lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

«БОЛЬНОЕ БЕСПОКОЙСТВО»: НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ АЛЕКСАНДРА ДОБРОЛЮБОВА (начало)

      В ночь со второе на третье августа 1899 года по Выборгскому шоссе в сторону станции Удельная ехала казенная карета без опознавательных знаков; в ней, в сопровождении одного или двух специально обученных (и, вероятно, привычных ко всему) жандармов, везли двадцатидвухлетнего молодого человека, сделавшегося жертвой обмана со стороны своих близких. Около полуночи его вызвали из дома, сообщив, что градоначальник требует его немедля к себе: для любого, находящегося в здравом расположении духа, была бы очевидна ловушка: напротив, для него, исступленно подозрительного, в этом не было ничего необыкновенного – иначе бы мы об этом узнали. Около трех часов ночи прибыли на место: левый поворот, правый – и, наконец, ворота «Дома призрения душевнобольных». По правилам вновь прибывшим полагалась ванна: больной, не сопротивляясь, принял ее и уснул до утра1. Наутро последовали формальности:



      «Фамилия, имя, отчество больного: Александр Михайлович Добролюбов
      Возраст: 23
      Время поступления: 3 августа 1899 г.
      Рост: 166 см2.
      Вес тела: 3 п<уда> 22 ф<унта>
      Телосложение: среднее
      Костная и мышечная система: развиты правильно; мышцы развиты слабовато.
      Общее состояние питания тела: удовлетворит.; подкожный жир развит слабо.
      Кожа, видимые слизистые оболочки и лимфатические железы: Кожа норм. окраски. На спине у левой лопатки большое родимое пятно (величиною в 2 пятака) и около него серия маленьких родимых пятен; такие же мелкие имеются и на других местах кожи.
      Голова: <пропускаем измерения черепа> густые длинные волосы, зачесанные так, как носят послушники в монастырях.
      Лицо: Ассиметрии нет.
      Глаза: зрачки равномерны; реакция на свет довольно вялая.
      Уши: правильные
      Нос: правильной формы
      <…>
      Чувствительность всякого рода: Болевая и тактильная сохранены, но несколько понижены. Плохо отличает и делает ошибки в количестве ощущений» 3.

      Вероятно, первые пункты анкеты были заполнены фельдшером или кем-то еще из младшего медицинского персонала. Позже к опросу подключился приват-доцент, один из главных специалистов клиники, восходящее светило психиатрии П. Я. Розенбах.

      «Условия наследственности: Племянник отца (матери) был душевнобольной.
      Условия утробной жизни и акта родов матери: Родился вторым ребенком, доношенным, здоровым. Старший брат умер от воспаления мозговых оболочек.
      Физическое здоровье и соматические болезни с детства: Был болен воспалением мозговых оболочек, когда ему было 2 года. Перенес корь и скарлатину.
      Условия полового развития и половых отправлений: Сношений с женщинами не имел.
      Воспитание, образование и умственное развитие: Учился в гимназии и в Университете до 4-го курса. Окончат. экзамена не держал. Занимался усердно и ровно. Обладал блестящими способностями как в науках, так и в искусствах. Писал стихи, любил музыку.
      Спиртные напитки, табак, морфий и другие вредные влияния: В течение 1 ½ года, когда ему было 18 лет, злоупотреблял морфием и гашишем. Потом оставил.
      Занятие, образ жизни, общественное положение, отношение к другим людям: Материально был обеспечен, но очень нерасчетлив. Ушел из дому с тем, что будет жить самостоятельно; но денег ему никогда не хватало и он часто даже голодал; но дома из гордости наотрез отказывался поесть. Был потрясен самоубийством товарища, в котором, по-видимому, упрекал себя. С людьми сходился легко и был любим; всегда деликатен и приветлив.
      Условия семейной жизни: Братья (младшие) его побаивались. С матерью выходили иногда столкновения по разным поводам»4.

      В этой сцене (вообразить которую, благодаря выразительной сухости протокола, не составляет труда) мало случайного: и место действия, и личности беседующих лиц известны нам в существенных подробностях. Декорации для происходящего были воздвигнуты за тридцать лет до начала нашей истории, когда наследник цесаревич (будущий Александр III) ассигновал из своих средств значительную сумму на строительство «Дома призрения для душевнобольных» и обещал впредь субсидировать его содержание. Пять лет спустя слегка экзальтированный корреспондент столичной газеты отправился посмотреть на воплощение монаршей милости:
      «Массы пассажиров, проезжающих в Парголово и обратно, не могли не обратить внимания на эти кокетливые домики, среди которых возвышается легкая, почти прозрачная, церковь в русском стиле, с ее золотою граненою маковкою, - это и есть Дом призрения душевнобольных, отделенный небольшим полем от Временной Загородной больницы. Перед Домом разбросаны там и сям недавно еще отстроенные красивые и просторные дачи на новых участках, отдаваемые в аренду Удельным ведомством.
      Вот обстановка, среди которой находится учреждение, основанием которого мы обязаны заботливости Августейшего учредителя. <…>
      К домам душевнобольных, к больницам для умалишенных публика, даже весьма образованная, весьма развитая, относится с какой-то брезгливостью, с каким-то страхом, в котором кроется точно боязнь за самого себя, за возможность попасть в этот вертеп отпетых людей, в котором денно и нощно слышен плач и скрежет зубовный, раздаются стоны и мучения обезумевших людей и мрачные стены оглашаются диким хохотом и безумною речью несчастных мучеников. При этом, каждому мерещатся страшные аксессуары, сопровождающие обстановку душевнобольных: голые грязные стены и полы, грубая тяжелая мебель, изодранные и запачканные платья, веревки, смирительная рубашка, бритые головы и страшный душ <так!>.
      Совершенно понятно, что такая картина этих скорбных домов способна только отталкивать от них человека даже с весьма крепкими нервами и энергическою любознательностью.
      Но при этом совершенно забывают как успехи психиатрии и гуманности, так и практические результаты совершенно нового взгляда в отношении ухода за душевнобольными.
      Нам неизвестно, насколько положение страдающих душевными болезнями изменилось к лучшему, насколько к ним применены новые научные и практические приемы во всех вообще больницах; но то, что мы видели и с чем успели познакомиться в Доме призрения душевнобольных – произвело на нас прекрасное впечатление.
      Если бы нам пришлось ходить по павильонам и садикам Дома призрения одним, без обязательных указаний наших просвещенных и высокогуманных путеводителей, то, говорим откровенно и без всяких преувеличений, мы с трудом и не скоро могли бы ориентироваться среди этой массы разнообразно одетых и совершенно обыкновенных на вид людей.
      Обитатели Дома призрения имеют вообще до того обыденный, ординарный вид, что больных можно принять, пожалуй, за дачников, за обитателей какой-нибудь гостиницы на водах, за фермеров, рабочих, словом за кого угодно, но не за страдающих душевными болезнями.
      Во время осмотра одного из павильонов, мы заметили, что за нами уж очень пристально следит какая-то личность. (Необходимо заметить, что при посещении домов умалишенных не мешает быть постоянно настороже и избегать изъявления расположения и сочувствия со стороны больных). Пристально следившую за нами личность мы, по наружному виду, приняли было за больного, между тем как это был весьма почтенный и усердный сторож того павильона, который мы осматривали. <…>
      Смотря на этих мужчин и женщин, одетых в разнообразные костюмы и свободно расхаживающих по садам, а иногда занятых каким-нибудь делом, совершенно забываешь, что находишься среди душевнобольных. Лица меланхоликов, или страдающих другими, не столь резкими формами душевных болезней, большею частью так спокойны и обыденны, что кажется, будто это все совершенно здравомыслящий народ. Этот наружный вид больных, спокойствие и смелость, с которыми они окружали нас при входе в павильоны, лучше всего свидетельствуют о том, как хорошо обходятся с ними.
      Больные вежливо раскланивались с нами, подходили нередко к директору и совершенно фамильярно просили у него папирос, которые он охотно им раздавал, разговаривали с нами, разумеется, на свои любимые темы. Один, например, граф К., серьезно докладывал, что он недавно произведен в генерал-адъютанты; другой, бывший учитель математики, выказал большую эрудицию, стараясь доказать нам свое происхождение от царевича Алексея Петровича; какая-то женщина заботливо справлялась о здоровье жениха своего, фельдмаршала Суворова. Вообще мужчины гораздо разговорчивее и общительнее женщин и несравненно деятельнее их»5.
      Эту гуманистическую традицию, щедро описанную хроникером, продолжил работавший в Доме призрения в конце 1890х годов Павел Яковлевич Розенбах (1858 – 1918). Даже скупые строки его биографии6 выдают в нем натуру незаурядную: окончив одну из петербургских гимназий, он поступил на историко-филологический факультет университета, но, разочаровавшись в нашей с вами, любезный читатель, профессии, перешел в Медико-хирургическую академию. Окончил он ее в 1881 году; судя по всему, с отличием, поскольку был оставлен при кафедре душевных болезней, где защитил под руководством профессора И. П. Мержеевского (запомните это имя) диссертацию «О влиянии голодания на нервные центры». Исследовал эпилепсию и травматические неврозы; не чуждался просветительства; впоследствии особо интересовался пограничными ситуациями между психическим расстройством и особенностями характера. С 1904 года возглавлял психиатрическое отделение Николаевского военного госпиталя; был профессором Психоневрологического института; изучал юридические аспекты душевных болезней (в частности, исследовал проблему расторжения брака на почве странностей одного из супругов); приобрел особенную известность в качестве судебно-психиатрического эксперта. В 1909 году журнал «Пробуждение» (один из бесконечных клонов «Нивы» с легким уклоном в эстетизм) напечатал краткое изложение его лекции «Причины современной нервозности и самоубийств»7, где он с огорчением фиксировал первопричины упадка нравов: появление больших городов с их трамваями и автомобилями («отсюда стали вытекать бессонные ночи и постоянная осторожность и нервность при появлении на улице, несущей отовсюду смерть»), парламенты («предвыборные агитации, выборы, борьба партий – все это находило себе отражение в обывателях»), освободительное движение («сопряженные с этой работой террористические акты, смертные казни, аресты, ссылки – все это служило источником общей тревоги и влияло и влияет на нервную систему»), излишняя гуманность («из-за нее сохраняется и поддерживается жизнь больных детей, которые, дойдя до зрелого возраста, порождают природных неврастеников»), алкоголизм и «ресторанная жизнь», а также (смотрящееся в этом шипастом позитивистском букете весьма инородно) слишком позднее начало половой жизни.
      Благодаря череде случайностей у нас есть изображение его своеобразной натуры, вышедшее из-под весьма изящного пера: дело в том, что одним из его мимолетных пациентов в 1910-е годы был Э. Ф. Голлербах (в нижеследующем отрывке он говорит о себе в третьем лице):
      «Блуждания по лабиринтам философии привело Г. к изучению мистического опыта, единственного ключа к загадкам Мира.
      Когда в разговоре с Розенбахом Г. пытался убедить его в реальности мистического опыта и в возможности прикосновения к Абсолюту, профессор воскликнул иронически:
      - Не знаю! Я лично не испытал прикосновения к Абсолюту и не знаю, что это за штука.
      Напрасны были ссылки на мистиков и философов средневековья. Розенбаха нельзя было убедить даже ссылкой на современного психолога В. Джемса. Оказалось, что он не читал классической работы последнего – «Многообразие религиозного опыта». Имена И. И. Лапшина (автора замечательной брошюры «Вселенское чувство») и П. Д. Успенского (автора глубокого исследования «Tertium Organum») также ничего не сказали Розенбаху – он признался, что не слыхал этих имен. На упоминание о В. В. Розанове Розенбах сказал возмущенно:
      - Да ведь это старый дурак!
      Своему пациенту он прямо заявил:
      - Несомненно, вы – человек очень начитанный и широко образованный, но ведь вы увлекаетесь фантастическими бреднями, высказываете бредовые идеи!
      Г. никак не мог убедить Розенбаха в том, что нам дано только видимо-текущее, а начала и концы скрыты от нас, лежат в области нуменального.
      Бромистый натр и больничный режим – это все, что обычно предлагают господа психиатры своим пациентам и все, что они могут предложить. Им непонятно, что никто не в силах дойти до божественных откровений в «здравом» рассудке, что всякое душевное смятение, всякий мятеж души порождается в нас высшими силами. Мистическая воля представляется психиатрам безумием. Но кто же из подвижников и рыцарей духа не предпочтет остаться свободным и безумным в своем внутреннем самоутверждении, нежели благоразумным рабом слепой и косной данности, мертвящей необходимости внешнего мира?..»8.
      Таков был врач – но вглядимся внимательнее в черты сидящего напротив него пациента.
      Замечательная жизнь Александра Михайловича Добролюбова, сделавшаяся еще в начале ХХ века становым сюжетом модернистской агиографии, в настоящее время многократно описана9. Второй ее этап – вслед за «беспечальным детством», рисуемым обычно грубоватыми мазками - гипертрофированное декадентство, видимое во всем – от литературных опытов, до внешности и жилища. Из множества примеров выберем один – не вовлеченный, кажется, до сих пор в филологический оборот:

      «Помню еще вечер у Зинаиды Афанасьевны Венгеровой. Это был один из салонов нарождавшегося декадентства. Она с ними возилась. У нее появился студент В. В. Гиппиус с каким-то стихотворением в духе Эдгара По. У него был друг Александр Добролюбов. Однажды З. А. Венгерова пригласила меня к себе, говоря, что А. Добролюбов будет читать свою повесть. <…> Когда я пришел, уже сидел А. Добролюбов. Это был молодой человек, бледный, с черными падающими волосами, черными глазами, очень большим тонким носом, который мне напомнил Гоголя: лицо такое востроносое, все ушло в нос. Но красивое бледное лицо. Зинаида Афанасьевна познакомила меня с ним. Он смотрел, улыбаясь углами губ, затем впадал в задумчивость. Повесть была в письмах – это была переписка Стадного и Особенного. Особенный пишет Стадному, что он должен причаститься человеческой крови и совершить какое-то таинство, и как он подготовляется к этому таинству, как он вместе с приятелем заманил какую-то девушку в парк и вырезал у нее квадратик мяса из спины, и как они причастились этим кусочком, вкусили, и он стал особенным10. <…>
      Я понимал, что он ненормальный. А Зинаида Афанасьевна говорит: - знаешь, он убежден, что в нем душа Гоголя. <…>
      Это был один из первых. Затем А. Добролюбов пережил очень интересную судьбу, закончившуюся недавно. У него было несколько стадий. Он создал таинственный орден апостолов, ему надо было иметь 13 предтеч. У него в комнате были черепа, мрачная макаберная обстановка, и нужно было этим 12 человекам покончить самоубийством, а он 13-й. Но на четвертом человеке он переменил свои взгляды. Затем он стал странником, являлся к Мережковским в виде какого-то мужичка, делался толстовцем, опростился, ходил босой, нанимался батраком, отказывался от пищи, был основателем секты. Приходя к Мережковским, он садился и говорил: « - Здравствуй, брат Дмитрий»» 11.



      Изменение внешнего облика Добролюбова, знаменовавшее переход от декадентской к страннической фазе, падает на зиму 1897 – 1898 года12. Его ближайший товарищ и соратник по декадентским эскападам, В. В. Гиппиус, вспоминал несколько лет спустя: «В эту зиму, на святках, он пошел на лыжах куда-то в Финляндию, простудился и был болен, и эти лыжи мне тогда казались истерикой. Он приход ил ко мне часто в таком состоянии, что казался именно пьяным от вина (от вина он в то время никогда не отказывался – но не отказывался и прежде). Мне казалось еще иногда, что он мало питался, как будто страдал от голода. Весной он уехал в Олонецкую губернию, сказал, что хочет пожить в деревне, в избе»13.
      Дальнейшая хронология передвижений Добролюбова, приведшая его августовской ночью в приемный покой психиатрической больницы, может быть установлена лишь приблизительно. В воспоминаниях Гиппиуса случайно или сознательно контаминированы несколько событий ближайших лет: согласно его воспоминаниям, осенью он вернулся в столицу уже преображенным:
      «Возвратившись с дачи, я узнал от матери, что у нас был Добролюбов в простой мужицкой одежде и говорил, что он ходил пешком в Москву, к Троице, был у Иоанна Кронштадтского и теперь идет в Соловецкий монастырь послушником. Он оставил свой адрес — на Охте. Я поехал к нему. Я отыскал его в деревянном доме, очень грязном, во втором этаже, в мещанской комнатке в одно окно сбоку. У окна стол и стул, на полу у стены тюфяк; на нем сидел Добролюбов, мрачный до того, что казался безумным. Он почти все время молился, и вслух, громко, и шепотом, и про себя. Когда я его спросил, с кем он говорит, — он сказал: "с силами"... На мои расспросы, как все случилось? — он мне рассказал коротко и страшно волнуясь, что его "научили чайки"; когда он был на охоте и стал целиться, они низко пронеслись над его головой и кричали жалобы, и он понял, что он был всю жизнь жесток. Потом он все повторял, что он "нечистый сосуд" и что он должен очиститься. И из всего, что он мне еще говорил, я понимал, что он кается в своих жестокостях, которые он творил; что вера, может быть, еще не пришла или еще сильнее выросла прежняя тоска по вере, которая в нем всегда была, но что поднялось и покаяние, как в сердце безгранично нежном и добром, каким было всегда его сердце — сердце обожаемого им его отца! — и оно больше не принимало всей его недолгой, но не безгрешной жизни. Оно извратилось, исступилось в растленной цивилизации, и для Добролюбова, шедшего во всем до пределов и за пределы не из сладострастия, но из внутренней честности, — до мученичества, вовсе не сладкого, — был один путь, такой же безудержный, прямо противоположный, и он ушел от цивилизации, которой он служил в ее безумнейших утонченностях, он ушел от самообожания к народу. И если раньше он был жесток, изощряясь, теперь он каялся в одном сплошном исступлении. Таким сплошным исступленным покаянием показались мне и его хождение пешком из Петербурга в Москву, к Троице, и бегство к Иоанну Кронштадтскому, и уход на Соловки, — одним непрерывающимся покаянием вся его последующая жизнь, до последней минуты, все его проповедничество и влияние на народ»14.
      Насколько мы можем судить по сохранившимся документам, впервые он покинул дом осенью 1897 года. Согласно приведенной выше истории его злоключений, записанной со слов родных лечащим врачом, «[о]сенью 97 года он ушел из дому на отдельную квартиру и вел крайне негигиеничный образ жизни, плохо питался и мало спал. В Марте 98 года ушел в Олонецкую губернию»15. Два месяца спустя он пишет Гиппиусу большое исповедальное письмо, где подробно описывает последовательность душевных эволюций, определивших его решение:
      «Мне стыдно, друг; образ твой сопровождает меня второй день в прогулках по кряжу, неумолкаемы твои разговоры и советы, оживлены ответы мои и умиление грусти, клянусь! в глазах моих, отраженных в неискусственных зеркалах. Стыдно, что ты знаешь меня человеком. Ибо человек животное и словно не знает смерти, возгордившись и считающий себя не во теле зверя. А этих безумцев немало; и среди лучших смертных. Не смертными надо называть нас, ибо не только этим отличаемся от духов, но и телесными. Мы смертные боги животные. Друг, пред тобой всеведущим клянусь! Новые шаги мои к неведомому для пользы истины. Правда, не того, что обычно называют истиной. И прежде старался я о том. Занимаясь второстепенным, изощрял его лишь для главного. Можно судить меня за неудачу, но нельзя судить намерений. Может, я выбирал слишком неразрешимые задачи. И теперь такая же пред мною: бесконечное просвещение каждой личности никому не подчиненное. И все, еще мне неизвестное, вытекающее отсюда. <…>
Теперешний переворот третий в жизни моей. Первый был в юности — к двенадцати годам открылись очи красоте и бессознательно, почти сознательно царила девственность в груди, минуя и мысли искушения. Раньше на словах и в мыслях, много позже на деле овладели мною жестокий разврат, изысканные ощущения и доведенное до отвлеченности безумие конечного мира: без нее я б не вынес его, ибо мне, столь порочному, никогда не доставило ничье тело (все подобное) наслаждения без почти одновременной пустоты. В сердце пустота — ни радости ни муки... Уже год совершался в глубинах моих новый поворот и часто плакало сердце. Это время было самое тяжелое для меня, ибо я ожидал, что, когда нельзя будет притворяться, окажусь без алтаря. И вот я снова как всегда в мире с собой. Я, кажется, отказался и от писательства, во всяком случае на время. Остальные решения не замедлят обнаружиться. Вы будете удерживать меня в ином, но дело сделано»16.
      Гиппиус, несколько ошеломленный, кажется, таким напором, отвечал ему, не вполне попадая в такт: «Милый Александр Михайлович! Что же за «переворот»? Какой, и не пишете. <…> Вам не скучно одному? Я очень устал, да и много причин, а то бы хотел посмотреть, как Вы живете! Мужики, может быть, и умные (только отчего они с начальством не ладят?), но все же косолапые, окают и таекают. Как же Вы целые дни живете? Так все один и сидите?»17 etc. Гораздо большее впечатление свершившаяся с Добролюбовым метаморфоза произвела на Брюсова, которого тот навестил в Москве в конце июля:

      «Он был в крестьянском платье, в сермяге, красной рубахе, в больших сапогах, с котомкой за плечами, с дубинкой в руках. Лицом он изменился очень. Я помнил его лицо совсем хорошо. То были (прежде) детские черты, бледное, бледное лицо — и горящие черные глаза, иногда смотрящие как-то в сторону, словно в иное. Теперь его черты огрубели; вокруг лица пролегла бородка, стало в его лице что-то русское; глаза стали задумчивее, увереннее, хотя, помню, именно в них сохранилось и прошлое; прежними остались и густые черные волосы, на которые теперь падал иногда багровый отблеск от рубашки.
      А как изменились все его привычки и способы! Когда-то он был, как из иного мира, неумелый, безмерно самоуверенный, потому что безмерно застенчивый... Теперь он стал прост, теперь он умел говорить со всеми. Теперь он умел сказать что-нибудь и моему братишке, и сестрам, и даже маме. И все невольно радостно улыбались на его слова. Даже животные шли к нему доверчиво, ласкались.
      Он шел из Пудожа. Последней зимой он уехал в Олонецкую губернию. «Прежде всего, чтобы порвать со всем прежним», как говорил он сам. Там он жил всю зиму, ходил в Финляндию, ходил по льду Онежского озера, ходил на охоту на медведя. Живя там, он пользовался случаем и собирал народные песни, сказки, заговоры, причитания. Он знал их наизусть много-много, совсем неизвестных, никем не записанных. <…>
      Не сумею точно сказать, где произошел этот переворот, в Петербурге или уже в Олонецкой губ. Но и теперь, уверовав, он не остановился, а пошел до конца. Его решение твердо. Он раздает все имущество, разделив его между друзьями и недругами. Потом уйдет на год в монастырь, думает в Соловецкий. После удалится на несколько лет в полное одиночество, а после, может быть, будет учить, может быть, просто все напишет, чтобы узнали после его смерти. <…>
      Добролюбов тоже читал мне стихи. Сперва Квашнина-Самарина. Это поэт очень оригинальный. Замечательная простота его склада речи и вместе с тем новизна, какую приобретают в его устах все эти старые, знакомые слова, выражения и созвучия... А язык при этом странно звучный, как серебряные трубы... Добролюбов шел именно к этому своему последнему другу в Севастополь. Но оказалось, что он совершал плавание: он мичман. И Добролюбов решил провести несколько дней в Москве»18.


==

1 Здесь и далее подробности излагаются по медицинской карте Добролюбова, отложившейся в архиве «Дома призрения» (ныне – фонд 3-й психиатрической больницы Санкт-Петербурга): ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. О наличии специальной кареты мы предполагаем, исходя из требования таковой при похожей надобности несколько лет спустя, см. прим. 000. Число сопровождающих лиц названо также гипотетически.
2 Лишний повод задуматься о тщете словесного портрета. Вот два, взятых наугад, описания внешности Добролюбова: «Маленький, коренастый, самый неудачный по внешности из детей <…>» (Ю. Галич; цит. по названной ниже статье Е. В. Ивановой); «<…> вдруг в дверях появился высокий румяный детина; он был в армяке, в белых валенках; кровь с молоком <…>» (Белый А. Начало века. М., 1990. С. 399).
3 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 27 – 27 об.
4 Там же. Л. 23 – 24 об. Остается незначительный, но все-таки не нулевой шанс, что вторую часть опроса вел не Розенбах (именем которого подписаны основные резюмирующие документы), а оставшийся нам неизвестным врач.
5 Дом призрения душевно-больных, учрежденный Его Императорским Высочеством Государем Наследником Цесаревичем Александром Александровичем. Спб., 1875. С. 5 – 6, 7 – 9, 15 – 16.
6 Излагается (за исключением отдельных, отмеченных далее, подробностей) по: Рохлин Л. Л., Шерешевский А. М., Том А. Знаменательные и юбилейные даты невропатологии и психиатрии 1983 г. // Журнал невропатологии и психиатрии имени С. С. Корсакова. Т. LXXXIII. Вып. 1. М., 1983. С. 126. Отметим, что год смерти Розенбаха (1917) назван здесь ошибочно: он был смертельно ранен случайным грабителем 16 января 1918 года.
7 Причины современной нервозности и самоубийств (Лекция проф. П. Я. Розенбаха) // Пробуждение. 1909. № 16. С. 394 – 395.
8 Г-х Э. Памяти П. Я. Розенбаха (1858 – 1918) // Вешние воды. 1918. Март – апрель. С. 48 – 49.
9 См. прежде всего работы: Азадовский К. Путь Александра Добролюбова // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сборник. III (Ученые записки Тартуского гос. ун-та, вып. 459). Тарту, 1979. С. 121 – 146; Иванова Е. В. Александр Добролюбов — загадка своего времени // Новое литературное обозрение. 1997. № 27. С. 191 – 236; Кобринский А. А. «Жил на свете рыцарь бедный...» (Александр Добролюбов: слово и молчание) // Ранние символисты: Н. Минский, А. Добролюбов. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, подг. текста, сост., прим. А. Кобринского и С. Сапожкова. Спб., 2005. С. 000 – 000; Рыкунина Ю. А. Два письма Вл. В. Гиппиуса А. М. Добролюбову 1898 года // Русская литература. 2015. № 2. С. 187 – 191; список ни в коем случае не является исчерпывающим. Верный принципу без нужды не полемизировать, я не останавливаюсь отдельно на (довольно многочисленных) случаях расхождения с поименованными выше учеными. Отдельно следует оговорить, что в мою задачу не входила реконструкция биографии Добролюбова – ни во всей ее полноте, ни в каких-либо хронологических рамках, а только восстановление одного из ее сквозных сюжетов.
10 Это ненайденное до сих пор художественное произведение запомнилось многим современникам; ср.: «Однажды он прочел нам поэму в прозе, в которой рассказывалось, как несколько молодых людей пообедали «кубическим куском» жареного человеческого мяса. На все вопросы автор отвечал двусмысленною улыбкой, ничего не имея против того, чтобы мы видели в нем одного из сотрапезников» (Мин Н. <Минский Н.>. Обращенный эстет. Эскизы // Рассвет. 1905. 5 апреля. № 82. C. 000; вероятно, не без воспоминаний об этом сюжете составилась история с коллективным вкушением крови Л. Вилькиной, о которой было столько разговоров в Петербурге). Ср. также: «Рассказывают, — а может, он <Добролюбов> сам и пустил этот слух, — что он съел кусок человеческого мяса.
      Кусок человеческого мяса?!. Откуда он взял это мясо? Его же не продают в мясных лавках!
      Поэтому я и не особенно верю, хотя он сам этого не отрицает, ответил Яша. — Но одно совершенно бесспорно — то, что он настоящий поэт» (Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия. Т. 1. То, что я помню. Пер. М. Лемстера. Общая редакция, вступительная статья и комментарии В. Хазана. Иерусалим. 2011. С. 297).
11 Слонимский А. Л. Стенограмма воспоминаний на заседании сектора дооктябрьской литературы 28 июня 1945 г. // РГАЛИ. Ф. 2281. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 31. Я не привожу многочисленные мемуарные параллели к отдельным элементам этого отрывка.
12 Впрочем, наблюдательный Брюсов, посетивший его в апреле 1896 года, заметил изменения в общем облике и настроении : «Видел Добролюбова. Увы! это развалины прежнего Добролюбова, это покорный, заискивающий юноша. Жизнь смяла его, и я люблю его... Но... читателей у него не будет!» (запись от 7 апреля 1896 г. // Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. М. 2002. С. 40).
13 Русская литература ХХ века. 1890 – 1910. Под редакцией проф. С. А. Венгерова. Т. 1. М, Б. г. С. 285.
14 Там же. С. 285 – 286.
15 ЦГИА Спб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 1337. Л. 24 об.
16 Письмо от 21 мая 1898 г. Цит. по: Рыкунина Ю. А. Два письма Вл. В. Гиппиуса А. М. Добролюбову 1898 года // Русская литература. 2015. № 2. С. 187 – 188.
17 Там же. С. 192.
18 Запись 28 июля 1898 г. // Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. С. 57 – 58.

{п р о д о л ж е н и е}
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 49 comments