lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

«БОЛЬНОЕ БЕСПОКОЙСТВО»: НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ АЛЕКСАНДРА ДОБРОЛЮБОВА (продолжение)

Продолжение. Начало здесь.

      Здесь прежде всего обращает на себя внимание важная хронологическая нестыковка. Согласно записи Брюсова, Добролюбов ушел в Олонецкую губернию поздней осенью или в начале зимы 1897 года («там он жил всю зиму»), то есть провел в странствиях больше полугода – что противоречит записям в медицинской карте, датирующим его уход мартом 1898 года. В настоящее время разрешить это противоречие мы не можем.
      Дальше в составленном психиатром жизнеописании значится:
      «Вернулся в Августе <1898 г.> в грустном настроении духа и погруженным в размышления. Рассказывал, что будто бы ему было «видение». Нанял комнату на Охте за 6 руб. в месяц, а в сентябре уехал в Соловецкий монастырь. В ½ июля вернулся оттуда домой, т.к. монах сказал ему, что он должен утешить мать и повидаться с нею. Пришел пешком»19.
      В сентябре 1898 года, накануне ухода в Соловецкий монастырь, происходит первая его встреча с практической психиатрией: согласно записке его матери, к которой мы еще вернемся, осенью 1898 года она устроила ему консультацию у консилиума специалистов: «Доктор Ольдерогге, Мержеевский и Розенбах, к которым я обратилась за врачебною помощью для сына, находят, что он страдает религиозной маниею, советовали мне поместить его в лечебницу»20. Тогда она не воспользовалась этим советом.
      Находясь на Соловках, Добролюбов остается в эпистолярном диалоге с оставленными друзьями, но использовать немногие сохранившиеся письма для выстраивания хронологии почти невозможно: его новая письменная манера не терпит датировок. В декабре получение от него письма фиксирует Брюсов21, после чего, вероятно, делится его незамысловатым адресом с одной из настойчивых поклонниц: «1) Соловецкий монастырь. Богомольцу А. Д. 2) Белозерск. Отцу Александру до востребования для передачи А. Д.»22.
      В начале апреля 1899 года он пишет большое письмо жене Брюсова (которая отныне и надолго находилась под значительным его влиянием23):
      «Иоанне Матвеевне от будущего послушника. Может вы забыли о мне. Я с утра вижу вас и друга моего, разговариваю с вами одними в мире целых <так>, почти только вами живу. Сердце бьется. Жена искусного работника вы знаете что искусство его. Скажите милая вы несогласны с определением его несамоценности. Поищем же пока время вместе сравнительного достоинства. Вот пространство в жизни! За ним облупленная невысокая стена и впереди столб. Лишь в картине все таинственно, раскрывает взгляды духа которые и бессознательные видят явь. В образе где первое поле и дальнейшее до тучек освещено постепенным плотным солнцем открывается смысл пространства как комнаты в которой мы заключены. Искусство не только глас личности но изъяснение. Восторг верующего и живописца не близки ль по существу их и принципам? Ни у того ни у другого нет лишнего. Только второй иногда и созерцается, тогда око пустоты в нем и жизнь вне его. Верующий же непрерывный зритель т.е. художник истинный независимый точный. На каменных мостовых, где трудней и болезненно чувствовать землю нередко умиляюсь о Вас Иоанна. Благословляю бессознательно накопляющуюся гордость вашего спутника: пусть грустит пока, неудержимость добра несомненна и будет царствовать сокровище его. Пришлите «есть для избранных», новые стихи. Они донесут что оба запинаетесь. Отгоняя все разное, малое и великое, двигаясь к Надежде необходимой, прислушайтесь иногда к всякому трепету, внезапной силе сердца и свежести и изменчиво таинственным. Помните тогда что бодро протягивает вам руку веселый отшельник скоро, скоро уйду и много будет молчания»24.
      Как бы то ни было, к лету 1899 года он покидает монастырь и возвращается в Петербург. В начале августа его мать решает запоздало прислушаться к советам психиатров и оформляет документы о госпитализации (для представителей имущих сословий «Дом призрения» был платным). На особенном бланке был составлен договор о помещении туда студента 4-го курса историко-филологического факультета Александра Михайловича Добролюбова25, при чем внесен был аванс в 50 рублей (примерно в десять раз больше, чем пациент платил за свое охтинское убежище). За своевременное пополнение счета вызвался отвечать купец 2-й гильдии Валентин Григорьевич Тер-Матеузов (этот петербургский торговец готовым платьем не оставит больше следа в нашей истории и отчего именно к нему обратилась Мария Генриховна, мы не знаем). Третьего августа пациент был привезен в больницу – и с этого момента русский декадентский Гете почти на две недели обрел своих скептических Эккерманов.

      «3 августа. Больной доставлен в 3 часа ночи под предлогом, что его потребовал градоначальник. Принял ванну и заснул до утра. Вполне сознателен и спокоен.
      4 августа. Поднят с постели. Считает себя совершенно здоровым, но к своему положению относится без гнева; а говорит лишь, что желал бы видеть бумагу, по которой он отправлен сюда; если бы ему такую бумагу показали сразу, то он поехал бы, не сопротивляясь, без бумаги – он считает свое помещение в больницу незаконным и думает что его братья и сестра поступка матери не одобрят. В речи больной употребляет фразы и обороты, свойственные монашествующим. Рассказывает совершенно связно, но как бы нехотя, о своем пребывании в Соловецком монастыре, о том, что благодаря Богу он мог там потрудиться и жить, как подобает истинному христианину. Всю свою прошлую жизнь считает недостойной и благодарит Бога за то, что Он его просветил и вразумил. Отказывается есть не только скоромную пищу, но даже рыбу. Соблюдает строгий пост и не хочет пить чаю, т.к. давно отвык. Отказывается читать что-либо, кроме Библии. За обедом и за ужином ел хорошо.
      5 августа. Спал от 10 до 4-х. Утром от 6 до 7 работал на воздухе, но после этого пить чай и съесть булку отказался, говоря, что сыт еще с вечера и что до 12 он не привык ничего есть. От 9-ти утра также усердно пилил дрова. На расспросы отвечает не особенно охотно. При исследовании заметил, что он во всяком случае не душевнобольной. О своей жизни в миру говорил, как о заблуждении. «Лучше бы меня выучили в родительском доме читать по христиански». Говорит не без иронии, что ему не надо ничего языческого, т.к. все лишь по имени христиане. Себя же считает последним из христиан. Просит благословить его читать Библию, т.к. от остальных книг можно «заразиться», и он даже дома ни к одной книге не притронулся. Из Олонецкой деревни, где простые православные люди живут по христиански, он ходил в Троицкую лавру и оттуда пришел домой с тем, чтобы проститься и взять вид. Единственное спасение в слове Божием; на различные вопросы он отвечает: «почитайте у святых отцов», или цитирует тексты, имеющие тот смысл, что важно лишь спасти душу, а остальное все приложится. Влияние учений Толстого отрицает, а приписывает свое просветление одному лишь Евангелию.
      6 августа. Ест 2 раза в день достаточно. Спит хорошо 6 час. ночью и немного днем. По случаю праздника разрешил себе не работать; читает Евангелие. Ходит в церковь. Говорит, что никаких видений ему не было; что это дается лишь большим подвижникам. На вопрос, желает ли он кого видеть, отвечает, что он всех одинаково любит. По случаю праздника разрешил себе выпить днем кипятку.
      7 августа. Спал хорошо. При исследовании чувствительности говорит, что ее нужно сравнивать у него с мужицкой, т.к. за 2 года он привык к укусам вшей. К исследованию относится иронически; говорит, что устал , да и нет охоты внимать, т.к. все это лишнее. На расспросы отвечает небрежно и, наконец, говорит: «не разрушайте моего молчания. О кашле спрашивайте, а о душе не спрашивайте. Сколько слов за это время я сказал понапрасну, а между тем я мог бы их растить в тишине. После каждого такого разговора я чувствую себя менее человеком, как сказал Сенека. Не подумайте, что я говорю это по гневу; говорю по обету старца. Отныне печать молчания на устах моих».
      8 августа. Ходит в церковь. Виделся с матерью; был с нею очень сух и неразговорчив. Отвечал лишь на ее вопросы. Нарочно отказался сидеть с нею в отдельной комнате, а привел в общую, где ее обступили другие больные. Не выражает желания видеть кого-либо из братьев или сестер; относительно того, обвиняет ли он мать, отвечает лишь: «она сама должна знать».
      9 августа. Спокоен. Режиму подчиняется. Ест и спит достаточно. Неразговорчив и необщителен. Утверждает, что морфия он никогда не принимал; а гашиш, действительно, пробовал; имел приятные ощущения, но пробовал, будто бы, лишь несколько раз, когда ему доставали приятели; а потом бросил совсем.
      10 августа. В спорах на религиозные и общественные темы с некоторыми врачами оказывается не особенно стойким и от прямых ответов уклоняется, пользуясь каким-либо текстом. На замечания по этому поводу отвечает, что святые отцы лучше нас выдумали. На свое пребывание в больнице смотрит, как на искус.
      11 августа. На расспросы врача категорически заявил: «не отвечаю; я Вам говорил уже – не отвечаю; только в бесправной стране может быть такое неблагородство… такое насилие над личностью!». Больной видимо взволнован, покраснел и отошел.
      12 августа. Спокоен. Говорит, что никого не обвиняет, потому что «гневаться не велено ». «Вы привыкли такие заявления слышать от больных» - говорит больной, намекая на вчерашнюю вспышку: «а послушайте от здорового». Чем-либо, кроме физического труда, отказывается заниматься. Даже говорит медленно и с запинками, потому что сначала должен подумать. Ввиду спокойного состояния переводится на панс<ионерское> отд. [дальше почерк врача другой]
      13 августа. Поздоровался с врачом, но на вопросы его не отвечает. Спросил только: «это Вы меня привезли сюда?». Всех больных избегает. С врачом поздоровался, но на его вопросы раздражительно ответил: «это духовное насилие, так это долго не продолжится»; при этом ходил из угла в угол по своей комнате. Читает Евангелие, встает рано и молится, усердно занимается физическим трудом; всех окружающих называет рабами болезни. Пред своими родственниками настаивает на выходе из больницы. Спит достаточно, питается постной пищей, чаю не пьет. [за 14 записей нет]
      15 августа. Идя в церковь, спросил врача, по какому праву его здесь держат и разве здесь можно держать здоровых. По словам матери, соглашается с нею жить только при том условии, если она раздаст все имение и имущество нищим. Недоволен своим положением в пансионерском отделении, потому что оно лучше и потому что здесь меньше причины ему страдать и испытывать. От всех удаляется, ходит понурив голову.
      16 августа. Взят братом по поручению матери»26.

      Последнее обстоятельство документировано: в дело подшита расписка матери от 16 августа:
      «Я, нижеподписавшаяся, желая взять на попечение сына своего Александра Михайловича Добролюбова, дала сию подписку в том, что вместе с тем принимаю на себя обязанность надзора над ним и над его действиями, т.е. обязуюсь не допускать больного до подачи просьб, явки в присутственные места и к правительственным лицам и вообще до нарушения общественной безопасности и спокойствия, а в случае неисполнения мною сего обязательства подвергаюсь ответственности по законам; отданный же мне больной А. М. Добролюбов проживать будет у меня: Петербург, Невский пр., д. 81, кв. 9»27; на обороте этого же документа – подпись поручика-гардемарина Георгий Добролюбова, приходившегося пациенту младшим братом.
      Спустя несколько дней один из врачей (вероятно, в третий раз появляющийся на этих страницах И. П. Мержеевский) написал краткое резюме, не без основания подозревая, что на этом встречи Добролюбова с его коллегами не закончены:

      «Из прилагаемых сведений можно видеть, что А. М. Добролюбов происходит из психопатической семьи; с детства отличался странностями в характере, а в юности проявил необычайную до того времени религиозность, стремленье к аскетическому образу жизни и, наконец, ушел в путешествие с целью религиозного послушания, уведомив о том мать на клочке бумаги (имеющемся при подлинном деле), где он говорит, что «ушел внезапно по благословенью Божью». Пребывание А. М. Добролюбова в Д.П. душ.-больн. в течение всего лишь 13 дней не дало обширного материала для наблюдавших врачей, т.к. больной относился к пребыванию в больнице враждебно и мало высказывался. Но весьма достаточный материал для суждения об истинном характере его психического состояния дали его письма к матери и сестре <или: сестрам>, которые он присылал из монастыря.
      Означенные письма не могут быть в точности скопированы, хотя уже по внешнему своему виду весьма характерны для известной формы душевных расстройств.
      Одно из таких писем я прилагаю, сохраняя по возможности и его общий вид и правописание. По содержанию – это учительское послание, религиозного характера. Но ни изложение мыслей, ни правописание не соответствует университетскому образованию автора. Кроме того, многочисленные помарки, подчеркивания слов, странные восклицания, употребление особенных, придуманных выражений, бессвязность в построении фраз – все это указывает на принадлежность письма человеку душевнобольному. А знакомство с развитием и характером Добролюбова, наблюдение над его физическим и нравственным обликом во время пребывания в больнице в связи с означенными письмами – дало нам право заключить, что А. М Добролюбов страдает душевным расстройством в форме религиозного первичного помешательства (Paranoia religiosa) в его активной форме, т.е. со стремлением к проповедничеству.

                        Врач М.» 28.

      Обидно, что письма, довольно долго хранившиеся в этой медицинской карте (о чем см. ниже) в какой-то момент были утрачены и в настоящее время там подшита лишь одна рукопись Добролюбова. Два больших листа, густо исписанных карандашом с хаотичной правкой, почти не поддаются чтению: не меньше получаса драгоценного архивного времени я потратил на то, чтобы разобрать: «Несчастье наш учитель, а не враг [скорбь дружит нас с небесами] говорит [нам] поэт Жуковский [и тоже его слова] глубокая жизненная правда [сознает]»29 - очень характерно и совершенно безнадежно.
      Оказавшись дома под присмотром родных, он пишет несколько писем, среди которых – недатированная записка Брюсову:
      «В. Брюсову от знающего.
      Уверен что чувствуете меня и спутника моего, да не пугает вас строгое лицо его. Нередко молюсь за гибель вашего отца, мать достоинства которой будут лучше перед смертью, тонкий дух брата, разныи сестер каждой из которых дано преодолеть свое нечистое. Благодарите что общего вас с двумя чистыми девушками. Молитесь за них, особенно жене утром иль вечером. С каким ликом покину высокую железную башню свою для царства юга, помчусь с этими девами, вспоминая наши борьбы во тьме, прошлую мудрость. Недвижная лестница наша не двигается вовек ни для кого, ибо не одна она а всех. Напишу сестре вам во время отъезда первого сентября иль после. Пишите все сейчас, зимой письма в монастырь не доходят. Придется мне идти, не то закроется сообщенье на Белом море. Сообщите подробности издания книги молчания. Одной девушке необходимо заглавие книги Метерлинка откуда рассказывали о чувствуемой лжи. Пишите лучше Невский 81»30.
      Если бы родственники перлюстрировали его переписку, то отчетливо выраженное здесь намерение в начале сентября отправиться на Соловки явно бы их насторожило, но они, судя по всему, этого не делали – и 5 сентября он сбежал из дома.
      Как были организованы его розыски – и были ли организованы вообще – мы не знаем, но к началу ноября 1899 года (то есть спустя два месяца после пропажи) Мария Генриховна подключила к делу то, что мы сейчас назвали бы административным ресурсом. 10-го ноября было заведено полицейское дело о розыске «бывшего студента С. Петербургского университета Александра Михайлова Добролюбова»31; первые его листы занимает обширное ее прошение, отправленное на имя Министра внутренних дел:

«Его Высокопревосходительству
Господину Министру Внутренних Дел.

Вдовы Действительного Статского Советника
Марии Генриховны Добролюбовой

Прошение.


      Муж мой Действительный Статский Советник Михаил Александрович Добролюбов прослужил в Царстве Польском в течении 38-ми лет, как Непременный Член Губернского по крестьянским делам Присутствия в Варшаве, от усиленных трудов заболел неизлечимою болезнью и скончался в 1892 году, оставил на моем попечении 8-х детей.
      Овдовев, я, все свои средства, силы и способности направила на хорошее воспитание своих сирот, и благодаря милости Правительства, три сына мои учатся в Морском Кадетском корпусе, три дочери в Смольном Институте, из коих старшая дочь удостоенная шифром, состоит там пепиньеркой. Один только самый старший сын мой Александр Добролюбов, отличавшийся особенными способностями и необычайною любознательностью, по окончании курса классической гимназии в 1894 году пожелал поступить в С. Петербургский Университет. К несчастью своему он попал в такую среду товарищей, которая на него весьма повлияла. Сначала он увлекался чтением философских книг (с 12 лет он уже читал всех философов), потом пристрастился к живописи и скульптуре и наконец подпав под особенно пагубное влияние бывшего товарища по гимназии, студента Владимира Васильевича Гиппиуса, который уговорил сына моего принимать опий, морфий и гашиш и производил над ним опыты действия этих ядовитых веществ, сын мой все под влиянием этого Гиппиуса начал писать декадентские стихи, которые по настоянию и заботе того же Гиппиуса были им даже напечатаны особым изданием. Когда же по поводу этих декадентских стихов, бывших уж плодом болезненного состояния моего сына, в периодической печати появилось резкое осуждение их автора, то сын мой впал в род религиозной мании: стал ограничиваться питанием себя хлебом и водою, спал на голом полу всего два-три часа в сутки, и наконец будучи уже на III курсе университета, пешком отправился в Олонецкую губернию, а оттуда вернувшись тоже пешком в мужицком одеянии, стал вести жизнь совершенного аскета.
      Доктор Мержеевский, Ольдерогге и Розенбах, к которым я обратилась за врачебною помощью для сына, находя, что он страдает религиозною маниею, советовали мне поместить его в лечебницу. К несчастью моему тот же злой дух моего сына Гиппиус, узнав об этом предупредил сына, посоветовав ему удалиться из Петербурга, и сын мой, послушный своему злому гению, отправился пешком в Соловецкий монастырь, в котором он пробыл около года. Когда же он вернулся из Соловецкого монастыря в Петербург в июне месяце этого года, и я хотела его отдать на лечение в больницу, то опять предупредили моего бедного сына об этом, и он 5 сентября сего года исчез из Петербурга пешком, без всяких средств и в самом жалком одеянии, имея только котомку, наполненную книгами, с которыми не расставался никогда. С тех пор не имею никаких известий от него, и не знаю где сын мой, как он живет и даже существует ли еще на свете.
      Не стану обременять Особу Вашего Высокопревосходительства изображением тех душевных страданий, которые причинило мне это исчезновение моего старшего сына и неведение о постигшей его участи одинокого странника без денежных средств и без теплого одеяния в осеннее и зимнее время. Горе мое – неописуемо, страдания мои – беспредельны. Потеря же старшего сына, подававшего большие надежды и погибшего может быть по недостатку материнской заботливости о нем и неизвестность о его судьбе – для матери и семьи такое несчастье, злее которого судьба не может выдумать и против которого необходимо бороться. Единственным же средством борьбы с постигшим меня несчастьем, могут быть лишь мероприятия к розыску сына моего, где-то скитающегося или приютившегося в каком-нибудь монастыре. Но такие мероприятия доступны лишь при милостивом сострадании к материнскому горю со стороны высшей в Государстве власти Вашего Высокопревосходительства, в сфере вверенного Вам Министерства Внутренних Дел.
      К этой милости Вашего Высокопревосходительства приемлю смелость прибегнуть, покорнейше прося, не отказать в соответственном распоряжении о розыске без вести пропавшего сына моего Александра Михайловича Добролюбова, по всей России и о доставлении его в Петербург для лечения в подлежащем лечебном заведении.
      При сем имею честь представить свидетельства о болезненном состоянии сына моего, выданное 1 сентября с.г. приват-доцентом Императорской Военно-Медицинской Академии доктором медицины Розенбахом и присовокупляя, что по роду мании моего сына, он вероятнее всего странствует пешком по местностям губерний Киевской, Новгородской, Архангельской, Олонецкой и Московской, изобилующих монастырями и для пропитания своего останавливается в деревнях исполняя у крестьян столярные работы.
      Умоляю Ваше Высокопревосходительство, не отвергнуть моего почтительнейшего ходатайства, из внимания к заслугам моего покойного мужа, безвременно скончавшегося от усердной 38-летней службы и из человеколюбивого сострадания к беспредельному горю вдовы этого ревностного слуги своего отечества.

                        Мария Добролюбова.

      Жительство имею:
      Невский проспект, дом № 81, кв. № 9, в С. Петербурге».

      Со стороны не кажется, что в стране, буквально наполненной каликами перехожими, странниками, паломниками и нищими всех мастей, подобного рода запросу будет дан немедленный ход – и именно это приводит нас к мысли, что Марии Генриховне были подвластны какие-то тайные пружины неповоротливого государственного механизма. Три дня спустя (по бюрократическим меркам почти мгновенно) по «Губернаторам, Градоначальникам и Обер-Полицеймейстерам» был разослан секретный циркуляр следующего содержания:

From Добролюбов


      «Проживающая в С. Петербурге, по Невскому проспекту, в д. № 81, вдова Действительного Статского Советника Мария Генрихова Добролюбова обратилась в Министерство Внутренних Дел с ходатайством о розыске ее сына, бывшего студента С. Петербургского Университета Александра Михайлова Добролюбова, ушедшего 5 сентября сего года из С. Петербурга пешком неизвестно куда, без всяких средств и в самом жалком одеянии, имея лишь котомку с книгами.
      По объяснению просительницы названный Добролюбов, как страдающий душевным расстройством в форме религиозного помешательства, вероятнее всего странствует пешком по губерниям: Архангельской, Олонецкой, Новгородской, Московской и Киевской, изобилующими монастырями, и для пропитания своего останавливается в деревнях, исполняя у крестьян столярные работы.
      Сообщая об изложенном, Департамент Полиции имеет честь покорнейше просить подлежащие власти сделать распоряжение о выяснении настоящего местонахождения означенного лица и о последующем уведомить М. Г. Добролюбову, по вышеуказанному ее месту жительства, а также и Департамента Полиции»32.

      Некоторое время спустя в Департамент полиции стали стекаться первые неутешительные сведения; последовательность, в которой они поступали, должна, вероятно, свидетельствовать о степени радивости местных полицейских властей. 7 января 1900 года об отсутствии в поле зрения душевнобольного студента с котомкой книг рапортовала Варшава, 15-го – Кронштадт, месяц спустя – город Люблин, 3 марта – Рязань33. Следом в деле подшита неврастеническая переписка с Могилевым, отчего-то по-французски: там задержан «possible fils». Быстрый обмен телеграммами подтвердил ошибочность идентификации. 13 марта в тщете усилий расписывались далекие Сувалки, 30 марта разводила руками Казань, 15 апреля – Ковно, 21 апреля – Воронеж, 28 апреля потеряла надежду Тула, тремя днями раньше – Фергана (но письмо пришло позже тульского); 8 мая неутешительные известия пришли из Уральской области, 13-го – из не в пример более близкой Твери 8 июля из Новочеркасска. 11 сентября отозвался Ставрополь, два дня спустя – город Верный, еще через неделю – Эриван. И, наконец, 3 октября, как гром среди ясного неба:

«3 октября 1900
Секретно.


                        В Департамент Полиции.

      Разыскиваемый циркуляром Департамента Полиции, от 30 ноября 1899 года за № 12840, бывший студент С.-Петербургского университета Александр Добролюбов задержан в Верхнеуральском уезде и в настоящее время находится в г. Верхнеуральске под следствием по обвинению его в совращении православных в расколе.
      Уведомляя о сем Департамент Полиции, имею честь присовокупить, что о вышеизложенном мною сообщено С. Петербургскому Градоначальнику для объявления матери задержанного, вдове Действительного Статского Советника Марии Генриховой Добролюбовой.
      Губернатор, Генерал-Лейтенант Я. Ф. Барабаш.
      Управляющий Канцелярией (нрзб)»34.

==

19 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 24 об.
20 ГАРФ. Ф. 102. 3-й департамент. 1899 год. Ед. хр. 60. Ч. 26. Л. 1 об. Подробно этот документ охарактеризован ниже. Частично он цитировался Е. Ивановой в указанной выше работе. Заключение этого консилиума утеряно, но у нас есть его резюме: «студент Санкт-Петербургского Университета Александр Михайлович Добролюбов страдает душевным расстройством в форме религиозного помешательства (Paranoia religiosa)» (ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 12 об.). В разных источниках медицинский осмотр датируется 1 или 19 сентября 1898 года. Вторая дата кажется почти невероятной, поскольку 12 сентября он был у Брюсова, произведя на того неизгладимое впечатление: «Снова и неожиданно был Добролюбов. Мы втроем (я, Эда, Надя) читали о Декарте; звонок, он пришел совсем иным, чем был прежде. Я пытался заговорить с ним, но он отвечал односложно. Часто наступало молчание. Вдруг со словами «Я помолюсь за вас» он вставал и падал ниц. Мы были в волнении. Эда совсем бледнела. Я спросил у него: «Кому вы молитесь?», он отвечал: «Всем чистым духам, земным и небесным и вам, ангелам» — и он положил еще четыре земных поклона, нам троим и нашему браку. Эда дрожала и один миг почти упала в обморок.
      Последние мгновения вечера мы были совсем вне себя. Со словами: «Если не поцелую ноги вашей, не будете со мной в раю», он поцеловал нам ноги...
      Ночевал он у нас. Потом был у нас утром, уходил и, вернувшись, провел время часов до 6-ти... С большими промежутками произносил он предложения: «Молюсь за вас утром и вечером, вы всегда со мной». — «О, не заставляйте меня слишком долго жить в изгнании!» — «На небесах уже все кончено, теперь пусть поймут люди». — «Вы говорили, что боитесь только одного — смерти моей, но как же вы ужаснетесь, узнав смерть моего духа»...
      Прощаясь, я ему сказал: «Воистину вы тяжелы нам. Как некогда Симон, я скажу вам: выйди от меня, ибо я человек грешный». Он, видимо, был поражен и спросил: «Оставьте меня одного». Когда мы опять вернулись, он сказал нам только о смерти своего духа. Мы же не сказали ничего, словно провожали его в могилу.
      Он оставил нам связку своих бумаг» (Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 64 – 65).
21 Запись 3 декабря 1898 г. // Там же. С. 68.
22 РГБ. Ф. 386. Карт. 73. Ед. хр. 49. Л. 1. В архиве Брюсова отложилось немало писем, адресованных Добролюбову барышнями, подпавшими под его проповеднические чары, ср.: «Любимый Богом Александр Михайлович,
      Прошу Вас дайте мне знать когда Вы придете, и примете меня как искренне любящую Вас любовию Христовой.
      Мария Дондукова-Корсакова» (письмо от 4 сентября 1898 г. // РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 28. Л. 1; не Мария ли это Михайловна из секты «пашковцев»?); «Прощайте Александр Михалыч! Благодарю Вас за все. Когда-ниб. быть может я буду в состоянии молиться, тогда всегда буду о Вас. Христос кроткий, мудрый, чистый да будет с Вами. Увидимся мы когда-нибудь?... и как?... Прощайте, дорогой брат мой. Я никогда не забуду Вас. Ничего не могу написать больше.
                  Н. Ширская» (РГБ. Ф. 386. Карт. 109. Ед. хр. 4. Л. 1) и др.
23 Ср. ее недатированное письмо к Добролюбову: «Брат Александр, только про одно могу я тебе сказать, это то что я хочу уйти. Пока я буду здесь как до сих пор я жила, я не могу ни молиться, ни думать о Боге. Теперь я могу только плакать неразумно и бесцельно. Брат, мне бы хотелось уйти, я здесь лишняя. Я часто думаю, брат, что ты можешь мне указать тот внешний путь, по которому я могу и должна идти. Ах, как трудно быть среди постоянной лжи. Не знаю, поймешь ли меня, брат мой. Других трудно понимать. Если я буду до конца, совсем искренна, я скажу тебе, что Бог от меня отвернулся. Я чувствую Бога, но как я пыталась говорить тебе, я его не знаю. Право не знаю. Я чувствую в себе душу дикаря, которая только боится Бога. Если бы я знала Бога, разве я могла бы так печалиться. Тому я не печалюсь, что я не знаю Бога, а печалюсь, что мне тяжело. Уйти хочу не потому, что надеюсь найти Его. Знаю тебе тяжело, брат мой, будет читать эти мои слова. Но это правда. Если я уйду я буду Его искать. Я наверное знаю, что буду. Ты мне говорил, брат, что есть сестры близкие тебе. Если бы я могла, я бы ушла к ним, но я теперь недостойна. Мой крик о помощи к тебе, брат мой, - крик отчаяния. Я знаю, что во внешностях ты меньше всего можешь
      Сестра твоя Иоанна» (РГБ. Ф. 386. Карт. 145. Ед. хр. 62. Л. 3 – 4).
24 РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 17. Л. 1 – 1 об. Может оказаться, что письмо это относится к другому периоду жизни Добролюбова: дело в том, что мы датируем его по конверту, с которым оно сопряжено в архивной единице. На конверте есть запись «Заказное. От А. Добролюбова из Соловецкого монастыря» и три почтовых штемпеля – два архангельских (5 и 6 апреля) и один московский (8 апреля). Но заключает его начертанный рукою автора адрес: «Петербург. Большая Охта. Георгиевская 8 в посещение 5». Значит ли это, что он, собираясь уйти с Соловков (см. последнюю фразу), заранее планирует поселиться в своей охтинской каморке? Или письмо это написано еще на Охте, а с чужим конвертом объединено волюнтаризмом получателя или архивиста?
25 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 12.
26 Там же. Л. 27 – 30 об., часть записей сделана доктором Пироговым.
27 Там же. Л. 14.
28 Там же. Л. 21 – 22.
29 Там же. Л. 17.
30 РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 16. Л. 24 – 24 об. Отношу ее к этому эпизоду по сочетанию адреса «Невский, 81» и намерения сентябрьского отъезда (если бы это было письмо прошлого года, то адрес был бы охтинский). Не к этому ли времени относится и записка: «Мир тебе, брат Валерий. Брат, я вышел на плотскую свободу и на днях выхожу из Петербурга. Как мы увидимся? Не прибудешь ли ты сюда и тогда вместе доедем до Москвы? Только скорей» (Там же. Л. 39).
31 ГАРФ. Ф. 102. 3-й департамент. 1899 год. Ед. хр. 60. Ч. 26.
32 Там же. Л. 5.
33 Кстати сказать – примерно в эти дни Добролюбов активно пишет Брюсову, не оставляя его комиссиями по книжной части: «Во имя блага народного вышлите для меня гражданскую Библию, сборник писаний древних христианских апологетов, собрание сочинений «мужей апостольских», «Ученье двенадцати апостолов», кажется, К. Попова иль иное – только бы был перевод рукописи. Чтобы совершилось благословенье ваше, шлите скорей святую милостыню уже не мне для засева двух десятин р. 12 очень бедному верному мне сильно жаждущему.
      Буду тут недолго, не спрашивайте, не пишите о мире вашем, все совершится благословеньем Вышнего. Не сообщайте никому, что я жил тут, чтобы случайно чрез друзей не дошло до родных: я ведь в опасности сумасшедшего дома» (РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 16. Л. 27). Письмо было получено в марте (Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 100; в этот момент Добролюбов жил в пос. Кацбахском Верхнеуральского уезда Оренбургской губернии). Несмотря на почти сухую деловитость, Брюсов пишет необычно горячий ответ (но посылает ли его? Судим по черновику:)
      «Александру Добролюбову.
      Хотел бы писать Вам и назвать Вас братом или учителем, но слишком близок ко мне тот мир, о котором просите вы не сообщать Вам. Властны надо мной все его [обольщения] соблазны от высоких, словно достойных , до самых низких. Но храню я и уверенность, что, как только придет миг, отвергну я их без единого раздумья, как ветошь, и возложив руку на рало не оглянусь. Потому могу так жить, ибо знаю, что это не навечно.
                  Валерий Брюсов.

      18 марта 1900» (РГБ. Ф. 386. Карт. 71. Ед. хр. 7. Л. 4).
      Оттуда же Добролюбов отправил Брюсову для публикации в «Северных цветах» два прозаических этюда, описывавших его товарищей по психиатрической больнице:
      «Брат, мир тебе.
      Брат, я посылаю тебе еще этот листок для напечатания в сборнике «Северных цветов», ты поместишь его под названием «Рисунки из сумасшедшего дома», на днях как можно скорей я пришлю тебе второй рисунок: сейчас тетрадь не у меня.
      Потому что сумасшедший дом есть истина о мире. Поэтому необходимо напечатать рассказы о нем алмазным резцом на каменных скалах – для всех, навсегда, чтоб читающий мог легко прочитать. Взамен того я требую как плату не для себя, а для друзей моих: выбери из сельскохозяйственных журналов самый удобопонятный для хорошо-грамотного крестьянина и приспособленный к улучшениям в его небогатой жизни, и пошли его по следующему адресу: Оренбургская губерния Верхнеуральский уезд Кизильская почтовая станция с передачей в Кацбахский поселок Варшавской станицы казаку Петру Орлову» (недатированное письмо: РГБ. 386. Карт. 85. Ед. хр. 16. Л. 31 – 31. об.; в одном из следующих писем о них вновь заходит речь: «Брат, я хотел бы, чтоб вы, если мало места, напечатали лучше не стихи и отрывки, а эти два рисунка из сумасшедшего дома про Олешу и Сашку. Потому что их самое время теперь. Пусть те, которые знают Олешу и Сашку и те, которые не знают их, пусть все услышат громкое слово про них еще при их жизни. Потому что оба эти безумца – величайшие мудрецы» (Там же. Л. 37)). Оба текста были напечатаны в «Северных цветах» на 1903 г.
      Два месяца спустя Брюсов в Петербурге записывал монолог его матери: «Вы знаете. Я сделала большой промах. Вы ведь слышали, я поместила его в лечебницу умалишенных, в Преображенскую... Он был там совершенно отдельно... никого из больных не видал, только доктора... Но я сознаюсь, это был промах. Мои дети восстали на меня; дочь заявила, что тогда пойдет в монастырь... Он был там всего десять дней... Если будете ему писать, непременно скажите, что я сознаю ошибку. У нас есть маленькое имение в Польше... Я могу его обменять на землю где-нибудь поблизости. Он может жить там. Все же мы будем знать, что он жив. А то вот восемь месяцев, как у меня нет никаких вестей...» (Там же. С. 104; «Преображенская больница» - вероятно, ослышка москвича).
34 ГАРФ. Ф. 102. 3-й департамент. 1899 год. Ед. хр. 60. Ч. 26. Л. 26.

{о к о н ч а н и е }
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments