Летейская библиотека-28
     В декабре 1927 года на севере Индии, недалеко от места слияния Ганга и Ямуны, пограничники поймали шпиона. По сообщению корреспондента главной местной газеты «Allahabad news», это был «угрюмый широкоплечий детина, славяно-монгольского типа, с низким лбом, грязно-русой бородой и огромными кистями рук. <…> Это был любопытный экземпляр человека – этот шпион. Он мог служить прекрасным образцом коварства, с которым московские правители, верные политике натравливания туземцев на англичан, посылают к нам своих комиссаров. <…> Русский был захвачен в одном из горных поселков, куда он доставлял транспорт оружия, предназначавшегося для нападения на караван канджутского резидента г-на Дьюренти, следующий в Пешавер. Привезенный в Бальтит, он пытался взбунтовать сипаев канджутского хана и, отправленный внутрь страны, исчез с дороги при весьма таинственных обстоятельствах, о которых еще не время сообщать в печати». При всей выразительности этого словесного портрета, автор (очевидно, англичанин, погибающий со скуки на краю ойкумены) умолчал об одном интересном обстоятельстве – этот таинственный пленник был никто иной, как замечательный русский поэт Борис Матвеевич Лапин (1905 – 1941). Кой черт занес его на самый конец географии? Сейчас поймем.

     Он родился слишком поздно для того, чтобы в полной мере насладиться литературной вольницей 1918 – 1922 года и оттого ему пришлось стать вундеркиндом. Его отец, Матвей Осипович, был врачом; мать еще до революции уехала в Париж и там вторично вышла замуж; позже, уже в 1930-е годы Б. М. любил заявлять во всеуслышанье что-то вроде «хотел бы я поехать к мамочке в Париж!» - и наблюдал, как у собеседника стекленеют глаза и вытягивается лицо. В 1920-м году отец, прикомандированный к полевому госпиталю армии Тухачевского, взял сына с собой в тамбовскую губернию: «Отец перевязывал раненых, я сидел в вагоне, где мы помещались, и читал книжки». Способностей был, похоже, необычайных; лет десять спустя Адалис (которая говорила про него «Это тот Пушкин, которого мы все ждали») в шутку поинтересовалась, сколько языков он знает: Лапин стал загибать пальцы: английский, французский, немецкий, фарси, таджикский, монгольский, чукотский, польский, болгарский, урду. Еще немного учил китайский, но в нем был нетверд. В 1921 году, шестнадцати лет отроду, он поступает в брюсовский литературный институт и оказывается в центре московской художественной жизни. Этому возрасту приличествует переборчивость: Лапин ищет, к какому обществу примкнуть. Его приятель и соавтор Габрилович вспоминал: «В те годы нам с Лапиным очень хотелось попасть в имажинисты. Мы несколько раз приносили им наши стихи. Имажинисты хвалили нас. Они говорили, что мы их ученики, но в группу не принимали» (имажинисты казались им стариками, похоже). Ненадолго Лапин становится участником мало чем себя зарекомендовавшей группы «Молодая Центрифуга»; собственно, благожелательность к Боброву, идеологу взрослой «Центрифуги», он сохранит и впредь: «В год, когда глагол символа / был еще строптив и строг / тешил ухо Идитола / драгоценный Руконог» - это ему стихотворный привет. Уже через несколько месяцев Лапин – один из участников группы «Экспрессионисты» и соавтор одноименного сборника. В январе 1922-го он замечен на собрании группы «Литературный особняк», нам уже небезызвестной. В этом же месяце он – оцените темп роста популярности – выступает на многолюдной «Чистке современной поэзии» вместе с Маяковским. Летом того же года выходит их с Габриловичем общий сборник «Молниянин» под маркой эфемерного издательства «Московский Парнас»; к осени, разочаровавшись, похоже, в роли адепта чужих течений, семнадцатилетний Лапин создает свое; пригождается придуманный ранее бренд: отныне он – глава «Московского Парнаса», ни больше, ни меньше. В вышедшей у него в следующем году «1922-й книге стихов» помещено нигилистическое предисловие, датированное октябрем 1922-го года: «Жизнь в поэзии, завещанная нам Отцами Мира через Жуковского и Новалиса выродилась в фокусничество и актерство. Трудноплюйство достигло высокой степени экспрессии» и т.п. Книжка получилась, надо сказать, отличная и недоброе ворчание Брюсова («не звучит природный голос автора» и пр.; нет ханжей хуже, чем бывшие декаденты) вряд ли испортило автору настроение. Ему просто, кажется, это все сделалось вдруг неинтересным.
     На самом деле у Б. М. совершенно гумилевский темперамент и страсть по любому поводу ломать себя через колено. Вот он идет провожать своего друга Габриловича на вокзал: тот уезжает в Крым. К ним подходит человек и предлагает приобрести лишний билетик в Симферополь. Рука судьбы: Лапин покупает билет, наскоро предупреждает отца и уезжает – без денег, без знакомых, без планов – просто путешествовать. Поездка длится восемь месяцев; на исходе 1923 года он оказывается в Средней Азии. Новое время – новые песни: «Я приехал в Самарканд / В розовом начале дня / Я пришел в редакцию «Азиатского огня» / И редактор В. Степанов / Взял наборщиком меня». По-моему издевается, да? Т.е. ему, который шпарил по памяти Тика и Брентано целыми кусками, это представлялось рабочей поэзией. (Не могу не процитировать другой мой любимый кусок песни синего воротничка: «В. Г. Петров, молодцеватый, лысый / был старший инженер в Котлонадзоре. / Я подвизался в этой же конторе / и состоял при В. Петрове крысой» (это Бродский).
     И. Ф. Кунин в замечательных воспоминаниях о Лапине говорит страшно важную вещь: «одна черта действительно сближала его с Пушкиным — это протеизм». Представьте себе довольно-таки книжного московского жителя более чем мирной внешности: «Передо мной стоял невысокий худенький юноша с изящной и хрупкой внешностью типичного горожанина, сутулый, словно от неумеренного сгибания над письменным столом, неразговорчивый, порывистый. Речь его была сдержанна и как-то рассчитано банальна. Толстые стекла отстраняюще холодно мерцали под высоким, чистым лбом. Красивый нежный рот улыбался редко, с напряженной вежливостью». А теперь смотрим его послужной список 20-х годов: нивелировщик в Каракумской геоботанической экспедиции Академии наук, переписчик Центрального статистического управления на Памире, промысловик Всекохотсоюза в Средне-Колымске и т.д. Причем это все серьезно, не журналистские задания – он действительно нанимается на рабочую должность и честно ее исполняет, а что попутно чего-то чиркает в блокноте, так это к делу не относится. То есть это совсем редкая стратегия поведения честного человека в первые годы большевистского владычества – «по причинам внутреннего характера мне надо в путешествие», - говорит он. «Я не пущу тебя никуда», - говорит советская власть. – «Хорошо, я буду сезонным рабочим и буду писать, а ты не сможешь меня тронуть», - отвечает он и с ним ничего невозможно сделать (оцените опять перекличку с биографией Бродского). Из каждого путешествия он привозит по книжке: «Повесть о стране Памир» (1929; это тогда его приняли за шпиона; потом он, впрочем, утверждал, что весь эпизод выдумал, но не факт, что не лукавил при этом – в 30-е годы это уже был верный путь в разоблаченные агенты Британии); «Тихоокеанский дневник» (1930); «Журналист на границе» (1930) и т.д., попутно печатается в диком количестве самой экзотической периодики: «Бакинский рабочий», «Красная Бухара» и мн. др., я уж молчу про «Правду» и «Вокруг света». На идеологию он, по крайней мере в 20-е годы, чихать хотел – это просто крепко сработанные путевые очерки с самыми минимальными похвалами техническому прогрессу. Стихи он, кстати, продолжал писать, но уже не печатал, а порой и топил их по случайности в реке, не жалея: уцелело название сборника «Гимны против века». Поэтическая выучка тоже никуда не девается: в «Тихоокеанском дневнике» добычливый абориген поет, например, такую песню:

     Хау, хау, песец!
     Белый песец – не красный!
     Попал в капкан,
     Ыхаа! Жрал оленину!
     Дурак, совсем дурак!
     Это была приманка!

     По Памиру он передвигался, вооруженный следующим документом собственного, кажется, изготовления: «Предъявитель сего удостоверения действительно является товарищем Бури, сыном Мустафа-Куля, туземцем Аджаристанского вилайета, который явился в 1927 году 11-го мая по приказу Советского государства для производства всеобщей переписи и в течение девяти дней нанес на бумагу все население Язгуломской общины, а теперь возвращается своим путем, для чего товарищу Бури, сыну Мустафа-Куля, и выдано настоящее удостоверение».

     Странно, что при этой явственной самодостаточности он тяготел к соавторству. В 1923году он в доме сестер Мирских познакомился с востоковедом Захаром Хацревиным, который с начала 30-х годов стал его постоянным спутником в путешествиях. «Всюду, где появлялся маленький Лапин, улыбаясь с нежной рассеянностью и заносчиво поводя упрямым подбородком, рядом с ним шагал, раскачиваясь на длинных ногах, рослый Хацревин, в изящной пиджачной паре, со своей счастливой, немного беспечной улыбкой и чуть раскосыми, беспощадно наблюдательными глазами. Тенорок Лапина и баритон Хацревина сливались не в дуэт, а в унисон» (отсюда). Вместе ими были написаны книги «Сталинабадский архив» (1932), «Дальневосточные рассказы» (1935) и др.
     В 1933 году Лапин женился на Ирине Эренбург, незадолго до этого вернувшейся из Парижа. Его прославленный тесть через много лет вспоминал, сохранив тень обиженного недоумения: «В конце декабря я получил телеграмму из Москвы: «Вышла замуж Бориса Лапина фамилия адрес прежние поздравляю Новым годом Ирина». С Б. М. Лапиным я познакомился за год до этого; он мне понравился редким сочетанием любви к книгам с любовью к трудным и опасным приключениям; понравилась мне и его книга. Телеграмма, однако, меня удивила: никогда Ирина не писала о Лапине. Слова о фамилии и адресе мне показались забавными — были в этом и характер Ирины, и характер эпохи». В воспоминаниях Эренбурга Лапина много и он там совершенно отличный; кому интересно, легко найдет соответствующие эпизоды хоть на бумаге, хоть в сети. Мне лично больше всего нравится история о том, как он дрессировал пуделиху Чуку, научив ее приносить папиросы и спички, а также закрывать дверь столовой. «Бывало, гость начнет говорить за ужином о том, кого посадили, а черная косматая Чука, мечтая о кружке колбасы, поспешно закрывает дверь», - выразительная черта эпохи. Чука, кстати, переживет Б.М.; в 1942 году она останется в Москве с домработницей Эренбургов, которая, ожидая прихода фашистов, пожгла весь эренбурговско-лапинский архив и скрылась с собакой на даче, шантажируя оттуда работодателей предложением вернуть пса в обмен на полный отказ от претензий.
     С первых дней Великой Отечественной войны Лапин и Хацревин в качестве корреспондентов «Красной звезды» уехали на фронт. В августе они ненадолго вернулись в Москву, но здесь Хацревин заболел и снова в зону боевых действий (которая тем временем переместилась к Киеву) они попали только в начале сентября. А через несколько дней произошла дикая история: при очередном наступлении немцев Хацревина ранило (по другой версии, у него случился эпилептический припадок) и он не мог идти. Они пререкались: Хацревин уговаривал Лапина уходить без него, а тот отвечал: «Ну ладно, хватит говорить глупости, я вас не оставлю». В похоронках было указано: пропал без вести под Киевом в сентябре 1941 года. Почему-то особенно трогает, что они были на «Вы».
     Хотел куда-нибудь приткнуть, потому что очень уж хорошая (и опять немного бродсковская) фраза, но некуда, так что впишу здесь. Лапин говорил о себе (походя, не рефлектируя): «Я был незаметным солдатом непобедимой армии бумажных людей, помогающих сражаться со временем».
     Пошел выбирать стихотворение, но вспомнил, что пара лапинских строчек нравилась Мандельштаму, так что перепечатываю выбранное им. С Мандельштамом, кстати, не то чтобы он был дружен, но, кажется, настроены они были взаимно благожелательно: в 1933 году Лапин был на вечере Мандельштама в Ленинградской капелле, а незадолго до ареста подарил ему томик Шевченко, который Мандельштамы взяли с собой в Саматиху. Итак, стихотворение:



     ЛЕС ЖИВЕТ

     Под давлением косого ветра
     Расцветает стиха цветок.
     Тянется к рассвета
     тени стебелек.
     Там, надкусывая пальцы астрам,
     Трилль-Тралль целовал цветки
     и все знали какой он страстный
     по хрусту мертвой руки.
     Он пел и лес, ему вторя,
     становился все светлей
     и серым камешкам руки
     целовал ручей.
     О вы, журчите в овражках,
     Е и А, пой златое И,
     пей из У глубокого полдня.
     Все это разбрасывают соловьи,
     все это обрушивается,
     все это летит, летит
     на удивленный мир
     и прямо в лицо богу,
     улыбаясь, лес.