lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

Летейская библиотека - 15

     Бывают поэты, при упоминании имени которых приходит на ум одна строка или одно четверостишие, но зато – всем всегда одна и та же. Таких довольно много: от «люблю писать стихи и отдавать в печать» Хвостова до «дыр бул щир» Крученых (если вы помните наизусть из последнего что-то еще, то вы – специалист по футуризму или Дмитрий Быков). Таков и наш сегодняшний герой, вошедший в коллективную память любителей поэзии одним великолепным четверостишием:
     Был тихий вечер, вечер бала,
     Был летний бал меж темных лип,
     Там, где река образовала
     Свой самый выпуклый изгиб…




(Я, кстати, помнил первую строчку неправильно, «летний» вместо «тихий», но, пойдя проверять, поразился, в каком количестве копий это стихотворение хранится в сети; его даже исполняют под музыку).
Итак – Виктор Викторович Гофман (1884 – 1911). Поэт, конечно, отнюдь не забытый (недавно, более того, вышла его книга), но все-таки не самый знаменитый, тогда как и стихи, и биография его вполне заслуживают внимания.
     Биографии, впрочем, в общепринятом смысле у него нет. Родился в Москве в семье мебельного фабриканта, поступил в реальное училище, перешел в 3-ю гимназию (с симпатичной мотивировкой – чтобы изучать древние языки), где учился классом старше Ходасевича, оставившего о нем прочувствованные воспоминания. Был знаком с Брюсовым, который в своей обычной манере вначале его бешено нахваливал, а потом вдруг демонстративно разлюбил.      Дальше идет обычный для младшего символиста серфинг между модернистскими сектами – в 1903 году он публикуется в «Северных цветах» Брюсова, в 1904 – 1905 – работает секретарем в журнале «Искусство», после банкротства последнего – переходит на фриланс, печатая мелкие заметки по вопросам культуры в нескольких московских и петербургских газетах (тем временем мебельные дела идут хуже и журналистика становится средством прокорма). И где-то ко второй половине 1900-х годов все это, похоже, ему страшно надоедает.

     Там в гостиной люди, - говорят и спорят,
     Странно-возбужденны, как будто бы в бреду.
     Тайной, темной власти ослепленно вторят,
     Там в гостиной люди – я от них уйду.


     В 1909 году он переезжает в Петербург, как теперь ретроспективно кажется – в надежде переменить литературную среду, а вместе с ней – образ жизни. В начале марта он просит А. Кондратьева ввести его в кружок Случевского. В начале апреля мы видим его на заседании поэтической академии Вяч. Иванова (где, кстати, он должен был познакомиться – если не был к тому времени знаком - со своим однофамильцем Модестом, о коем впредь). В начале 1910-го подворачивается неплохая работа, не сказать: халтура – должность секретаря, а впоследствии помощника редактора в «Новом журнале для всех» - место по тем временам не то чтобы особо гнусное, но, прямо сказать, неутонченное. По его письмам, которые опубликованы в последнее время, видно, как очень умный и талантливый человек мучительно погружается в депрессию. «Хочется перемены впечатлений», «Я… все больше как-то отстаю от декадентов и на плохом у них здесь счету. И с реалистами тоже дружбы не налаживается», ну и т.д. И тут он начинает метаться. В апреле он едет из Петербурга в Москву. Разочарование («я устал от зимы, и вот из Москвы мне хотелось сделать себе дачу»). Возвращается. Едет в Павловск. Начинает заниматься какой-то ерундой, типа обучения танцам – и сам над собою смеется. На время все затихает, но осенью начинается вновь: «Я не могу сидеть вечером дома, и мне ежедневно нужно какое-нибудь происшествие. Нет, невозможно жить так дольше!». Тот же бес гонит его в путешествие: Гельсингфорс, Стокгольм, Гетеборг, Антверпен, Брюссель, Париж. В Париже вроде отпускает: он много гуляет, занимается спортом, пишет в Россию энергичные письма. Но 29 июля (по новому стилю) все рушится: он каким-то образом ранит себе палец из револьвера и приходит в неистовство – просит найти ему русского врача (потому что французские «все шарлатаны») и вообще несет какой-то горячечный бред («я прострелил себе из револьвера палец, пуля прошла насквозь, оставив две некрасивые дыры»). Врач нашелся (вернее, нашлась) и, осмотрев его злосчастный палец, сказала, что все в порядке. Несмотря на это, на другой день у него поднялся жар. Еще через несколько дней (хронология здесь немного хромает, кое-что неясно, неважно) он вызывает хозяина гостиницы со словами: «зовите полицию, я сошел с ума». Хозяин решил, что он шутит, и, кажется, даже убедил в этом самого Гофмана – они посмеялись и разошлись. Через несколько минут после этого Гофман покончил с собой выстрелом из того же револьвера.
     Вот, собственно, и все. Как всегда бывает, когда долгие литературные игры в смерть вдруг оборачиваются реальной гибелью, среди его литературных друзей (что чувствуется по некрологам) наступило некоторое оцепенение, которое, впрочем, скоро прошло – впереди было еще три года беспробудного веселья.
     Здесь есть пара незначащих странностей. Во-первых, я, как и собирался, двигаюсь в поисках следующей книги для «летейской» вдоль по полке и сегодня должен был быть Модест Гофман, но потащив книгу, я понял, что то, что я считал «Гимнами и одами» является «Соборным индивидуализмом», т.е. прозой. Я взял следующую – это оказался сегодняшний «Искус» (надо ли говорить, что книги у меня стоят не по алфавиту).
     И второе – я совершенно отчетливо помню последнее письмо, предсмертную записку Гофмана матери, вплоть до бумаги (серая), почерка (округлый) и чернил (орешковые, кой-где обведенные). Где я мог ее видеть? Я перебрал все архивные выписки, касавшиеся В. В. – там этого нет. Опубликована где-нибудь в недавнее время? Прочитал и забыл? Наверное, но все равно как-то не по себе.
     Итак, стихотворение из «Искуса». Картинки не будет или будет потом, потому что ноутбук уехал на дачу, а сканер… ну и т.д. Купил сегодня удлинитель USB – так не женится через него сканер с десктопом, хоть ты тресни. Ну да Бог с ним. Экземпляр книжки отличный, поверьте на слово. Стихи его на мой вкус очень неплохи, хоть и не без очевидных влияний. Интересны его эксперименты с длинной строкой и хитрой системой рифмовки. Но сегодня – стихотворение без изысков. (NB - мне не очень понятна "риза" во втором катрене. Есть идеи?)

     В ВОЛНАХ КАЧАЯСЬ

     Пурпурный вечер. По тихим далям
     Легли сиянья. Прозрачна тень.
     Мы вступим в лодку. Легко отчалим.
     Оставим берег. Забудем день.

     Вонзится лодка, как будто в ризу,
     В струи янтарно-пурпурных волн.
     Обрывист берег. Нам надо книзу.
     Там между сосен привязан челн.

     Наш челн спокойный, наш челн любимый
     Скользящий тихо в немой волне,
     Близ тихих сосен идущий мимо,
     Легко качаясь, как в светлом сне.

     Безбрежно счастье немой истомы.
     Не надо думать. И можно плыть.
     И серебрятся волны изломы,
     И вслед за лодкой струится нить…

     Полюбим волны, в волнах качаясь,
     В дрожащей, в тихой, в вечерней мгле,
     Все удаляясь, не приближаясь
     К забытой нами, к чужой земле.

     Пусть темен берег, пусть он отвесен,
     Пусть жутко-черен прибрежный лес,
     В душе – сиянье блаженных песен,
     Как тихий шопот, как сон принцесс…

     1905
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments