lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

«БОЛЬНОЕ БЕСПОКОЙСТВО»: НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ АЛЕКСАНДРА ДОБРОЛЮБОВА (окончание)

Окончание. Начало здесь.

From Добролюбов


      Дальше мы надолго теряем его из вида: переписка, которая обязана была воспоследовать за этим сообщением, пока не разыскана – и следующая дата, которой мы располагаем – 25 июля 1901 года, когда в г. Троицке Оренбургской губернии состоялся суд: наш герой обвинялся в том, что убедил двух уральских казаков, Максима Дмитриевича Неклюдова и Петра Архиповича Орлова, отказаться от военной службы. Сам Добролюбов просил у суда оправдать казаков, а судить его как единственного виноватого, но суд не внял ему и приговорил новообращенных пацифистов к 2 ½ годам каждого, а самого Добролюбова – к восьми месяцам тюрьмы. До 6 сентября он содержался в Верхнеуральской и Троицкой тюрьмах, после чего был отпущен под особый надзор полиции и поселился «в Верхнеуральском поселке близ гор. Верхнеуральска» 35 (так этот тавтологичный топоним значится в деловой переписке).
      Отчеты о ходе не слишком типичного для провинциальной Фемиды дела появились сначала в местной прессе36, а после были перепечатаны и центральными газетами; номер одной из них37 был подшит в медицинскую карту Добролюбова. Очевидно, познакомившись с похождениями бывшего своего пациента, петербургские врачи отправили в суд письмо, удостоверяющее его неполную вменяемость (оно не разыскано), на что Казанский окружной суд (почему? судили-то в Оренбурге!) 7 сентября отвечал, что при производстве упомянутого дела, а также при следствии и суде никаких признаков душевного расстройства усмотрено не было38.
      Завязалась переписка. 25 сентября 1901 года Казанский военно-окружной суд (возможно, откликаясь запоздалым эхом на циркуляр почти двухлетней давности – или возбужденный эпистолой психиатров?) сообщает матери Добролюбова о приговоре; три дня спустя она пишет ходатайство:
      «Имею честь заявить Вашему Превосходительству, что сын мой Александр Добролюбов не подлежит уголовному преследованию, ибо он есть душевнобольной, как изволите усмотреть из представляемого при сем свидетельства доктора Розенбаха, каковое состояние здоровья сына моего Александра Добролюбова может быть удостоверено и новыми медицинскими освидетельствованиями, которому и прошу его подвергнуть в случае каких-нибудь по сему предмету сомнений» 39.
      2 ноября судебный следователь Троицкого окружного суда 2-го участка Верхнеуральского уезда просит у Дома призрения копию скорбного листка40. 26 ноября затребованная копия отправляется в Верхнеуральск41. Тем временем в самом Верхнеуральске происходят чрезвычайные события:
      «И. д. Начальника Оренбургского Губернского Жандармского Управления 12 Ноября 1901 года за № 1000 донес, что привлеченный при Оренбургском Губернском Жандармском Управлении к дознанию по обвинению в преступлении, предусмотренном ст. ст. 246 и 318 Улож. о Нак. и отданный под особый надзор полиции в пос. Верхнеуральском, Троицкого уезда, Оренбургской губернии, бывший студент С. Петербургского Университета Александр Михайлов Добролюбов из указанного места жительства неизвестно куда выбыл»42.
      До известной степени это означало катастрофу: бывший студент, то ли сумасшедший, то ли нет, о розыске которого два года назад распоряжался лично министр внутренних дел, вдруг пропал прямо из-под особого надзора полиции – и именно в тот момент, когда о нем пишут газеты и им живо интересуются в Петербурге. В розыск его объявляют почти мгновенно:
      «Среднего роста; лет 25-26, блондин, волосы зачесывал назад без пробора; лицо продолговатое чистое; лоб покатый, большой; нос средний правильный; небольшие усы и клинообразная бородка светло-русые. Одет как простой крестьянин. Фотографической карточки не имеется»43.
      Благодаря ли этому описанию, как будто спорхнувшему со страниц «Дубровского» или просто по странному везению, но обнаружили его в этот раз довольно быстро. 20 декабря того же года его (кажется, независимо от розыскных мероприятий, а просто за бродяжничество44) задержали в Богданове Николаевского уезда Самарской губ., где он предприимчиво назвался охтинским мещанином: для установления личности его по этапу отправили в Санкт-Петербург. Здесь спустя три недели он был опознан как верхнеуральский беглец и совсем было уже приготовлен к отправке на место преступления, как произошло не столь уж для него редкое вмешательство провидения в судьбу: он сам или его верительные грамоты попались на глаза бывшему сослуживцу его отца, петербургскому градоначальнику Н. В. Клейгельсу (NB не он ли лоббировал в министерстве предыдущую серию розысков?45):

      «Обнаруженный таким образом в С. - Петербурге Добролюбов, на основании вышеизложенного требования Начальника Оренбургского Жандармского Управления 19 сего Января был арестован для отправления этапным порядком в распоряжение Верхнеуральского Уездного Исправника.
      Между тем мать Добролюбова, вдова Действительного Статского Советника Мария Генрихова Добролюбова, в поданном мне прошении, заявляя, что сын ее больной человек и находится в психическом отношении в ненормальном состоянии, просила приостановиться высылкою ее сына для помещения в больницу.
      Так как заявление о ненормальном состоянии умственных способностей Добролюбова подтверждается не совсем логическими его поступками, я нашел возможным удовлетворить означенное ходатайство и сделал распоряжение о выдаче Александра Добролюбова на поручительство его матери для помещения в больницу» 46.

      Бумага эта датирована 24-м января 1902 года – и тогда же началось странствие ее по инстанциям (и в эти же дни, вероятно, блудный сын вновь обживался в квартире на Невском47). Две с половиной недели спустя, 11 февраля 1902 года, распоряжение Клейгельса упокоилось в архиве Департамента полиции – но сверху на нем красовалась безнадежная резолюция директора Департамента:

      «Он от матери бежал. Циркуляр о розыске»48.

      Здесь уже была затронута честь мундира – и искали беглого францисканца со страстью кровомстителей: в печатной «Ведомости о лицах подлежащих розыску» он значился за почетным номером 23:

      «23. Добролюбов Александр Михайлов, сын Действительного Статского Советника, бывший студент С.-Петербургского Университета, родился, приблизительно, в 1875-6 году, вероисповедания православного; отец умер, мать Мария Генрихова, братья Георгий, Владимир и Константин и сестры Мария, Елена, Лидия и Ирина проживают в г. С.-Петербурге.
      Привлечен, в качестве обвиняемого, при Оренбургском Губернском Жандармском Управлении к дознанию по обвинению в преступлении, предусмотренном 246 ст. Улож. о наказ., а также в принадлежности к преступному сообществу.
      Состоял под особым надзором полиции в поселке Верхнеуральском, Троицкого уезда, Оренбургской губернии, где проживал по паспортной книжке за № 46, а в ночь на 25 Октября 1901 года скрылся, затем 20 Декабря 1901 г. был задержан в селе Богданове, Николаевского уезда, Самарской губернии, за бесписьменность и проповедование между сектантами, причем он назвался Охтевским мещанином Александром Михайловым Добролюбовым-Николаевым; в виду сего он был отправлен для удостоверения личности в С.-Петербург, где отдан, как психически больной, на попечение матери своей, но вскоре вслед за сим скрылся.
      Приметы: роста среднего, блондин, волосы зачесывает назад без пробора, небольшие усы и клинообразная бородка, светло-русого цвета, лицо продолговатое, чистое, лоб покатый, большой, нос средней величины, правильной формы.

      Обыскать, арестовать и препроводить в распоряжение Начальника Оренбургского Губернского Жандармского Управления, уведомив о сем Департамент Полиции.
      Фотографической карточки не имеется» 49.

      В этот раз он пространствовал меньше месяца – и, судя по всему, сам вернулся домой: с конца февраля 1902 начинается посвященная ему странноватая переписка между медицинскими институциями. 28 февраля Врачебное отделение Санкт-Петербургского Губернского правления просит Дом призрения (до сих пор остающийся главным специалистом по Добролюбову) доставить ему выписку над состоянием его умственных способностей50. 6 марта то же управление просит прислать за ним спецтранспорт: «<…> Столичное врачебное управление имеет честь просить о высылке кареты с необходимым персоналом для перевозки г. Добролюбова из приемного покоя Московской части в Дом и о последующем уведомить Управление»51. Днем позже Дом призрения изъявляет готовность вновь принять его – но с увеличенной платой за постой:
      «Больной сын Действительного Статского Советника Александр Добролюбов может был принят в Дом Призрения с платою по 75 рублей при соблюдении следующих условий: должно быть представлено прилагаемое при сем заявление с подписями, кроме лица помещающего больного, еще двух поручителей лиц состоящих в государственной службе или владеющих недвижимой собственностью, затем вид на жительство больного и свидетельство врача о том, что больной действительно страдает душевным расстройством и нуждается в помещении в лечебницу для душевнобольных»52.
      Очевидно, что-то в этом предложении обеспокоило семью - но вновь в «Дом призрения» он не попал: 17 марта один из его бывших друзей писал другому: «Добролюбов по освидетельствовании в губернском правлении отправлен в лечебницу для душевнобольных д-ра Бари (Петербург, Васильевск<ий> остров)»53. Эта больница отправилась столь же напрашивающимся путем, запросив у «Дома призрения» тамошнюю коллекцию рукописей Добролюбова и, после трехнедельной заминки, получив их54. Архив доктора Бари не сохранился, но о душевном состоянии Добролюбова в эти дни у нас есть подробное и заинтересованное свидетельство: письмо его сестры, Марии Михайловны, к Брюсову:

      «Простите, что замедлен ответ на Ваш запрос о брате. Александр Михайлович теперь в лечебнице для душевнобольных. Он сильно угнетен, просит действовать и «разрушать дело Матери». – И думается, что даже каторга будет лишь грубым, внешним и потому уже более мягким страданием, чем утонченно-ласковая несвобода больницы. Скажу большое спасибо, если посоветуете действовать ли по просьбе брата против Матери или ждать еще, терзать брата ожиданием. Простите, что спрашиваю, но теперь у меня такие глубоко-усталые дни, надломанные, убитые, неодолимо и властно слагаются руки крестом покоя, умирания – и силы своей нет что-либо сделать, решить, сказать: ужас, боль за брата, утомили….
      От Вас, ради, для брата, прошу Вашей силы, Вашего совета. Вы скажите, если можете – я попытаюсь сделать.
      Простите, что не могу теперь сама и Вас тревожу.
      Прилагаю последнее из писем брата ко мне, по которому хоть отдаленно можно судить о его состоянии (одновременно с этим письмом брат прислал 5 прошений, которые до сих пор еще не поданы). Простите.
      Мария Добролюбова.

      P.S. Будьте добры прислать письмо А. М. обратно.
      Адрес наш: Троицкая ул. д. 7, кв. 3»55.

      Брюсов навестил его там только спустя несколько месяцев:
      «Ездили к Добролюбову. Он в сумасшедшем доме. Но уже и доктора согласны, что он здоров. Добролюбов рассказывал мне свою жизнь за последние года. Ушел он с намерением проповедовать диавола и свободу. На первом пути встретил некоего Петра, человека неученого, но до всего дошедшего. Он многому научил Добролюбова. Когда же Добролюбов открыл ему свои тайные мысли, Петр соблазнился и оставил его. В Соловецком монастыре Добролюбова совсем увлекли. Он сжег все свои книги и уверовал во все обряды. Только при втором пути он немного стал освобождаться. Многому научили его молокане... Когда его арестовали, он на суде не был осужден. Его только обязали подпиской не выезжать. Он долго жил в Оренбурге, наконец, понял, что больше нельзя. Пошел и заявил, что уходит. Ушел. Но через два дня его арестовали и отправили в Петербург. Теперь Добролюбов пришел опять к уверенности своих первых лет, что Бога нет, а есть лишь личность, что религия не нужна, что хорошо все, что дает силу, что прекрасны и наука и искусство. Летом Добролюбов посылал даже мне какую-то рукопись для напечатания, но она не дошла до меня»56.
      Когда и при каких обстоятельствах окончилась эта больничная сага, мы не знаем: Брюсов в январе или феврале 1903 года навещал его, но по тону записи («С Иоанной Матвеевной ездил к Добролюбову. Та же трезвая проповедь любви и мира» 57) невозможно понять, состоялось свидание в больнице или в родительской квартире. К лету 1903 года он точно был уже на свободе – и с этого момента началось его беспрецедентное житие, сорокалетнее странствие по собственной ледяной пустыне, прервавшееся в 1945 году в Нагорном Карабахе.


==

35 ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел. 1903 г. Оп. 231. Ед. хр. 1246. Л. 2 об.
36 Уральская жизнь. 1901. № 213, 10 августа. С. 3.
37 Россия. 1901. № 833. 21 августа.
38 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 8 – 8 об.
39 Копия в частном собрании. Цит. по.: Кобринский А. А. «Жил на свете рыцарь бедный...» (Александр Добролюбов: слово и молчание). С. 440 – 441.
40 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 6.
41 Там же. Л. 7.
42 ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел. 1903 г. Оп. 231. Ед. хр. 1246. Л. 1. Этим документом открывается еще одно полицейское дело, никак не связанное с тем, что было заведено по заявлению матери. Позже Добролюбов объяснял этот эпизод Брюсову: ««Когда его арестовали, он на суде не был осужден. Его только обязали подпиской не выезжать. Он долго жил в Оренбурге <так!>, наконец, понял, что больше нельзя. Пошел и заявил, что уходит. Ушел. Но через два дня его арестовали и отправили в Петербург» (Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 000).
43 Там же. Л. 2 об.
44 Ср. выразительный диалог, относящийся к более позднему времени:
      «-Брат Александр зачастую в темницах сидит… То и дело под замком находится…
      - За что же собственно? – спросил я, обращаясь к «брату» Александру.
      - Известное дело… слуги цесаря, - проговорил он и опять замолчал» (Пругавин А. Декадент-сектант // Русские ведомости. 1912. 7 декабря. № 282. С. 2). Ср.:       «Во время скитаний по России у Добролюбова постоянно выходили столкновения с полицией на почве его бесписьменности. Первые свои путешествия он совершал обыкновенно без паспорта. Урядники, становые задерживали его, арестовывали, сажали в «холодную», а затем по этапу отправляли на место жительства, т.е. в Петербург.
      Все эти мытарства вынудили его, наконец, пойти на компромисс: он согласился взять паспорт, о выдаче которого хлопотали его родственники, но при этом поставил условием, чтобы из паспорта были исключены слова, что он православного вероисповедания, а также, чтобы не было сказало, что он – дворянин. Полиция долгое время не соглашалась на эти условия, но в конце концов соглашение все-таки было достигнуто: «православное вероисповедание» исчезло из паспорта, но вместо слова «дворянин» было написано: «сын действительного статского советника». Скрепя сердце, Добролюбов принужден был смириться с этим» (Пругавин А. Декадент-сектант // Русские ведомости. 1912. 13 декабря. № 287. С. 2).
45 На это же, кстати, намекает нам Дымов: «Через какое-то время Александр Добролюбов исчез, о нем ничего не было слышно, не знали даже, жив ли он вообще. Его мать, имевшая обширные связи, обратилась к градоначальнику Петербурга и просила объявить розыск по всей России» (Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия. Т. 1. То, что я помню. Пер. М. Лемстера. Общая редакция, вступительная статья и комментарии В. Хазана. Иерусалим. 2011. С. 000).
46 Там же. Л. 5 об.
47 В эти дни его навестил Брюсов: «В четверг утром были у Добролюбовых. А. М. Добролюбов обвиняется в оскорблении святыни и величества. Дома тоже перебил иконы... Ему грозит каторга. Отец Гиппиуса (Вас[илий]) хлопочет, чтобы его послали на поселение. Мать, негодуя, хочет спасти его сумасшедшим домом.       — Гиппиус всегда был злой гений Саши, — говорит она... — Я подала прошение в Министерство внутренних дел, где все это объяснила. Теперь Вас[илий] Гиппиус мстит за сына.       В доме все шушукаются, показывали мне письмо Георгия Михайловича и почему-то как тайну. Потом позвали ко мне Александра. Он вошел или явился как-то неслышно: вдруг встал передо мной. Все такой же. Лицо исполнено веселия или радости. Тихо улыбается. Глаза светлые, радостные. Говорит тихо, мало. Перед тем как отвечать, складывает молитвенно руки, словно размышляет или выпрашивает поучения от Бога. Говорит на «ты», называет «брат», говорит умно и, конечно, вполне складно. Прощаясь, целовал меня. Мать рассказывает, что один он часто поет, импровизируя стихи. «Только бы записывать!» — говорит она. К нему приезжали «разные литераторы», но он не пожелал их видеть. Со мной говорил с час; это исключительно долго...» (запись за февраль 1902 г. // Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 134 – 135).
48 ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел. 1903 г. Оп. 231. Ед. хр. 1246. Л. 4.
49 Там же. Л. 11. Кстати сказать, в другом добролюбовском деле, которое я цитировал выше, лежал целый конверт с его фотографиями, но два открытых расследования так и не были объединены в одно.
50 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 3. Приводим здесь выписку, основные положения которой уже известны: ««А.М. Добролюбов поступил в ДП с 3-го по 16 Авг. 1899 г. Из предварительных о нем сведений известно, что он происходит из психопатической семьи, двух лет отроду перенес воспаление мозговых оболочек. 18-ти лет – злоупотреблял некоторое время морфием и гашишом, но потом оставил. Сношений с женщинами не имел. Всегда был необщительным мечтателем; проявлял странности и резкость в характере; увлекался модными литературными течениями, и сам писал стихи. Осенью 97-го года А. М. ушел из дома на отдельную квартиру и вел крайне негигиеничный образ жизни; плохо питался и мало спал*. В марте 98 г. ушел в Олонецкую губ. Вернулся в Августе в грустном настроении духа и погруженный в размышления. Рассказывал, что будто бы ему было «видение». В сентябре ушел в Соловецкий монастырь с целью религиозного послушания, уведомив о том мать на клочке бумаги, где он говорит, что ушел внезапно по «благословенью Божью». В ½ июля 99 г. вернулся оттуда домой, т.к. монах сказал ему, что он должен утешить мать и повидаться с нею. Все эти путешествия АМ совершил пешком в простом народном костюме.
      При физическом исследовании больной не проявил особых уклонений от нормы. Как признак дегенерации можно отметить весьма большое количество крупных и мелких родимых пятен по разным местам кожи. Реакция зрачков на свет довольно вялая. Глоточный рефлекс несколько понижен. Болевая и тактильная чувствительность также несколько понижены. Больной носит длинные густые волосы, расчесанные так, как носят послушники в монастырях.
      В больницу доставлен под предлогом, что его потребовал градоначальник. Считает себя здоровым, а помещение свое – незаконным, раздражается, «только в бесправной стране может быть такое неблагородство, такое насилие над личностью». Но также говорит, что «гневаться не дозволено». В речи употребляет тексты и обороты, свойственные монашествующим. Всю свою прежнюю жизнь считает недостойной и лишь в Соловецком монастыре он мог потрудиться и жить как подобает истинному христианину. Читает лишь Библию, т.к. от остальных книг можно «заразиться». Много работает физически, в пище очень умерен. Недоволен перемещением на пансионерское отделение, т.к. там больше комфорта, а след. – меньше причин страдать и испытывать.
      «Видения» отрицает, говоря, что это дается лишь большим праведникам. Очень замкнут, на вопросы отвечать иногда резко отказывается. Настаивает на выписке из больницы. Жить дома соглашается лишь на тех условиях, что мать раздаст все имущество и имение нищим. Пробыл в больнице лишь 13 дней, а потому наблюдения не могут быть особенно полными. Весьма важным дополнением для выяснения характера заболевания являются письма больного к матери и сестре, которые он присылал из монастыря и которые имеются при подлинном деле.
      По содержанию – это учительские послания религиозного характера. Но не изложение мыслей, ни правописание не соответствуют университетскому образованию автора. Кроме того, многочисленные помарки, подчеркивания слов, странные восклицания, употребление особенных, придуманных выражений, бессвязность в построении фраз, весьма характерный внешний вид писем – все это указывает на принадлежность писем человеку душевно-больному. – На основании вышеизложенного мы приходим к заключению, что А.М.Д. страдает душевным расстройством в форме религиозного первичного помешательства ( paranoia relegiosa) в его активной форме, т.е. со стремлением к проповедничеству» (Там же. Л. 2 – 3 об.).
51 Там же. Л. 4 – 4 об.
52 Там же. Л. 5.
53 Письмо В. В. Гиппиуса к В. Я. Брюсову от 17 марта 1902 г. . - Рыкунина Ю. А. «Книга дело – личное и, конечно, в России совершенно бескорыстное». Письма Владимира Гиппиуса Брюсову (1897—1912) // Тихие песни. Историко-литературный сборник к 80-летию Л.М. Турчинского. М., 2014. С. 325. Подробности о частной больнице А. Э. Бари см.: Тридцатипятилетие частной лечебницы для душевнобольных. Сост. А. Э. Бари. Спб., 1902. Хроникер (а на тот момент и владелец) особо подчеркивает: «Нечего и говорить, что отношение к больным было самое гуманное; при лечении проницательный ум и большая опытность позволяли доктору <А. В.> Шульцу часто угадывать и самую болезнь, и изыскивать средства к излечению. Он пользовался уже в то время в широкой мере физическими методами лечения, устроил для больных работы, усердно занимал больных физическими упражнениями и правильно организованной гимнастикой» (С. 5).
54 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 16 – 19. Последним в этом корпусе документов подшито требование от 19 августа 1902 г.: «Контора Дома Призрения покорнейше просит Лечебницу Доктора А. Э. Бари возвратить в непродолжительном времени посланные при отношении от 29 апреля 1902 за № 697 шесть собственноручных рукописей больного б. студента Александра Михайл. Добролюбова». А. А. Кобринский со ссылкой на архив Г. Е. Святловского приводит несколько выразительных документов февраля – марта 1902 г., относящихся к пребыванию Добролюбова в больнице Бари; верифицировать их мы не можем.
55 Письмо от 17 апреля 1902 г. (дата по п.ш.) // РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 21. Л. 1 – 2.
56 Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 145 (декабрь 1902). В эти же дни М. Г. Добролюбова, прослышавшая о его визите, писала ему:
      «Не знаю как писать не знаю Вашего отчества. Очень сожалею что Вы еще раз не зашли к нам. Я была даже в адресном столе узнать где Вы живете и узнала… Пожалуйста если можете заходите еще к Саше. Утром я ухожу из дому от 4 часов я дома до 8 ч. в.
      Хотела еще с Вами переговорить об многом, так как чувствуется что Вы дружелюбно относитесь к несчастному моему сыну» (письмо от 19 декабря 1902 г. // РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 20. Л. 1 – 2). Эти даты не сочетаются с фразой А. М. Ремизова: «<…> Добролюбов — подвижник (на поруках у матери в Петер<бурге>) <…>» (письмо к П. Е. Щеголеву от 1 ноября 1902 г.; ЕРОПД на 1995. Спб. 1999. С. (публ. А. М. Грачевой)), но не забудем, что пишет он это со слов Брюсова до поездки последнего в Петербург.
      Следует добавить, что коммуникации, даже эпистолярные, между Добролюбовым и домом Брюсова были затруднены: Яков Кузьмич Брюсов небезосновательно подозревал А.М.Д. во вредном влиянии на дочерей, ср.: «Слушайте, Иоанна, милая, хорошая, это все пустяки, а вот что важно, что мне рассказала случайно Броня сейчас. Мы с ней сейчас беседовали и она мне в минуты откровенности рассказывала, что ей говорила обо мне Женя, знаете все эти нелепости, какие Женя может рассказывать Броне. И между прочим Женя рассказывала, что тогда в эту зиму после лета в Останкине пришло мне письмо от Добролюбова, а папа <две строки зачеркнуты> его послал назад вместе с каким-то ругательным письмом:
      «М. Г., как вы смеете писать моей дочери».
      Странно, что, когда Броня мне это рассказала, я как-то вспомнила, что я уже об этом слышала, но я никогда не слыхала.
      Помните, ведь Добролюбов обещал мне написать и не написал. А значит написал.
      А я сегодня переписывала письма Добролюбова, только что перед разговором с Броней» (письмо Н. Я. Брюсовой к И. М. Брюсовой от 7 апреля 1903 г. // РГБ. Ф. 386. Карт. 147. Ед. хр. 7. Л. 42 об – 43). Тревожные отношения Надежды Яковлевны с Добролюбовым, невзирая на предосторожности отца, протянутся на десятилетия.
      За пределами нашего рассказа остается обширный, документированный и крайне любопытный сюжет с изданием Брюсовым рукописей Добролюбова, который изрядно затянул бы это и без того немаленькое повествование.
57 Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 148 – 149.

{к о н е ц}
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments