lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека-27

      Честно говоря, эту книжку мне хотелось пропустить и сразу перейти к следующей. Во-первых, я купил ее исключительно из мемориальных соображений – экземпляр принадлежал поэту Владимиру Силлову, о котором я уже рассказывал раньше. Во-вторых, как читатель я довольно-таки равнодушен к этому автору и вообще ко всем имажинистам. В третьих, я весьма поверхностен в его биографии, а материалов о нем и его литературном окружении у меня немного (а в природе наоборот какое-то гомерическое количество, правда в основном о Есенине). В четвертых, это единственная из его книг, которая у меня есть, причем книга самая простая в приобретении, попадавшаяся мне многократно и ничем особенным в коллекционном плане не являющаяся. В пятых… но довольно. А что есть из доводов pro, кроме собственного упрямства? Ну вообще-то он, наш сегодняшний герой, был гражданским мужем Нины Хабиас… Это сильный довод, надо писать. Как вы понимаете, речь идет об Иване Васильевиче Грузинове.

      Он родился в деревне Шебаршино Клементьевской волости Можайского уезда Московской губернии 13 ноября Бог знает какого года и это не фигура речи – по данным его автобиографии, положенной в основу справки в словаре Козьмина – в 1893-м, а по данным ФСБ (которой вроде положено все знать, а?) – в 1886-м. Отец его – крестьянин, любитель чтения, приохотивший к нему и сына. После окончания сельской школы и учительской семинарии работал народным учителем Бронницкого уездного земства, посещал лекции университета Шанявского (где мог вполне встречаться с Фейгой Коган, о которой мы недавно вспоминали – и точно встретися с ней через несколько лет, когда они… но я забегаю вперед, у нас еще армия). В 1912 году, еще в школе, дебютировал стихотворением в журнале «Хмель» (такая эфемерида оргийного направления, «месячник молодых»). В 1915 году выпустил книжку с хорошим названием «Бубны боли» и ушел на фронт; служил писарем в запасном полку в Коломне, потом на Юго-Западном фронте.
      С 1917 года он в Москве, сперва работает по бюрократическо-педагогической части, но с середины 1918 года появляются упоминания о нем, как о литераторе – то коллективное воззвание подпишет, то в «Союзе советских журналистов» поучаствует, то в Московский Пролеткульт вступит. В этом же году он знакомится с Есениным.
      Как кажется при взгляде издалека – для обоих эта «нежная и безбурная дружба» (слова из есенинского инскрипта Грузинову) единственная в своем роде. Дело даже не в добром тоне взаимных обращений ( «Милый Ваня! Христов сидня! Злюка бракадабрская!») и не в редкостном единодушии программных заявлений. Для многих современников Грузинов был не столько оруженосцем, сколько нянькой при своем бесшабашном талантливом друге. В январе 1920 года Грузинов в качестве секретаря Всероссийского союза поэтов, для вида порицая, пытается отмазать Есенина, не в меру расшумевшегося в клубе («эстраде-столовой»). В 1924 году ему приходится давать показанию по так называеому «делу четырех поэтов». Иногда, честно говоря, его заботливость по отношению к младшему другу приобретает несколько назойливый характер:
      «Ко мне подходит сзади, возникнув из ниоткуда, Иван Грузинов, старый, верный друг. За его широкой спиной маячит, пошатываясь и горбясь, фигура Есенина.
      - Пойдемте, поговорим, - неуверенно начинает Грузинов и ведет меня куда-то вниз, в боковые тайники. <…>
      - Надя, я очень прошу вас: уведите его к себе. Вот сейчас.
      - Ко мне? На совсем? Или на эту, что ли, ночь? Как вы можете о таком просить?
      - Поймите, тяжело ему с Галей…»
      С середины 19 года Грузинов – непременный участник всех имажинистских эскапад. Они расписывают стены Страстного монастыря цитатами из собчтвенных сочинений, выступают в прениях к лекции Брюсова с теоретическими соображениями («имажинизм – исходная точка наступающего ренессанса»), изображают жертв во время литературного «суда над имажинистами» (обвинитель – Брюсов, подсудимые Грузинов, Есенин, Кусиков, Мариенгоф, Шершеневич; гражданский истец И. Аксенов; оправданы), потом сами судят современную поэзию (Грузинов с успехом выступал).
      Поскольку новые литературные общества и объединения создаются чуть не еженедельно, И. В. успел деятельно поучаствовать довольно во многих. Всероссийский союз поэтов – самое большое и значительное из них (скоро его оттуда попрут за порнографию, кстати; оставайтесь с нами), но кроме этого: «Вольные мастера», «Молодая Россия», «Желтый дом», «Секта поэтов», «Литературный особняк» (где не мог не встречаться с хорошо нам известной Фейгой Коган) и др. При этом меня не оставляет ощущение, что он был чуть менее экстремистом, чем его соратники – и в стихах, и в бытовом поведении. И в борьбе с предшественниками, кажется, был не неистов – не случайно в некоторых кругах его дразнили «акмеистом», а на вечере памяти Блока в сентябре 1921 года он выступал не с какой-нибудь кощунственной ерундой, а с докладом «Мистика в творчестве Блока» - совсем неплохо, кажется, для этого времени. Но этот недостаток экстремизма быстро компенсировался при помощи его знакомства и сближения с совершенно отвязной Ниной Хабиас.
      Подробности их связи нам неизвестны (может быть, это и к лучшему), но вещественные доказательства налицо: в ноябре 1921 выходит стоэкземплярная книга Грузинова «Серафические подвески» («Пять стихотворений порнографического характера. На обложке стилизованный порнографический рисунок. Издание конфисковано», - меланхолически замечает «Книжная летопись»), а в декабре – парные к ней «Стихетты» Хабиас ((«9 стихотворений порнографического характера. <…> На обложке стилизованный порнографический рисунок. Издание конфисковано»). Взаимные посвящения содержатся и внутри сборников: «Стально давит коленом / Сладчайше Грузинов Иван» и «Истасканная всеми кобелями / На всех фронтах и внутренних и внешних». Это все оказалось слишком круто даже по меркам начала 1920-х годов. В феврале 1922 года происходит «литературный суд» (любили они эти суды, просто как будто готовились к ближайшему будущему) над Хабиас и Грузиновым. Похоже, процедура была незабываема: «в зале нашем стояла непечатная ругань и тяжелая атмосфера порока», - записал в дневнике невиннейший свидетель. По приговору они были извергнуты из состава членов Союза поэтов – Грузинов на год, а Хабиас на полгода; вероятно, из соображений рыцарства. А вот 6-го апреля все эти разборки из литературной игры сделались вдруг чем-то совсем другим: в этот день их обоих арестовывает ГПУ. Думаю, что падение нравов интересовало это ведомство не в первую очередь, а вот бесцензурное издание под фиктивной маркой привело их в некоторое возбуждение. Впрочем, по мягкости эпохи, через два месяца, 16 июня, Грузинов и Хабиас были освобождены под подписку о невыезде и в следующий раз привлекли к себе внимание ГПУ только в 1924 году, когда ненадолго арестовывались в качестве свидетелей по чужому делу.
      1924 год вообще играет в биографии Грузинова серьезную роль. В августе они с Есениным печатают в «Правде» письмо, где решительно отрекаются от группы имажинистов, объявляя ее распущенной. Я недостаточно понимаю в предмете, чтобы рассуждать о причинах этого решения, отмечу только, что Грузинов всегда смотрелся среди имажинистов несколько наособицу, даже со стороны: («Эта группа не про вас, она не напечатает вас, разве не видите, что печатаются только три из них, а остальные что? – Он говорил правду, печатаются только Есенин, Мариенгоф и Шершеневич. Остальные во главе с Грузиновым пробавляются крохами»: разговор алчущего приобщения к имажинизму Майзельса с горбатым осторожным брюзгливым Мачтетом). С этого момента у Грузинова с Есениным появляется идея собственного журнала (сначала - «Вечевики», другой проект не добрался даже до стадии названия), а в следующем году с Есениным происходит известно что и Грузинов остается один.
      Он сразу написал воспоминания о покойном друге (на мой вкус – замечательные) и они почти немедленно были напечатаны. В 1925 и 1926 году он издает две лучшие свои поэтические книги – «Избяные песни» (обложку которой см. ниже) и «Малиновая шаль». А в 1927 году его опять арестовывает Лубянка. Сейчас обвинение уже серьезнее («пропаганда, направленная в помощь международной буржуазии»), хотя приговор для нас, знающих, что будет потом, выглядит на диво мягким: два с лишним года ссылки в Сибирь плюс трехлетнее поражение в правах. Он отбывает срок в Киренске Иркутской области, потом переезжает в Воронеж: столица и крупные города запрещены. Как и другой воронежский ссыльный, Грузинов смог найти себе там приятных собеседников: поэта В. А. Кораблинова (которого самого загребут в 1931-м) и семью врача А. Г. Русанова; работал корректором в газете «Коммуна» (да, Мандельштам тоже с ней позже сотрудничал, вы правильно помните). В 1929 году бедняга Грузинов на день заехал в Москву и был немедленно арестован (поехал ночевать к брату, кто-то донес – соседи? Не каждый брат бы пустил к себе беззаконного ссыльного, отметим кстати), но, кажется, отпущен. О состоянии его здоровья позволяет судить письмо к Керженцеву, недавно опубликованное:
      «Платон Михайлович
      Как Вам не стыдно – с 1927 г. меня ни за что, ни про что гоняют по тюрьмам, ссылкам и минусам, создают мне атмосферу для самоубийства – а Вы и пальцем не шевельнете.
      Ведь Вы не можете не знать, что делают со мной, так как об этом знает вся литературная Москва.
      Какая гадость.
      Я на Вашем месте поступил бы иначе»
      Адресат, накладывая резолюцию («Кто это такой? Видимо психически больной?») скорее всего лукавит, поскольку еще совсем недавно он председательствовал на товарищеском суде по делу Есенина, Орешина, Клычкова и Ганина, где свидетелем был и Грузинов. В 1933 году его выпускают и он возвращается в Москву. Вероятно, в это время его видела Ольга Мочалова: «<…> Грузинов работал редактором учрежденческой стенгазеты. Постепенно он терял зрение. Тон его беседы был спокойный, рассудительный». О последних его годах мне ничего не известно. Он умер в 1942 году, могила его неразыскана.


      Воспоминанье, как спирит,
      Далеких вызывает тени.
      Четы обманчивых видений
      Томят до утренней зари.

      Любовь заиндевела. Пусть.
      Вольнее дышишь. С плеч гора.
      (О время! Жернов растирает
      Ячмень в трухлявую крупу).

      Быть может посетит опять
      И невзначай пробьет навылет,
      И алой пеной сердце взмылит,
      Как в скачке ребра торопя.

      Но длится сон. Златясь и рдея
      Осин качаются листы.
      Повитый паутиной стынет
      Стеклянный августовский день.




(печать имажинистской "Ассоциации вольнодумцев")
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments