lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЕЩЕ РАЗ О ПСЕВДОНИМЕ ХЛЕБНИКОВА

     Уже много лет назад было известно, что Хлебников – не первый Велимир в русской литературе ХХ века и что выбор его псевдонима в одинаковой степени укоренен в темных глубинах его складывающегося макромира и обязан случайности. В том же номере журнала «Весна», классического приюта дебютантов, где несостоявшийся орнитолог опубликовал свой первый художественный текст («Искушение грешника», подпись «В. Хлебников») было под общей рубрикой «Город. Сюита» напечатано, в числе других, стихотворение «Песнь машин» («Мы мощны и сильны, и страха не знаем...»), подписанное «Велимир»1.
     В печати на это впервые, кажется, указал А. Е. Парнис, приветствовавший при помощи альманаха «Памятные книжные даты» в 1985 году столетний юбилей поэта2. Впрочем, к середине 1980-х это странное обстоятельство, чуть слышный шепот судьбы, дошедший с сомнительных страниц через удивительного медиума, уже обсуждался хлебниковедами. Так, С. В. Сигей, обнаруживший соседство автора и псевдонима, разделенных покамест дециметрами журнального пространства (Шебуев, владелец «Весны», был экономен, так что шрифт в журнале использовался самый мелкий из возможных), делился своим наблюдением с Н. И. Харджиевым; тот отвечал:
      «Но я (счастливый обладатель “Весны”) изумлен Вашим вопросом по поводу “Велимира”. Неужели Вы допускаете, что автор “Искушения грешника” В. Хлебников (еще не Велимир) мог сочинить столь рыдательную строку: “когда тоска сильнее сдавит грудь...”? Под безфамильным псевдонимом “Велимир” скрылся некий несчастный графоман, не дотянувшийся и до подражания Надсону»3.
     Печатая это письмо, адресат снабдил его комментарием, в котором выражал некоторый скепсис по поводу харджиевской безаппеляционности:
     «Вопреки мнению Н. X. я считал тогда и продолжаю думать сейчас, что подписанные псевдонимом “Velimir” “стихотворения несчастного графомана”, опубликованные в 1908 в журнале “Весна” в номерах 9, 10 и 15 среди стихотворений Широкова, Каменского и других, действительно принадлежат Хлебникову 1903-1905 годов (между прочим, именно Харджиев в предисловии к “Неизданным произведениям” писал в 1940 году: “Нами впервые найдены произведения этого периода, которые в стилистическом отношении резко отличаются от “словотворческих вещей” (“Статьи об авангарде в 2-х томах”, том 2, Москва, 1997, с. 262; см. также примечание 7 на с. 270, где идет речь о “нескольких стихотворениях”).
     Стихотворения эти не более “графоманские”, чем стихи тогдашнего Каменского. Приведу отрывок из “Песни машин”:

     Мы мощны и сильны, и страха не знаем,
     Мы мчимся и кружимся с грохотозвоном,
     И стены, и землю дрожать заставляем.
     Завод наполняем и воплем, и стоном...

     Здесь есть сходство с подобными же “песнями” ранних итальянских футуристов, где всего футуризма хватало только на одну тему саму по себе (ср. у Лючиано Фольгорэ), а гораздо позже подобные “машинные” стихотворения Гастева (“Поэзия рабочего удара”) вызвали, как известно, горячее одобрение Хлебникова (не потому ли, что напоминали ему собственное раннее стихотворчество?)
     И наконец — самое важное: почему Хлебников стал вдруг использовать “чужой псевдоним”, подписывая собственные, например, письма: Velimir?
     И почему ни один литератор тех времен не оспорил право Хлебникова на этот псевдоним?»4.
     В 2003 г. вопрос о месте Велимира из «Весны» в биографии Хлебникова был подробно рассмотрен Д. Поляковым5. Среди прочего, он составил полную библиографию выступлений в печати таинственного Велимира - три стихотворения в альманахе «Весна», изданном тем же Шебуевым («Работай, работай, мне шепчут огни...»; «Закрытый завод» («Ни звука... безжизненно замер завод…»); «Кто себе счастье нигде не найдет?..»)6, три стихотворения в журнале «Весна» («Песнь машин» («Мы мощны и сильны, и страха не знаем...»), «Вдали» («В стране изгнанья, чужой и далекой...»), «В храме» («Один, в чужой стране, замученный тоскою...»), две адресованные ему реплики в рубрике «Почтовый ящик» той же «Весны» 7 и стихотворение «Прометей», напечатанное в 1912 году в большевистской газете «Невская звезда». Приведем два из них:

     ВДАЛИ

     В стране изгнанья, чуждой и далекой,
     Когда тоска сильнее сдавит грудь,
     Я ухожу – один на холм высокий,
     Чтоб там душой и сердцем отдохнуть.
     Печально здесь. С поникшими ветвями
     Стоят здесь сосны, кедры. Чуть дыша
     Внизу, как раб, окованный цепями,
     Поют и плачут волны Иртыша.
     Печально здесь, но я здесь отдыхаю,
     Родимый запад мой ласкает взор
     И мне легко, и я благословляю
     Печальный холм, отрог Алтайских гор.


     ПЕСНЬ МАШИН

     Мы мощны и сильны, и страха не знаем,
     Мы мчимся и кружимся с грохото-звоном,
     И стены и землю дрожать заставляем,
     Завод заполняем и воплем и стоном.
     Мы мощны и сильны, мы пламя глотаем,
     Мы дышим – и к небу шлем дымные тучи,
     Мы громом и бурным циклоном рыдаем
     И плачем металлом расплавленным жгучим.
     Мы мощны и сильны, мы вас презираем,
     Вы, люди, смешны нам своими мечтами.
     Жившие же, тешьтесь обещанным раем
     И нашими будьте навеки рабами.

     Главный (и совершенно справедливый) вывод, сделанный исследователем, состоит в том, что этот Велимир – явно не Хлебников. Но кто же он? Не скрою, что точного ответа на этот вопрос у нас пока нет – но вместо совершенной тьмы мы все-таки можем наблюдать хоть и смутно видимую, но в некоторых подробностях вполне отчетливую фигуру. Здесь отступление.
     Среди десяти тысяч фондов исполинского ГАРФ (Государственный архив Российской Федерации, бывший Центральный Государственный архив Октябрьской революции) есть один, который объединен не фигурой фондообразователя и не комплексом бумаг одного учреждения, а неклассически – по комнате, в которой хранилось его будущее содержимое. На рубеже веков в Петербургском жандармском управлении была, по преданию, специальная кладовка, куда складывались вещи и документы, отобранные при обысках; делалось это бессистемно, так что к известным событиям она была заполнена грудами не поддающихся учету предметов и бумаг. Одним из первых свершений новой революционной власти была атака на полицейские архивы: одни борцы за счастье народное остро хотели истребить сведения о своей осведомительской карьере, другие столь же жгуче стремились им помешать. Любопытно, что, в отличие от многих других полицейских фондов, комната с вещдоками почти (или совсем) не пострадала, содержимое ее было запаковано в ящики и перевезено в Москву, где подверглось архивному учету и разбору лишь в 1960-е годы. В результате найденные там бумаги образовали фонд 1167 («Коллекция вещественных доказательств, изъятых жандармскими учреждениями при обысках редакций, газет и отдельных лиц»). Его пять толстеньких описей, составленных без всякой внешней логики (хотя бумаги, отобранные у одного лица, как правило описаны подряд), представляют собой крайне любопытное и небесполезное чтение, сильно скрашивавшее мне посещение этого неприветливого архива в начале 1990-х и в наши дни.
     Небольшой комплекс бумаг, таящийся в самом начале третьей описи фонда, был конфискован при обыске у Ефима Лаврентьевича Афонина (1871 – 1922), более известного как Батя или Батька. Это был господин весьма широких дарований – учился в церковно-приходской школе и в Народном университете Шанявского, служил помощником трактирщика, официантом, буфетчиком, книгоношей и десятником; агитировал, пропагандировал и распространял; арестовывался и высылался; писал стихи, песни и статьи – и был весьма уважаем своими единоверцами8. Перечень изъятых у него материалов представляет собой краткий бумажный конспект его бурной биографии – «стихотворение неизвестного автора без подписи», «групповая фотография с надписью «на память обо мне дорогому папашке от сибирячки Бети»», тетрадь со стихами весьма им ценимого поэта Л. Гмырева, пачка посланий с неразборчивыми подписями, «фотография неустановленного мужчины в кандалах» - и еще одно письмо следующего содержания:

      «С.-Петербург.
     Батько, спасибо! Тысячу раз спасибо. Твое письмо, твое предложение вырывает меня из того болота, в которое я опустился. Батько, что-то ужасное творится со мною. Лучше бы я голодал, но был свободным. Суди сам:
     Я работаю уже больше года все на том же заводе. Зарабатываю сейчас рублей 40. Но лучше бы я голодал; и я перестал бы работать если бы не мать.
     Работаю я 10 час. Вечером кончаю <в> 6 ½ час. Придешь домой, попьешь чаю – глядь время около 8. Что делать?
     Правда дела много – но увы я сейчас не могу взяться за него: я совсем болен, болен и физически и нравственно. В заводе – вечные придирки самодура-мастера – его утонченные издевательства положительно сводят меня с ума. Положим, я ему на грубость отвечаю резкими слегка замаскированными насмешками, но зато ежечасно жду расчета. Батько, если б я мог тебе описать одну из подобных стычек, ты увидел бы, до чего доходит упоение власти с одной стороны и бессильное бешенство с другой. Я несколько раз уже ругался так, что другой давно бы уже вылетел с работы – мне же почему-то сходит. Положим они вполне знают меня и быть может мастер просто побаиваются. Десятки раз я ушел бы сам прочь – но мать и прочее заставляет гнуть голову. А осадок-то остается. И вот тоска, тоска страшная, засасывающая, охватывает меня.
     Работать?! Но Батька если бы ты видел наших рабочих, видел их собственную продажность, наушничество, и самое бессовестное эксплуатирование своих же товарищей – ты ужаснулся бы.
     Батько! У нас есть типы, работающие в организации и в то же время в заводе, будучи старшими в партии, обсчитывающие своих же товар<ищей>.
     Грабеж – грабеж самый беззастенчивый царит у нас, да судя по сведениям и везде. И вот суди сам. В такой атмосфере можно чувствовать себя счастливым? А я не сказал тебе и сотой доли всего, что я пережил.
     Батько, если б я открыл тебе мою душу! Там сплошной ужас.
     Батько, были моменты, я был близок к сумасшествию. Ради всего святого, Батько, не думай обо мне только, нет, до этого меня доводили те пытки, которые пришлось пережить моей матери и сестре. Но довольно! Батько спасибо тебе. Но прошу пиши мне, не дай мне опуститься, зови меня вперед и выше.
     Привет всем твоим домочадцам.
     Привет Томичеву <Толмичеву?> и другим, кого узришь.
     Весна выходит. Пока еще не писал, собираюсь. Но знаешь, Батько, кажется Весна не платит гонорара. Это я к твоему сведению, ты обещал прислать стихов, так вот помни. А затем, Батько, напиши поподробнее, что именно интереснее всего получать от меня, какие именно сведения. Если можно пришли образчик. А писать как раз есть о чем. У нас, как наверное ты знаешь, развелись здесь культурно-просветительные общества, так вот об их работе с некоторой даже критикой я могу посылать тебе корреспонденции, а также и о профес. союз. Словом, ты ответь и пожалуйста поскорее и поподробнее.
     Спасибо Батько!
                       Велемир <так!>»9.

     Даты на письме нет, но, по всей вероятности, его нужно отнести к эпохе возобновления «Весны» после перерыва, т.е. к 1911 году: в том же архивном конверте хранится написанная тем же почерком заметка о культурно-просветительных учреждениях для рабочих, датированная 3 марта 1911 г. При этом почти нет сомнений, что перед нами письмо именно того лица, которое печаталось под именем «Велимир» в 1908 году: все-таки вообразить третьего Велимира, связанного с «Весной», нам трудновато. С другой стороны, немного смущает высказанная неосведомленность автора в гонорарной политике «Весны»: казалось бы, после серии публикаций сочинитель должен быть твердо уверен в том, что он не получит ни копейки. Отдельного замечания заслуживает и начертание подписи: в журнале (и после у Хлебникова) имя пишется через «и» - «Велимир». Было ли оно поправлено при публикации (и, кстати, кем – Шебуевым? Каменским?) – или, напротив, сам его носитель решил подрихтовать (пользуясь профессиональной терминологией) псевдоним?
     Весьма любопытно, конечно, было бы попытаться установить мирское имя корреспондента Афонина. Несколько тревожные интонации письма в этом отношении иррелевантны: собственно, передовой отряд пролетариата в массе своей и изъяснялся подобным образом (ближе к 1917 году уровень экзальтации еще и дополнительно возрастет). Естественное решение – составить список поэтических знакомцев Афонина и проследить за их публикациями, особенно книжными, в надежде найти в каком-нибудь сборнике одно из велимировских стихотворений. Препятствовала этому прежде всего необыкновенная, просто-таки феноменальная общительность Бати: в коротких промежутках между арестами, ссылками, отсидками и пропагандой он успел поработать во множестве газет, вступить в Суриковский литературный кружок, поучаствовать в сонме альманахов и еще потрудиться Эккерманом при рано скончавшемся Гмыреве (которого я недолго прочил в Велимиры, пока не выяснил, что тот рано остался сиротой). В результате мне пришлось сделаться для Афонина пролетарским Черейским: я составил список из полусотни крестьянских и рабочих поэтов, состоявших с ним в лирическом общении, после чего заказал и прочел двадцать семь поэтических сборников, вышедших из-под их не всегда изящных перьев (не у каждого из них при жизни было издано хотя бы по одной книге).
     Честно сказать, ни разу в жизни мне не пришлось пожалеть о потерянном времени, прочитав поэтическую книжку (кроме, конечно, современных): небесполезен оказался и этот опыт. Несколько строчек, двух- и четырехстиший я с удовольствием выписал: «Друг сохи и песен» (Е. Г. Нечаев), «Меня тревожат сны больные / Зачем я здесь – вдали села?» (П. Поршаков), «Окончен пир, угасли свечи» (М. Савин, к этому10), «Одували летом одуванчики», «В моем запущенном саду / Боролись розы с лопухами» (Н. Леонов), «Эй, товарищ, есть ли порох / У тебя в пороховницах?», «Как пес нужда отчизну гложет» (М. Праскунин), «На солнце я – как лотос нежный, / В ночи я точно иммортель» (С. Фомин) и мн. др. Впрочем, задача решена не была – ничего похожего на таинственного Велимира я не обнаружил. При нынешнем распространении цифровых технологий и массовом сканировании, предпринятом крупнейшими нашими библиотеками, очевидно, что если стихи эти были где-то повторены, то в обозримом будущем они будут найдены – покамест же наш герой пусть еще немного побудет в шелковой полумаске. Но его невольная самоотверженность, заставившая по воле судьбы пожертвовать собственным именем ради одного из лучших поэтов ХХ века, вполне заслуживает нашего приязненного внимания.

--

1 Весна. 1908. № 9. С. 2, 3.
2 «С дебютом Хлебникова, по-видимому, связано и происхождение псевдонима поэта. На том же развороте журнала, где появился его рассказ, было напечатано произведение безвестного стихотворца под звучным псевдонимом «Велимир»» (Памятные книжные даты. 1985. М., 1985. С. 166).
3 Письмо Н. И. Харджиева С. В. Сигею от 28 мая 1984 г. // Харджиев Н. Письма в Сигейск. Амстердам, 2006. С. 77.
4 Там же. С. 242 – 243.
5 Поляков Д. Два Велимира – две «Весны»: к истории литературного псевдонима Хлебникова // Studia slavica. Сборник научных трудов молодых филологов. Вып. III. Таллинн. 2003. С. 85 – 94. Благодарю Г. В. Обатнина, приславшего мне по моей просьбе копию этого трудноуловимого в любезном отечестве издания.
6 Описание издания: Рогожин Н. П. Литературно-художественные альманахи и сборники. 1900 – 1911 годы. М. 1957. С. 127 – 129. Альманах этот вышел в начале июня 1908 г. (см.: Книжная летопись Главного управления по делам печати. 1908. № 23. Перечень в алфавитном порядке книг, поступивших с 5-го по 12-е июня 1908 г. С. 3).
7 См.: Соболев А. Л. Весна. Орган независимых писателей и художников. Аннотированный указатель содержания. М., 2012 (ук.).
8 См. о нем: Федоров Ф. Л. Афонин Ефим Лаврентьевич // Русские писатели. 1800 – 1917. Биографический словарь. Т. 1 А – Г. М., 1989. С. 125.
9 ГАРФ. Ф. 1167. Оп. 3. Ед. хр. 289. Л. 1 – 2 об.
10 К вопросу о надежности платформ: понадобившаяся мне ссылка на ЖЖ нашлась одним щелчком и текст со всеми комментариями лежит себе на своем историческом месте… упомянутая же в нем дискуссия на богомерзком фейсбуке давно истлела.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 59 comments