lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: АРМЕНИЯ

     Деревня выглядела странно: по обе стороны проезжей дороги стояли сильно потрепанные жизнью дома весьма эклектичной архитектуры. Один из них был как будто составлен из двух жилищ, по воле случая взгроможденных одно на другое: снизу белая малороссийская мазанка с некрасивыми потеками на стенах, сверху – бревенчатая северная изба, оснащенная неожиданно ажурной верандой, тяжело нависавшей над входом, так, что любой забредший гость поневоле рисковал бы оказаться погребенным под некстати обрушившимся венцом; рядом торчала, как-то подбоченясь, избушка со слепыми окнами, крытая шифером; наискось от нее виднелся двухэтажный барак из серого пиленого туфа, на котором чужеродным пятном светилась спутниковая тарелка; через двор (замкнутый щелястыми половинками ворот) торчало небрежно подкрашенное зданьице, бесстыже демонстрировавшее свой подточенный временем каркас. Все вместе это больше всего напоминало музей народной истории, популярный в северных странах – когда в городской парк свозятся со всех недалеких уголков государства образцы частных изб и общественных зданий: угрюмые прокопченные обиталища, в которые может запорхнуть досужий турист, вообразив себя их невольным жителем и подивившись необратимости прогресса. Машина наша остановилась; мы вышли. Зеленые плюшевые холмы охватывали деревню; вдали, за лощиной, под лучами заходящего солнца видны были заснеженные хребты. Нас окружала полная тишина, лишь какие-то невразумительные птицы тихо чирикали, стараясь держаться подальше. Старая пастушья собака вывернула из чьего-то двора и, облизываясь, медленно направилась в нашу сторону. Это был первый и последний житель молоканской деревни Semyonovka, которого мы увидали; впрочем, может быть оно и к лучшему: досужее любопытство – небезупречный мотив для путешественника, а рассказывать всю историю было бы - - -
     Впрочем, почему бы и нет. Любителю горных походов в мае скучновато: европейские высокие горы еще засыпаны снегом, так что выбор мест для прогулок поневоле ограничен – самое время (подумалось), чтобы попробовать новые места. Армения пришла в голову почти мгновенно: для поездки сюда не нужна не только виза, но даже заграничный паспорт; из Москвы ежедневно летает несколько рейсов, а наилучшие рекомендации исходят от высших авторитетов: поскольку путеводителей на русском почему-то не существует, заменой им служат армянские очерки Мандельштама и Андрея Белого. Наш маленький «Боинг» назывался «Б. М. Кустодиев»; вопреки этому, стюардессы в нем были подобраны демонстративно хрупкими: впрочем, жанровое ожидание, даже оказавшись обманутым, оставляет за собой сюжетообразующие свойства.
     Это же касается и первых впечатлений от Еревана: удивительно, но он совершенно лишен всякого восточного колорита, в какой бы форме его себе ни представлять. Вообще, как мне казалось до этой поездки, постсоветское существование экс-республик исчерпывается двумя ролевыми моделями: а) бывшая сестра; б) депрессивный экспортер кильки. Армения, как выяснилось, полностью выбивается из этого ряда: здесь не только не стараются свести счеты с невеселыми страницами общего нашего существования, но вообще подходят к ним иначе – и спустя день-другой я понял почему. Благодаря хорошо документированной непрерывной истории ощущение времени здесь совсем другое: наш горный гид рассказывал о сражении, произошедшем в середине IV века (кажется, впрочем, вполне легендарном) так, как будто речь шла о позавчерашних событиях: с этого холма спускались враги, когда наши зажгли огни вон на той вершине и уже через несколько часов etc. На этом фоне многовековых потрясений несколько десятилетий ХХ века смотрятся не то чтобы пустячком, но по крайней мере не чем-нибудь выдающимся – трудно сосредоточиться на этой малости, когда за плечами двадцать веков отраженных сражений и преодоленного коварства. В Армении с вами дружелюбны без подобострастия и общительны без навязчивости – и все говорят по-русски, причем язык, отфильтрованный школой и слегка архаизированный, кажется освежающе чистым и правильным. «Желаю вам приятно провести время», - сказал пограничник, бегло оглядев мой паспорт; я выдоил из банкомата местных цветастеньких денег и попросил барышню у стойки официального такси подобрать для меня машину. Она кликнула юного джентльмена; тот, бережно проведя меня через толпу, передал другому, еще более юному – этот, сопроводив меня через стоянку, вручил следующему провожатому, не брившему еще, кажется, бороды: я ожидал, что в конце череды окажется дошкольник с двумя самокатами в поводу, но это уже был финальный исполнитель: мы сели в бедный автомобиль и покатили по хорошо освещенным ереванским улицам. Гонорар составил семь тысяч драм ($ 14) – примерно втрое больше положенного (очевидно, с разницы кормилась вся пищевая цепочка), но делать было нечего – «я дал ему злата и проклял его», как говорится в одном широко известном тексте из армянской антологии.
     Полуподвал нашего отеля был весь забран застекленными шкафами, за которыми блистала немыслимая коллекция сувенирных бутылочек со спиртным: было их, наверное, несколько десятков тысяч; как пояснил официант, у владельца они не помещались дома, так что он вынужден был выстроить специальное здание для их хранения – ну а чтобы не скудел поток зрителей, он завел внутри отель. Среди этого алкогольного великолепия сидели мы с высокочтимым i_shmael и обсуждали планы на день. Еще только собираясь в путь, я вступил в эпистолярные отношения с местным туристическим агентством, пообещавшим нам организовать три восхождения на окрестные горы. Главная местная вершина, четырехтысячный четырехглавый Арагац, пребывает еще полностью в снегу, так что ради него придется приезжать специально в сентябре, но нам на выбор были предложены несколько двух-трехтысячных гор, каждая со своей спецификой: на одной не протолкнуться от ядовитых змей, с другой можно увидеть полностью озеро Севан от восточного берега до западного, третья напоминает исполинского мертвеца, лежащего навзничь на спине – и на нос его можно, обладая навыками скалолазания, забраться. Теряясь от соблазнительности этих пропозиций, мы с трудом выбрали три вершины – и отправились к первой из них.
     Под низким серым небом в окружении гор с плавными очертаниями лежит на высоте в 1900 метров исполинское глубоководное озеро Севан, самый большой пресный водоем Кавказа. Примерно посередине в него вдается полуостров, венчаемый горой Артаниш (2461). Вдоль ее подножья проходит, вяло извиваясь, серенькая асфальтовая дорожка. На обочине ее припаркован светлый японский автомобиль, рядом с которым, оживленно жестикулируя, топчутся три человека в ярких куртках. Наконец, они выстраиваются в некоторое подобие цепочки и начинают медленный подъем к вершине прямо по цветущему склону. Специальных туристических троп здесь (за редким исключением) нет, так что идти нужно или по GPS или, как в нашем случае, с проводником. Первое и главное впечатление от армянского высокогорья – исключительное, просто беспрецедентное богатство флоры. Практикующий цветовод чувствует себя здесь в положении туземца, всю жизнь тщательно собиравшего оброненные редкими туристами жестяные баночки из-под пива, но вдруг попавшего в крупный супермаркет: почти все весенние мелколуковичные, которые мы с таким старанием пестуем на своих участках, цветут здесь гомерическими полями, уходящими за горизонт. Придерживаясь ветхозаветной идеи справедливости, растения стараются не мешать друг другу: почти от подножия идет полоса мускари – темно-лилово-синие, неожиданно крупные, на крепких цветоносах (которых никак не добиться под хилым нашим солнцем) растут они купами и порознь, забираясь вверх на сотню-другую метров. Воспитанные в строгости, они все же позволяют себе легкое отступление от канона: среди классических расцветок встречаются экземпляры очень темные, почти черно-фиолетовые (возможно, это просто другой вид, Muscári negléctum), но этим вольнодумство и ограничивается. Среди них поодиночке растут завзятые индивидуалисты – карликовые ирисы (фиолетовый и желтый). Выше наступает полоса пушкиний – десятки тысяч бело-голубых цветов, растущих там, где ровными рядами рассадил их Небесный Садовник. Еще выше – примулы, представленные здесь лишь одним, но весьма распространенным видом. Примерно с высоты в 2200 начинается царство прострелов – сон-травы, которая растет пестрыми купами уже до самого верха. Увлекшись ботаническими разысканиями, сами не заметили, как подошли почти к вершине – но отвлек припустивший дождь, время от времени сменявшийся градом и даже зачаточным снегом. Раздернувшиеся тучи на секунду показали нам панорамный вид озера Севан (ради которого в основном и поднимаются на эту гору), после чего мы быстро отправились вниз.
     Тем, кому по крайней юности лет или склеротическому прекраснодушию охота вспоминать с тоской советскую власть, я бы советовал прокатиться по северному берегу Севана и поглядеть на неживописные развалины недавней эпохи: отчего-то воспаленное эстетическое чувство 1980-х требовало загадить гнусными строениями самые идиллические уголки. Нелепыми памятниками этого скучного периода, кирпичными диплодоками стоят эти недостроенные гостиницы и пансионаты, вяло ветшая под непреклонным напором стихий. Некоторую часть советского ущерба удалось компенсировать: так, катастрофически было опустившийся уровень воды в Севане, в последнее десятилетие начал возвращаться к природной норме, отчего новоявленный полуостров, вздохнув от облегчения, вновь готов отгородиться от суши водной преградой. Вода, впрочем, была и осталась чистейшей, свидетельством чему знаменитые севанские раки, водящиеся здесь в изобилии. Вдоль дороги близ населенных пунктов выстроились киоски и шатры с вывесками по-русски «Рыба-Рак» (сингулятив вызван, вероятно, почтительностью); рядом с каждым из них стоит завывала и делает особенный рыбный армянский жест, разводя прямо вытянутые руки, чтобы продемонстрировать устрашающий размер добычи. Эти же озерные дары составляют основу местного туристического меню: в пышном ресторане под монастырем Севанаванк (из-под стен которого Ашот II с отрядом боевых монахов обратил некогда в бегство арабское войско) подают кебаб из рачьих хвостов: если выглянуть из ресторанного окна, можно увидеть странноватое здание в виде горизонтальной каменной замочной скважины, покоящейся на одной толстенькой лапе – это дом отдыха армянских советских писателей. Интересно, какие мысли должны приходить в голову человеку, живущему в этом фрейдистском приюте муз.
     Сам монастырь стоит на вершине небольшого холма; путь к нему, состоящий из нескольких десятков ступенек, исполнен символизма – у одного изгиба лестницы стоят три прекрасно сохранившихся хачкара: местные благочестивые артефакты, представляющие собой поставленные вертикально каменные плиты с вытесанными крестами и орнаментом. Такие плиты можно здесь увидеть в самых неожиданных местах – бывает, что на них выбит только крест и узор, но иногда по краю пущена целая серия миниатюр с причудливыми героями и сюжетами. Один из укрепленных здесь имеет славу чудотворного: щепотка его состава, растворенная в воде, обладает целебными свойствами – и руки страждущих за столетия выцарапали в нем порядочное отверстие. Еще десятью ступеньками выше стоит джентльмен, основавший безотходный стартап: за круглую сумму в пять тысяч драм он предлагает выпустить из клетки на счастье белого голубя (который, по-куриному склонив голову набок, сочувственно прислушивается к торгу): очевидно, после того, как ритуал свершится, оба они, джентльмен и голубь, направятся к своему дому, хоть и разными путями, приобретя по пути на честно заработанные деньги бутылочку коньяка и горсточку проса.
     Поразглядывав хачкары и мысленно поупражнявшись в датировке, отправились дальше – в сторону города Дилижан, но по пути решили заехать в молоканское село. Вообще эта беспокойная область Кавказа полна анклавами и эксклавами: на территории Армении находится гигантская враждебная Нахичевань, полностью обнесенная армянскими постами и не имеющая ни одного пограничного перехода. Несколько молоканских деревень представляют собой мягкий, но более эзотерический вариант того же явления – это закапсулированная Россия XIX века, эмигранты позапрошлых поколений, переселившиеся подальше от ортодоксальных наших жестокостей и устоявшие перед соблазнами ассимиляции. Отрывать людей от дела, говорить с ними и вообще проявлять низкое любопытство мы сочли неуместным, решив ограничиться лишь наблюдением из окна машины. Впрочем (как я уже писал выше) беседовать было бы не с кем: во всей деревне, состоящей из нескольких десятков домов, нам не встретилось ни одной живой души, кроме собаки. Общее ощущение было на диво (и, надеюсь, ошибочно) безнадежным: полуразрушенные дома, ветхое сушащееся тряпье, разбитая дорога – все это можно порой встретить и в наших собственных деревнях, но здесь, на фоне крепко хозяйничающей природы и фонтанирующих витальностью армянских сел, Семеновка смотрелась удручающе.
     Впрочем, стоящие дальше на той же дороге еще три молоканских деревни выглядели гораздо бодрее: Фиолетово, Лермонтово и еще одна, название которой я не запомнил, вместе с разделяющим их армянским селом, срослись в одну агломерацию. Они, в отличие от Семеновки, были полны жизни, подчас довольно грубой: так, в одном месте мы вынуждены были аккуратно объезжать барочную сцену: каурый жеребец размашисто соединялся с вороной кобылой; кругом стояли небольшие человеческие дети, размышляя над тем, что они будут делать, когда вырастут. Виденные из окна (и смотрящие на нас с угадываемой неприязнью) жители представляли собой типажи, известные по старым фотографиям, причем с некоторым хронологическим волюнтаризмом: седобородые джентльмены неспешно беседовали с учительницами 30-х годов; суфражистка заводила к себе во двор корову; мосластый комсомолец из-за руля трактора раскланивался с двумя выпускницами Смольного института. У кирпичного, крепко слаженного, дома, был припаркован армейский УАЗ с надписью «Маэстро» и нотной строкой через весь борт; на заборе следующей хижины было по-русски написано «продается» и рядом проставлена цена – двадцать семь тысяч долларов. Впрочем, жить там совершенно не хотелось – да нас бы и не приняли.
     Оттуда поехали в мирный зажиточный Дилижан, где невысокие горы поросли дубовыми лесами, а нравы из-за мягкого климата просты и благостны. В тенистой дубраве над городом нашелся памятник другой эпохе – выстроенный в крымском стиле особняк кого-то из ранних коммунистических правителей Армении: сидя на этом широком балконе и глядя на блаженные всхолмия вокруг, попивал он горький по местному обычаю кофе, а совсем немного времени спустя сходил он по этим ступеням, сопровождаемый двумя неулыбчивыми офицерами. Дом с тех пор пришел в полное запустение – балкон обвалился, лестница повисла на каких-то ржавых сочленениях, но кукушка в окрестном лесу, правнучка той, что предсказала хозяину особняка скорое свидание с Берией, кукует столь же убедительно. По соседству было какое-то пионерское гнездо, столь же неряшливо обветшавшее: осталась от него только лестница с пузатенькими гипсовыми балясинами, но и той, полагаю, долго не протянуть.
     На следующий день мы пошли на гору Техенис – маршрут чуть более замысловатый, чем накануне. Большую часть пути приходится держаться грунтовой дороги, по которой время от времени проезжает боевая «Нива» местных жителей – дело в том, что в горах сейчас разгар сезона сбора разных вкусных и полезных трав, из-за чего все запасливое население Армении находится в постоянном движении. Накануне прошел дождь, так что дорога, и без того не слишком проходимая, пришла в совершенную негодность, но свернуть с нее никак нельзя: пришлось смириться. Впрочем, не нам одним – некоторое время впереди нас по самой кромке, опасаясь испачкать лапки в грязи, бежала лиса с пышным серо-рыжим хвостом. Выйдя из зоны леса, дорога медленно поднимается вверх и по обеим ее сторонам открываются величественные виды: слева вдалеке терялись в облаках заснеженные зубцы Арагаца; справа уходили вдаль белые вершины Гегамского хребта; забравшееся высоко над нами стадо коров время от времени напоминало о себе звоном колокольчиков и взлаиванием пастушьей собаки; журчал ручей. Цветочный покров здесь не слишком напоминал виденный накануне на Артанише: кажется, дело в том, что ареалы высокогорных растений поневоле разорваны, из-за чего представители даже одного вида, растущие в пятидесяти километрах друг от друга, не могут обменяться генетическим материалом. Так, здешние мускари значительно темнее тех, что мы видели вчера; сон-травы здесь меньше, но зато встречается в больших количествах какая-то из местных фритиллярий. Впрочем, пушкиния и примула цветут в сопоставимых количествах.
     Маршрут оказался довольно длинным – пройдя больше семи километров и набрав почти нечувствительно около 900 метров высоты, мы под крепчающим ветром вышли к предвершинному взлету. Гора обитаема: на самой ее вершине находится станция аэронавигации, которую сторожат два изнывающих от скуки джентльмена: десять дней они безвылазно должны присматривать за полностью автоматизированной аппаратурой, но зато потом двадцать дней набираться сил в своих равнинных домах. Выпив с ними чаю, мы раскланялись и вскоре уже были внизу.
     Вернувшись в Ереван засветло, прогулялись по городу и прокатились на ностальгическом метро: единственная здешняя линия использует мытищинские вагоны, наподобие тех, что еще десять лет назад катались под Москвой (интересно, кстати, как они добирались сюда – неужто своим ходом по железной дороге?); названия станций графически дублированы по-русски, но вслух повторяются по-английски. Впрочем, смешение языков здесь в большом ходу: английский в основном используется в дорожной навигации; русский более принят в области коммерции – на нем выполнена существенная часть городских вывесок. Гуляя по широким опрятным улицам Еревана, трудно подобрать ему пару для сравнения: иногда он похож на Ниццу, иногда на Москву или Марсель, но чаще – ни на кого. Центральная площадь украшена изящно подсвеченными фонтанами и запружена народом, который фланирует под тревожную классическую музыку… дивная картина! Вообще базовое общественное согласие по принципиальным вопросам (насколько можно судить чужаку) очень украшает нацию. На стенах придорожного кафе, где мы завтракали на следующий день, висело полтора десятка фотопортретов. Будучи спрошенным, наш горный гид не только назвал всех изображенных (четыре поэта, три композитора, актеры, военачальники etc), но и подробно рассказал о биографии каждого из них. Литераторов я, положим, знал (несколько лет назад мне пришлось вскользь заниматься историей брюсовской «Поэзии Армении»), но обо всех остальных слышал впервые – и твердо осознавал, что скорее всего в подобной ситуации потерпел бы фиаско, завязнув на первом же отечественном полководце (кроме, конечно, Кутузова с Суворовым).
     Путь наш лежал к вулкану Вайоц-Сар, крепко досадившему соседней деревне каких-то десять веков назад, из-за чего образованную при извержении гору до сих пор зовут «Дурной». В спортивном отношении эта прогулка не представляет особенного интереса, но замечателен сам вид этого вулканчика – изумительно правильный, как будто выписанный исполинским циркулем круг, обнимающий кратер. Оставив машину недалеко от начала подъема, мы пошли по широкой тропе вверх. Окружающая растительность вновь изменилась: среди неочевидных злаковых тут и там виднелись компактные дикие тюльпаны ярко-красного цвета – и случайно затесавшийся среди них желтый выскочка, ради фотографии которого мне пришлось совершить ряд прыжков по склону, больше подобающих винторогому козлу, нежели ботанику-любителю. Тропа выводит на широкий гребень, на дальней стороне которого, в самой высокой точке, установлена геодезическая тренога; по гребню можно полностью обогнуть кратер, что мы и сделали, невзирая на сильный ветер и временами принимающийся дождь.
     До обратного самолета оставалось несколько часов, так что мы решили заехать и посмотреть на монастырь Нораванк – один из самых красивых армянских монастырей, расположенный в удивительном месте: на горном уступе в окружении ярко-красных скал. От большого некогда комплекса уцелели две церкви – обе редкой красоты, с тонкой резьбой снаружи и внутри. Пространство перед храмом полностью занято могильными плитами, на которые, понятно, не хочется наступать: оказывается, в этом есть специальный мистический парадокс: похороненные здесь хотели бы продолжать служить живым и после смерти; те же, напротив, должны по возможности не обеспокоить их своим тяжелозвонким топотанием.
     В заключение собрались подняться на скалу за монастырем: вверх ведет еле заметная, но все же существующая тропа, змеящаяся (и тем намекающая на возможную встречу) по небывало красной глинистой породе. Подъем крутоват: мелкая сыпуха, средние камни, невразумительные кустики – в случае чего зацепиться особо не за что, но наш гид бодро лезет вверх. Аккуратно интересуемся, есть ли другая тропа вниз (нет, нету) и успеваем ли на самолет (скорее всего – да). Метров через семьдесят выходим на плечо, где, естественно, вступает в действие очевидный психологический механизм: до вершины скалы еще метров тридцать, причем вполне спокойных на вид: отступать же не хочется. В результате быстро забираемся на скалу, фотографируем тревожно маленький монастырь внизу и отвесную стену напротив, после чего начинаем спуск. Вопреки опасениям, он слегка неуютный, но не такой гнусный, как представлялся по пути наверх: приходится только следить за тем, чтобы не оставаться на одной вертикальной линии с коллегами, потому что из-под ботинок все время катятся вниз довольно крупные камни – к счастью, на горе, кроме нас, никого. Еще двадцать минут спустя не без удовольствия ощущаем под ногами ровную землю. «Вообще время уже критично», - говорит, тщательно подбирая слова, гид, так что мы, быстро переодевшись и запаковав грязное снаряжение в баулы, прыгаем в машину и мчимся в аэропорт. Еще два часа спустя боинг «В. Кандинский» (отчего-то на этот рейс ставят исключительно художников), залихватски припав на крыло, разворачивается над сияющим Ереваном и берет курс на север.
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 37 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →