Летейская библиотека-20
     «Страсть к наукам, в особенности к языкам и изящной словесности, надрывала его здоровье; но горесть о потере его усугубляется также тем, что у него были превосходные нравственные качества, любезность в характере, скромность в обращении, уважение к начальству, нежность в дружбе и привязанность к родственникам, одним словом – чистота души и невинность нравов», - говорил библиотекарь Харьковского университета Дмитрий Семенович Борзенков на похоронах нашего сегодняшнего героя, Разумника Тимофеевича Гонорского (1791 – 1819).
     Насколько мы можем судить, перечисление достоинств двадцатисемилетнего адьюнкта российской словесности, умершего от нервной горячки, - не простая дань некрологическому жанру. Сын тульского священника учился в местной семинарии, позже в Демидовском училище высших наук в Ярославле и в Педагогическом институте в Петербурге. В 23-хлетнем возрасте, работая («по распределению») учителем в Новом Осколе, написал и опубликовал учебник французского языка. С 1814 года читает в Харьковском университете курс немецкого языка, позже – статистику и географию. (Словарь «Русские писатели» утверждает, что одновременно является и тамошним студентом; первый его биограф Н. Сумцов об этом умалчивает). При этом, судя по его опубликованным трудам, помимо перечисленных предметов, обладает изрядными знаниями в области древних языков и античной литературы; знает итальянский, испанский, занимается теорией музыки, имеет небанальные суждения о педагогике и философии. В рукописи осталась его книга о статистике Европы и США. Немало?
     Но и это еще не все. С 1816 года он совместно с Г. Ф. Квиткой-Основьяненко и Е. М. Филомафитским организует ежемесячный журнал «Украинский вестник» («журнал издавался на счет университета и, что очень любопытно, окупал себя», - изумлялся позже биограф последнего). Журнал, кстати, весьма редкий; комплект его практически недостижим, но даже по отдельным номерам видно, насколько его редакторы – незаурядные люди. Отечественной прозы, например, они не печатали вовсе. Гонорский пояснял (довольно нахально, на мой взгляд): «Один по многим отношениям уважаемый человек изъявил мне свое удивление: почему в нашем журнале так мало оригинальных произведений, а все большей частью переводы? Я мог бы на это отвечать ему очень кратко во всякое время, особенно при нынешнем состоянии нашей словесности, лучший иностарнный отрывок, удачно переведенный, полезнее дюжины толстых и безвкусных подлинников».
     Вообще теоретические воззрения его на язык, переводы и особенно на физиологию стиха любопытны до крайности. Я пожалуй (когда еще случай представится) приведу несколько выписок:
      «… говоря вообще нет грубого языка. Материальная часть языков везде одинакова, и лучшие формы, по которым выводится речь как стихотворная, так и прозаическая, у образованных народов почти ничем не разнятся. Кажется возможна теория подражательной гармонии слова одна для всех языков, тем более что количество и качество гласных если не во всех языках одинаковы, по крайней мере существенная разность между ними не большая; их соединения также простираются до известной степени и наконец одно только искусство может сделать язык приятным»
     «Где ж найти Русской даме сильный, выразительный и краткий язык? Наши духовные книги имеют свое достоинство, но приличен ли церковный слог общежитию? Если бы слог юридических, физических и подобных сочинений был и чище, то и то тогда разговорный язык не много бы выиграл. <...> Мы хвалимся нашими лириками: бесспорно, они прекрасны, но опять, говорят ли таким языком? Где ж у нас язык простой, натуральный – не богословский, не юридический, не лирический? Где язык сердца?»
     Ну и так далее. Такая вот история. Всего этого я не знал, когда несколько лет назад мы с P. купили его книгу «Опыты в прозе… с присовокуплением двух Сонетов, двух Романсов и одной Фантазии. Харьков. 1818». Было занятно, что нашелся в русской литературе еще один (кроме Р. В. И-Р) человек с таким именем, да и сама книжка выглядела очень симпатично. Вот присовокупленную Фантазию я сейчас и перепечатаю. Как я и предупреждал, она довольно длинная. Я не знаю, насколько смыслоразличтельна причудливая верстка с разными отступами, но на всякий случай делаю все точно как в оригинале.



     Моя мечта.

          Один сижу на холме диком,
     Среди пустынных мест, вблизи развалин сих,
     Великих во своем ничтожестве великом
          И тяжких для себя самих.
     Все тихо вкруг меня; лишь Анио пенистый
     Вдали кипит, ревет и ниспадает в прах.
     Луч догорающий сквозь облака огнисты,
     Сверкает изредка в чешуйчатых волнах;
          Сверкнул в последний раз,
          И в пропасть мрачну
          Скользнувши за волной погас.
     Взойди, о Цинтия, взгляни сквозь ткань прозрачну,
     Признательный зовет тебя в вечерний час.
     Как юный друг мечты, он при твоем мерцаньи
     Прошедшему сии минуты посвятит,
     И сонм полубогов в своем воспоминаньи
     Близ памятников их на время оживит.
          Но не являй мне грозных теней;
          Они, как ужас новых поколений,
          Пусть на развалинах живут,
          Иль в шуме завываний
          Злодеям предстают.
          Меня не трогают громады зданий;
          Мне дорог пепельный сосуд,
     Откуда глас певца внимателным потомкам
     В слух льется и манит их как игривый ключ.
          Когда луны янтарный луч,
          Скользит по мраморным обломкам
     И кажет путнику колоссов падший ряд,
          Что мыслит он? Стопы его дрожат
          И с трепетаньем сердца
     От них он быстрою стрелой несется
     И в то же время здесь, над урною твоей,
          Чувствительный Гораций,
          Спускается хор Муз и Граций
          С лазоревых зыбей…
     Все тихо, весело… Вот первый луч денницы
          Блеснул в Аврориных слезах;
     Он, преломляясь в них, отлился на щеках
     Богинь, носящихся вокруг твоей гробницы…