к себе чужие страны
     Рубахой красной разжигая мир.

     И там, в окошке слюдяном и сером,
     Должно быть, видит православный люд,
     Как ранним утром в школу пионеры
     Под барабанный бой идут.

Подольский Лев Исаакович (Ильич) (1901 – после 1943?) – родился в Херсонской губернии, окончил училище в Николаеве, служил в армии; учился на факультете общественных наук в Ленинградском университете (отделение языка и литературы). В одном из немногочисленных упоминаний о нем сообщается, что он в 1927 – 1930 г. «учился на словесном отделении ВКИ» со ссылкой на личное дело; что может означать эта аббревиатура кроме общепринятого «Всесоюзного комитета по делам искусства», я не понимаю. Может быть он служил там, а не учился? Член Союза поэтов с 1923 года. Дебютировал, как и большинство наших сегодняшних героев, в сборнике «Собрание стихотворений» 1926 года. В анкете 1929 года указывает, что в настоящее время работает на государственных курсах по подготовке в ВУЗ'ы и техникума в качестве преподавателя по литературе. Далее следы его теряются, но я очень надеюсь, что именно о нем идет речь в письме П. С. Кузнецова к Н. А. Янко-Триницкой из Кудымкара в 1943 году: «Мне нашелся заместитель – некий лингвист из Ленинграда, эвакуированный. М. б. Вы его знаете: Лев Ильич Подольский. Он закончил перед войной диссертацию о соотношениях главных членов предложения, защитить не успел, но привез с собой блестящий отзыв акад. Державина, к-рому я, правда, не особенно доверяю».

     Когда над зыбью непокорной
     Заря камыш приподняла, -
     Любовь твоя, как в землю зерна
     По черной борозде легла.

     И лишь подумал: или снова
     Мне говорить и петь дано,
     В тот самый миг упало слово
     Звенящим камешком на дно;

     Когда же ты, склоняясь ближе,
     Коснулась моего плеча,
     Увидел я над рябью рыжей,
     Как бились ласточки, крича.

Рыкова Надежда Януарьевна (1901 – 1996) – самая известная и даже знаменитая из этой компании; биография ее сравнительно общедоступна, поэтому приведу вынужденно краткий очерк. Родилась в Симферополе в семье строительного подрядчика, в 1919 году окончила женскую гимназию в Симферополе и поступила на историко-филологический факультет тамошнего филиала Киевского университета. В 1923 году переехала в Петроград, познакомилась с Рождественским и Лукницким (вместе с последним ее собирались «вычистить» из Университета, но обошлось), а потом, при его посредстве – с Ахматовой. Была знакома с Волошиным, оставила воспоминания о нем. В коктебельском доме летом 1924 года по вопросам культуры поскандалила с Брюсовым; злые языки утверждали, что вызванный этой перепалкой шок способствовал болезни Брюсова, сведшей его в могилу; жаль, коли так. В 1930-е годы работала в ТАСС; в 1943 году из-за глупой шутки с фаллической морковкой и официальной фотохроникой была арестована и осуждена («осмеяние советских орденов») на пять лет, провела их, борясь с малярийными комарами в Карлагере (Караганда). В 20-е годы переводила А. Франса и Ж. Ромена, позже много писала о Прусте, Мольере, Ромене Роллане; после освобождения переводила Гюго, Корнеля, Мериме. В 1939 году напечатала книгу «Современная французская литература»; в 1993 году вышел ее единственный прижизненный сборник стихов.

     Рыба серебряная тяжела,
     Рваться хотели соленые сети.
     Все осуждая на этой планете,
     Щебень ворчал. И дышала скала.

     Смотришь? Мечтаешь на пажити волн –
     (Знаем ли воображенью границу?) –
     Выискать мертвую райскую птицу
     И догнивающий пальмовый ствол?

     Брось! Выползают из мокрой норы
     Крабики, крабища. Барки разгрузкой
     Заняты. Смертью подернуты узкой,
     Тусклой, глаза у замученных рыб.

     Море. Но горем его не зови.
     Ясно, - не счастье оно, не усталость.
     Только и в нас это море осталось
     Горько-соленым, как песня любви.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments