lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

АМЕТИСТОВАЯ СВИНКА: новые материалы к биографии П. О. ГРОСС (продолжение)

{продолжение; начало - здесь}

      Летом 1914 года Паллада по неизвестной причине едет в Стокгольм (не самое популярное направление для русских поэтических путешествий), причем одна – обстоятельство, крайне для нее нехарактерное. Тогда, как и сейчас, самый простой путь был – на поезде до Хельсинки (тогда – Гельсингфорс), а оттуда кораблем до столицы Швеции. С дороги она пишет подробные письма Бергу:

      «Мой дорогой, мой единственный, пишу Вам из Гельсингфорского магазина. Убеждаюсь, что я со вчерашнего дня сделала большие успехи по немецкому языку. Мне столько надавали денег, боясь за меня, - Вася, Лебедевы, Шарый, что я дала А. Мих. Беггеру – 65 р. (Орю в день моего отъезда он поместил в пансион в Шувалово, к вернувшим свое согласие «популярным» Ивановым) – для его бесплатного проезда к Оре; дала на чай девушке, помогающей Маше, Сирице – 50 р., за кварт. вперед, всем на чай в доме (чтоб почет был!) и еду сейчас, сохранив абсолютное мужество – не купив ничего в Гельсингфорсе! У меня 25 р. в целости, хотя на пароходе я трачу непрерывно на еду и на понимание пароходных прислуг. Ибо без монет – они трясут головой в знак непонимания.
      Вообрази – я до сих пор нездорова! Вероятно от волнения.
      Конечно, пробовала Вам изменить и – увы! конечно ничего не вышло. За мной ухаживало, ей-Богу, ½ парохода. И предсказание Шарого исполнилось, - 4-е гусара приставали ко мне до тех пор, пока я не выдержала и ответила. Ибо они так непривычно теперь для моего уха острили. Но я не люблю офицеров и также как их надула и других с моноклем фатов немцев и хотела завести флирт с одним немцем – который похож на француза и манерами на англичанина, но все время… зевала. А он очень красив, рослый, с открытой грудью с модными воротниками. Петербуржец, говорили с ним по-французски. Распространилась весть, что я писательница и был некоторый почет. Проспала. Как ни стучалась молодежь в мою каюту – я не отвечала. И теперь одна в Гельсингфорсе на идиоте извозщике! Музей заперт. Город вспомнила. Петербург красивее и, уж конечно, элегантнее.
      Beau, а твои измены? Ну, дитя, напиши так же просто, как я. Я сейчас не неврастеничка. Да и вообще. Клянусь!»76.

      Это письмо дает нам прекрасное представление о финансовых обычаях Паллады (для Берга это было чувствительно; ср. в мемуарах: «Жила всегда скромно, на свои небольшие средства и была абсолютно бескорыстна»77), но оставляет нас наедине с десятком неопознаваемых имен. Александр Михайлович Бегер (с одним «г») значится в справочниках в качестве сотрудника канцелярии министерства Императорского двора, но никаких подробностей о его связях с бродяче-собачьим обществом мы не знаем. Домовладелица Сирица – вероятно, Клавдия или Лидия Алексеевна (этими двумя исчерпываются наличные Сирицы в петербургских адресных книгах). Все остальные покрыты для нас мраком неизвестности – что особенно обидно применительно к Шарому, который не раз еще появится на этих страницах.
      Основу ее финансового благосостояния составляла, судя по всему, небольшая рента – ср., впрочем, позднюю реплику Г. Иванова: «Прокутила большое наследство на разные глупости»78. Регулярно пыталась жить литературным трудом, но победные реляции («Джойтелли» пошло в «Северных записках», «Урод» (ах, если бы) пойдет в издании Суворина»79; «Написала новый роман: Путь и мир. Все здешние критики (напр. Чудовский) находят во мне громадный талант. Впрочем, я это знаю»80 и т.д.) сменялись месяцами уныния: библиография напечатанных произведений у нее до обидного куцая. Один раз она, впрочем, получила изрядный гонорар – за практичные советы по животрепещущему вопросу:
      «Если ваши губы бледны и усталы от вчерашних крепких поцелуев, опустите лепесток алой розы в душистый спирт с несколькими каплями глицерина и омойте этим ваши губы, не раздумывая, как красным вином накануне. На открытом, хрупком плече, конечно свежевымытом молоком из взбитых яиц и одеколона, как неожиданно пленит нас черная узенькая стрелка, посаженная у левой лопатки, острием вниз»81.
      За этот «набросок» (с подзаголовком «Горячий совет о красоте дамам и джентльменам») Паллада получила кругленькую сумму – которая, впрочем, в значительной своей части немедленно ушла в погашение долга: «Сейчас заплатила портнихе, вообрази! – 35 р. 80 к., видишь, если б не 60 р. Аргуса, я бы погибла»82.
      Корабль, впрочем, тем временем все плывет:

      29 июня 1914 (ст. ст.) Стокгольм Hotel Rydberg «Beau, совсем устала. А. А. С. говорит, что очевидно, меня утомили все пассажиры. Ибо меня они не пускали к А. С., который стоял за веревкой. Еле отвязалась: единственное знакомство, которое меня интересует и которое я не забыла и не оставлю это – управляющий всем Павловском, генерал-майор Heiring. Он большой друг Констан. Констан. и все лез ко мне чтоб познакомиться. Я принимала его за американца и не хотела. Ибо одного я уже чуть не побила и он был «осужден» всем экипажем на молчание. Но подошел (управляющий) и спр. Вашим стихам не мешает чайкин крик. Разговор перешел на Павловск. И он спросил: а отчего я не знаю, где Вы живете. Я сказала, что моя девичья фамилия другая. «Я Вам родственник. Константин Сократович, он был моим самым интимным другом, как же, кузен, я с ним болтал за неделю до взрыва». Он очень обрадовался. Оказывается, он знал и конногвардейца, другого брата. А сам он где и Костя был, в конной бригаде. Спорили о литературе, провели всю ночь на палубе. Он ехал со своей дочерью, девочкой 16 лет. Познакомил. Рассердился, что та не сделала реверанс. А та ответила: «- я думала, - что она такая же как я – девочка». Передал мне и посмеялся. Говорили, конечно, о моих детях – о корпусе. Конст. Конст. уже не заведует этим, а только генер. Забелин. Я никогда о нем не слышала. Поклялся покупать все мои книги.
      Говорили о Орловой, рожденной бар. Дризен, написавшей бездарный том стихов, но фигурой похожей на меня. Я сказала, что хочу борзую, обещался мне подарить. Дал мне сам визитную карточку и очень просил приехать во дворец – глядеть, но до 1-ого сент. (приедет К. К.). Сказал, что дворец изумительный. Оказывается, очень часто его осматривает Зубов и «жид Вейнер». Я спр. не от Старых ли годов. Он сказал он самый. Я начала спорить, что он не жид. Он сказал: «надо было Вам увидеть его брата». Хвалил только Деларова: «хоть был мошенник, но самый культурный и со вкусом человек, которого я только знал. Улыбаясь вспомнил бар. Врангеля. И сказал, что «если б не его литература» он был бы «так мало известен». Много рассказывал о пристрастии к искусству К. Кон. Его дочь лучший друг детей К. К., говорит по английски лучше русского. Они очень меня просили в Христиан<ию> и я мучительно <хо>тела – но это значит лишние 75 р.»83.

      А. А. С. – это, вероятно, будущий (а отчасти уже и сущий) шекспировед Смирнов, письма которого я цитировал выше (впрочем, 17 июня он в Крыму – так что м.б. и не он). Heiring – Эдуард Эдуардович Геринг, генерал-майор, управляющий Павловском. Дочь его – Ольга Эдуардовна, в нескором замужестве – Трахтенберг. Константин Константинович – великий князь, поэт К. Р. Константин Сократович – двоюродный брат Паллады, убитый террористами в Симбирске в 1906 г. Генерал Александр Федорович Забелин был начальником Главного управления военно-учебных заведений; Палладу интересовала перспектива устройства по военной части двух своих сыновей-близнецов 1906 года рождения. Поэтесса Орлова, урожденная Дризен, мне неизвестна. Валентин Платонович Зубов, приятель Паллады и Берга, упоминался выше. Петр Петрович Вейнер – искусствовед и коллекционер, издатель журнала «Старые годы» - тоже из «собачьей» компании; братьев у него было двое – Аркадий и Николай; какой из них не понравился Герингу – неясно. Павел Викторович Деларов – крупнейший собиратель живописи. Барон Врангель – близкий друг Паллады и Берга. Христиания – современный Осло. Вернулась она буквально через несколько дней: 7 июля Кузмин встретил ее с Бергом на вокзале84.
      Летом 1914 года Паллада и Берг были в Крыму: «Мы вернулись в Петербург около 10 сентября, и здесь поведение Паллады стало еще невозможнее; она стала заниматься слежкой; когда я бывал в гостях, вызывала меня по телефону по нескольку раз за вечер. Приходила ко мне на службу и пыталась несколько раз устраивать скандалы на улице. Порывы ее бешеного гнева и необузданных истерических скандалов и слез сменялись иногда периодами раскаяния, самоупреков и заверений, что она меня любит до безумия, не может без меня жить. Тогда она бросалась на колени и с рыданиями просила о прощении за свою подозрительность и несправедливость. Но больше терпеть было невозможно и я только искал подходящего случая, чтобы окончательно с нею порвать.
      Однажды, у нее – это было уже в январе, - она на меня пристально посмотрела и вскрикнула: «Я вижу по Вашему выражению, что Вы думаете о другой», и бросила в меня кувшин с морсом. Я тогда встал, взял шляпу и шубу и больше никогда к ней не вернулся.
      Через несколько дней я стал получать письма от нее, которых не раскрывал; так продолжалось несколько месяцев, пока она не убедилась, что между нами все кончено. Со мной сделалось нечто вроде нервного расстройства от перенесенных неприятностей и продолжительной трепки нервов»85.
      Приведенная Бергом хронология почти в деталях подтверждается сохранившейся перепиской. По возвращении из Крыма Паллада в очередной раз переменила квартиру, переехав с Фонтанки в Казачий переулок. Невольное соседство с общественными банями вызвало много лет спустя взрыв невинного веселья у мемуариста:
      «Пока были отцовские деньги—была экзотическая квартира на Фурштадтской, где грум с «фиалковыми глазами» разносил гостям кофе и шерри-бренди, ловко шагая через оскаленные морды леопардовых шкур. Потом деньги вышли, и NN переехала со шкурами, но уже без грума в Черняковский переулок, в здание знаменитых бань. С неудобствами новой квартиры ее мирило именно то, что она помещалась в банях. «Не правда ли, как экстравагантно! — Где вы живете? — В бане. Звонят в телефон.— Это баня? Попросите NN.— Сию минуту. Адски шикарно!»86.
      Вот как эту смену адреса описывала сама Паллада:
      «Тел. мой 416-28, кв. 44-ая, а дом – забыла. Как раз в углу Казачьего, рядом с банями.
      Радость моя, Солнце мое, я чуть не плачу. Бесспорно я сделала глупость и притом: вполне эгоистическую. Все виноват – Шарый. Он ходил со мной искать квар. и нашел мне, говоря: «идеальную для Вас, такая же хорошенькая и изящная». 4е комнаты, 3и крошечные <пер?>вый этаж, вид шикарный и красивый. Ванная с умывальником. Комн. для прислуги. Написано было – 75 р., Шарый дал старшему 10 р. на чай – пошли расспросы с управляющим и т.д. и уступили – за 68 р., небывалая цена для нее, но и для меня теперь. Шарый, видя мое безвыходное горе, поклялся еще месячно добавлять 8 р. Дров 17 сажень. Дом графини Шуваловой (знаешь, той Веры Августовны, живущей на Каменноостров. (Ноги самые большие). Теперь там живет свояченница Шуваловой – какая-то дура с ребенком, вид имеет, ну самое лучшее – портнихи. В четверг переезжаю. Казачий, рядом, дом с банями. И второй недостаток это – телефон в конторе, через черный ход. Но оптимизм Шарого утверждает, что 200 р. у меня будут пенсии. К Распутину пойду завтра. Паспорт за 3 р. взятки чиновнику получила заграничный, сразу (а у меня был заграничный, так что дважды переменила)»87.
      Паллада Олимповна путает отчество родовитой квартиросдатчицы (в адресных книгах она пишется Верой Густавовной). Ожидаемая пенсия – очевидно, за покойного отца. Чрезвычайно любопытный сюжет с посещением Распутина больше в этом корпусе писем не возникает – увы. Но главную загадку составляет зловещий Шарый: в довольно близком будущем под этим псевдонимом будет печататься Юрий Анненков, но здесь почти наверняка речь идет не о нем. Может быть Паллада, как с ней иногда бывает, немного ошибается с фамилией и речь идет о Петре Шарове, мейерхольдовском артисте, знакомце Кузмина? Но смущает эта неартистическая размашистость. Как бы то ни было, этот герой пока остается в шелковой полумаске.
      Описанный Бергом разрыв происходит в самом конце января 1915 года, но вряд ли при названных им обстоятельствах: кажется, декорациями служила не квартира Паллады (а реквизитом – кувшин с морсом, так удачно рифмующимся со смертью), а железнодорожная станция:

      2 февраля 1915 «Я знаю, что мой поступок был ужасен и потому согласна все принять от Вас спокойно, как должное.
      Но я только хочу совершенно искренно прибавить: Beau, виноваты Вы. Сколько раз, в спокойную минуту я Вам объясняла, что когда я в бешенстве я абсолютно не рассуждаю, я теряю терпение долго, но потеряв его, я теряю всю голову. Я рыдала уходя с платформы, писала письмо и телеграмму в состоянии похожем на кошмарный гипноз. Потом я поехала кататься и плакала в муфту и Бог мой ! Как я любила Вас! А между тем ½ часа назад я проклинала случай, что у меня не было револьвера, ибо кислоту, конечно, презираю. Вы могли меня обезоружить мгновенно, и не Вы ли это знаете и должны знать, тем, - что поцеловать меня, мои руки; а Вы продолжали издеваться надо мною при людях, зная мое болезненное самолюбие и давалось ясное впечатление, что Вы никак не можете отделаться от докучной любовницы – а в этой роли я еще не привыкла бывать! Вы дразните, Вы вызываете зверя, а потом возмущены, когда он бросается именно и конечно на Вас! Вы несправедливы и Вы неразумны, а моя вина только в двух вещах: - в том, что я вспыльчива и что я люблю Вас.
      Тактика со мной должна быть и может быть только одна: - искренность, вежливость и ласка. Это Вам много раз говорил Саша. Вы всегда поступаете как раз обратно и, конечно – вызывая мою вспыльчивость – не вежливостью, а отсутствием ласки и полным отсутствием искренности – ее последствия. Ах все равно. Поступайте как хотите, советуйтесь с кем хотите. – Я апатично подпишусь под чем хотите.
      Я люблю Вас сердцем и телом, а ум мой всегда готов возмутиться против Вас. Если б я лишилась его, я б была такой, какой Вы хотите – доверчивой и покорной.
      Если есть ад «там» - то он давно уж ждет меня чтоб довершить земной путь моей поломанной и никому не нужной колесницы. Целую Ваши руки. Ваша безумная Παλλαδα.

      <Приписка> Повторяю – делайте со мной что хотите»88.

      Вероятно, Берг был не вполне искренен, говоря, что он не читал ее писем вовсе: судя по всему, чувствуя ответственность за свою недавнюю подругу, он оставил ей незначительное, но регулярное вспомоществование. Во всяком случае, в начале апреля того же года Паллада писала ему из финской Раухи, излечившей своим блаженным спокойствием не один десяток русских расстроенных литературных нервов:

      «Очевидно: судьба, иногда, сильнее человеческих желаний, и мне приходится писать Вам.
      Я написала вам <в> Загниц89, о том, чтобы Вы не присылали мне сюда денег. Ergo – Вас там не было, или Вы сделали, как всегда раньше – нарочно.
      Я бесконечно мучаюсь Вашей помощью и еще одной, с котор. тоже не живу. Вы говорили, или писали, про пенсию. Мне незачем о ней хлопотать, - пусть только другие это думают; я Вам говорила, что как только поступят мои несчастные дети в Париж я с наслаждением уйду с земли, ибо просто мне, мне, Палладе, она совсем не подходит и глубоко неинтересна. И я хлопотала, мне дали надежду, что быть может их примут осенью, б.м. через год еще. Во всяком случае – единственный долг, который я могу выполнить, это дать моим детям возможность начать образование. Я лишив их всего, хочу пожертвовать для них моей жизнью, просто как таковой, еще год, о, надеюсь, мечтаю, что не больше! Наша любовь с Вами только укрепила мои мысли и решение по этому поводу, ибо доказала, что даже самое прекрасное чувство на земле: Любовь, и та омерзительна, грязна и примитивна, - как «все остальное». Я бы, однако, желала осенью еще успеть выпустить мои рассказы: «Их любовь», но из-за денег, - не знаю. И при этом, не знаю, где буду летом. Здешние док-ра находя (!) мои легкие и желудок изумительными, однако запрещают ехать в Крым, говоря, что жара окончательно испортит мои нервы и опять сделает меня худой!
      Жить в Петрограде – кошмар для меня. Кроме того, я очень страдаю от одиночества, ибо оно еще больше развивает мои мысли и анализ и мне труднее не пустить себе пулю сейчас же. Для меня нужна какая-нб цель и непременно: - прекрасная, чтоб «оправдаться» перед своим разумом, что я еще существую – мои дети, как я уже говорила, цель временная – ибо живя дальше я бессильна принести им какую-ниб. пользу и только озлобляю себя и их против меня. – Это невыносимо. Мое писание не ладится совсем, так как опять-таки, наша любовь надолго уничтожила свежесть моей души, да и вообще ее всю, что я могу писать все о том же и том же мучительном. А быть фотографом, - каким стал теперь Кузмин, я считаю унизительным для своего художественного чутья. Эти дни, может быть – долгие еще месяцы я должна, я, значит, принуждена рассчитывать на Вашу помощь, а если б Вы знали – как она меня оскорбляет… Не знаю, что больше – Ваша или другая… Здесь в санатории я трачу 300 р. в месяц и они все грозятся еще усилить счет. Но все же я не лечусь, как они хотят, ибо это я не могу, просто, из-за недостатка денег. Напр., я отказалась от электризации, от каких-то ванн. У меня нет, как Вы знаете, - осеннего пальто, между тем, «та» помощь, меня предупредили, будет еще только месяца три и тот минимум, о котором смешно говорить. Значит, я почти на Вашей шее. Дуня мне написала, что жильцы прямо скандалят, что нету дров, а сажень стоит 1 р. 50 к. каждый день я покупала ее до моего отъезда сюда, что же мне теперь делать?
      Я очень прошу Вас позвонить ко мне и узнать – дали ли ей Дарские или Юст – 3 рубля, если нет, будьте таким милым и отдайте ей через швейцара, или как хотите, от моего имени. А то, право, жильцы уедут без дров.
      Ах, если бы у меня были деньги, несмотря на скуку и скучную компанию, я бы осталась для воздуха здесь все лето! Кстати, здесь Нарышкины, Крыловы, кн. Чагадаевы, кн. Чавчавадзе и Сичко, напивающаяся с офицерами, кн. Святополк-Мирская, и такая же Марашевская и друг. Среди них ходит моя книга. И некоторые уже спрашивали про Вас и Зубова. Я говорила, что у меня давнейшие дружеские отношения. Некоторые выучили мои стихи, я заметила, что среди мужчин успех: «Я стриженая!», «За что? она спросила Бога», «Ты меня научил ревновать», «Для затерявшейся»… «В больном бессилии…», «О, сколько раз, обман…» (мое любимое); а среди женщин: «чем ты знаменит?»… «Пусть никто не видит…», «Когда ты злой, когда ты негодуешь…», «С тех пор как я влюбилась…» (мое не любимое), «И снова трудно мне…», «В блестящей, черной…» Не правда ли характерно? Моя сестра радостно мне пишет, что Заречина не хочет обо мне написать критику – так книга ей совсем не нравится; - слишком интимно, неправильно и индивидуально. Кроме 5 стихотворений не нравится ничего. – «Пусть никто не видит», «Грустно шляпку с горностаевым», «Чем ты знаменит», «Я стриженая» и еще одного, я забыла…. Возмущается «поленом», «спицей», «активна» и говор., что это не поэзия. Георгий Иванов написал мне письмо как раз обратное. Восхищается именно этим и говор., что все это напишет в Аполлоне в майском №. <шесть строк замазано> Бар. Розен написала мне полное язвительных намеков письмо, но я так и не поняла. Вообще дамский разум с его самостоятельностью по мне мерзок и скучен.
      - Впрочем, - как все.
      Храните мои письма, Beau, не выбирая из них только те, котор. написаны нежнее. Вы увидите, какую ценность они приобретут после смерти… Даже те, кто не умеет любить, готовы полюбить мечту о покойнике. По себе знаю. Мне жаль, что Вы так мало дорожите моими стихами. Вы меня упрекали, что я Вам ни в чем не верю, а вот я бесконечно верила, что Вы любите мои вещи, дорожите ими, и даже расставшись будете хранить все-все, что сохранило мой отпечаток, как умершего, но все же – религию <реликвию?>. Вот видите, лучше было бы не верить. Потом, я тоже поверила Вашим словам, что Вы никогда меня не разлюбите, никогда не сможете полюбить еще другой раз. Видите, Beau, были вещи, в которые я верила – как дитя, и они были прекрасны, эти уверенности. Но бог мой! Как они ошаблонились! Разве не Вы говорили, что Вы не Pierre, не Polly? Моя душа сентиментальна в любви, и бедная я все же мечтала, что в моем прошлом будет одна, волшебная страница, не запачканная обыденностью, жизнию , городом и нашей неврастенией; та страница, что и разорванная сохранит свою прелесть целости, гармонии с каждым произнесенным вслух словом, ах, Beau, теперь Вы даже больше и тоньше огорчены, чем раньше – ибо так любя, как я Вас раньше, я могла вытерпеть все, ибо все окрашивалось одной Вашей лаской, одним моим поцелуем; теперь критика суше, тверже, и тело и сердце спит. Разум свободен и я в ужасе. Иной раз ночью заплачу – вспоминаю то, во что, все уже, пришла, и что и теперь, ах, как примитивно, как скверно – разрушено! Вы не мне, Beau, лгали, а всем, и может даже себе, а я этого не знала. Как глупа я кажусь себе теперь – когда прошло много много лет со дня нашей разлуки! К чему, зачем я хотела Вас всего, до дна, до последней капли! Разве такие есть, которые не чувствуют ни города, ни платья, ни денег, никаких условий, и как безумные бросаются в море, чтобы раз, но с головой, окунуться в прибежавшую к вам волну, под горячим, необычайным солнцем? Дитя я поступала еще более ребячески – делая <край письма обрезан>»90.

      Здесь на заднем плане нашей довольно прямолинейной истории появляется еле слышный мотивчик, грозящий развиться в полноценную мелодию. Как следует из практичных поручений Паллады, она распоряжается некоторой недвижимостью, причем капризные ее жильцы выражают недовольство несвоевременным подвозом дров (это в петербургском-то апреле!). Обе фамилии довольно редкие: в адресной книге на 1915 год трое Юстов и шесть Дарских: единственный дом, где они соседствуют – Гродненский, 11 (адрес не принадлежит к числу совсем незнакомых: около 1909 года там некоторое время жил Сологуб). Удивительным образом эти жильцы не чужды ни нам, ни друг другу: Дарские – это актер Михаил Егорович и его жена (тоже актриса и антрепренер) Ольга Михайловна (урожденная Шаврова). Юст – Елена Михайловна, сестра последней – тоже актриса и писательница. При каких обстоятельствах они сделались жильцами Паллады Олимповны – неизвестно: пересдавала ли она им часть собственной квартиры (обыденная вещь для попавших в трудные обстоятельства)? Сомнительно, ибо в этой же адресной книге она по-прежнему значится по адресу «Казачий, 9». Распоряжается остатками наследства покойного генерала Старынкевича? Но в семейных хрониках нам никогда не встречался этот адрес. Загадка!
      Большая часть великосветских знакомых Паллады, поправляющих здоровье на берегах Саймы, нам знакомы в гораздо меньшей степени. Вопросы про Берга и Зубова в связи с единственной книгой стихов Паллады – «Амулеты» (Пг., 1915) – вполне закономерны: сам сборник посвящен Бергу91, а одно из его стихотворений Зубову. Упоминаний о сестре Паллады мне не встречалось (если не считать одного посвящения в «Амулетах» - «Моей сестре, Л. Вырубовой»). Заречина, не хотевшая рецензировать «Амулеты» - это Софья Абрамовна Кочановская (на самом деле ее псевдоним не Заречина, а Заречная) и рецензия все же была написана:
      «Книга издана чудесно. Обложка сделанная с большим вкусом, прекрасная бумага, шрифт… словом, внешний вид книги не оставляет желать ничего лучшего. И в этом так чувствуется женщина, которая прежде всего позаботилась о своем туалете, в легкомысленной и наивной надежде, что остальное все приложится.
      Но остальное все если и представляет какой-нибудь интерес, то, к сожалению, только интерес человеческого документа, дневника или интимной переписки современной столичной дамы, вращающейся в модернистских кружках и заимствующей без разбору у разных современных поэтов манеру, образы, язык.
      Стихи г-жи Богдановой-Бельской не лишены искренности, и через пятьдесят-сто лет могли бы представить интерес для бытописателя нашей эпохи. За наигранным жеманством и едва ли наигранной извращенностью современной петербурженки чувствуется женщина, живущая только любовью, неудовлетворенная и глубоко несчастная. Но если книжечка в изящной голубой обложке дает ясное представление о психической индивидуальности автора, то на поэтическое лицо его нет даже слабого намека. Здесь целая сеть непретворенных влияний: Кузмин, Блок, Ахматова»92. Рецензия Георгия Иванова, напротив, в «Аполлоне» не появлялась – ни в шестом номере, ни в каком бы то ни было другом. Не предназначалась ли для «Аполлона» грубоватая рецензия Н. В. Недоброво? – впрочем, осталась ненапечатанной и она93. На роль язвительной баронессы Розен претендентов довольно много; вероятнее прочих, кажется, Наталья Игнатьевна, урожденная Потапенко – сестра жены не раз упоминавшегося выше Охотникова, знакомая Кузмина (не исключена, впрочем, и Евгения Михайловна, урожденная Плавская)94.
      Приведенное письмо проводило черту под трехлетними отношениями Паллады и Берга: кажется, обоим потребовался немалый период детоксикации, чтобы избавиться от их тягостного следа. Небрежность нашей героини в датах заставляет подозревать, что несколько записочек, педантически подшитых в книгу переписки, относится к 1916 году и представляет собой робкие попытки возобновления знакомства – среди них стихотворение «Есть бич один из тех, что властно ранит…» и лоскуток бумаги с предложением посетить ее в «отвратительной меблирашке «Киев»»95.
      Последняя попытка возобновления отношений относится к самому началу 1917 года, когда Паллада пишет Бергу, находящемуся на фронте в Школе офицеров подробное письмо: «Если бы прилетела фея и спросила чего ты хочешь от того, кого считала так долго самым близким? – я бы ответила: познакомиться сначала и начать только дружеские отношения и те самые, которые я считаю своим фанатизмом. 3 дела в моей жизни, со мною несут тяжелый и горький крест моих лет: Любовь, Творчество и Дружба <…> Ну, о себе. Я живу в хорошей, голубой комнате за 165 р. (да их нет!) на Знаменской ул. 15, кв. 17, т. 169-58 – я создаю какие-то спектакли в пользу – как полагается. Выхожу замуж в апреле за Дерюжинского, котор. научила Вас уважать и да, да, - любить»96. Берг, судя по всему, не ответил – ни на это письмо, ни на последовавшее через две недели напоминание. Вернувшись с фронта в родовое поместье, он обнаружил его занятым восставшими народными массами, а семейное кладбище разоренным; из опустевшего петербургского дома доносились нервические реляции старого слуги: «У нас в доме погреб разгромили и все бутылки побили у хозяина»97 etc. В 1919 году он бежал в Финляндию, осенью того же года поселился в Ревеле, с весны 1921 – в Париже; в 1922 году перебрался в Нью-Йорк, где получил должность в «The New England Tobacco». С 1939 года служил в музее Гуггенхайма. Умер в 1953 году, попав по рассеянности под автомобиль и получив несовместимые с жизнью травмы98. Эта страница жизни Паллады была перелистнута.

{окончание следует}

==
76 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 189 – 192 об.
77 «Не забыта и Паллада…» Из воспоминаний графа Б. Берга. С. 10.
78 См. прим. 65.
79 Недатированное письмо Бергу // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 154 об. У меня под рукой нет росписи «Северных записок», а библиотека закрыта до 11-го, так что надо бы проверить, но, кажется, в этом журнале ее стихи не появлялись. У Суворина она не печаталась.
80 Письмо от 5 августа неизвестного (1913?) года // Там же. Л. 177 – 177 об. В этой же переписке упоминается ее роман «Истл. кружева» (истлевающие? истлевшие?). На обложке ее книги анонсировано издание сборника рассказов «Их любовь». Никаких следов этих произведений не сохранилось.
81 Мушки. Набросок Паллады Богдановой-Бельской. Горячий совет о красоте дамам и джентльменам // Аргус. 1914. № 18. С. 744 – 745.
82 Недатированное письмо // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 198 об.
83 Там же. Л. 184 – 187 об.
84 Кузмин М. Дневник: 1908-1915. С. 463.
85 «Не забыта и Паллада…» Из воспоминаний графа Б. Берга. С. 10.
86 Иванов Г. Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., 1994. С. 194.
87 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 197 – 197 об. Ср. выполненный ею портрет Распутина, выявленный и прокомментированный высокочтимым sergey_v_fomin.
88 Там же. Л. 133 – 134 об.
89 Загниц (Шлосс Загниц) – наследное имение Бергов в Лифляндской губернии.
90 Письмо 3 – 4 апреля 1915 г. // Там же. Л. 140 – 143 об.
91 Это не осталось незамеченным: «Видел недавно книгу стихов, выпущенную Палладою и посвященную графу Бергу. Лучше бы она издала свой альбом» (письмо А. А. Кондратьева к Б. А. Садовскому от 24 марта 1915 г. // De visu. 1994. № 1/2. С. 23 (публ. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина).
92 Заречная С. Две новые женские книги // Женское дело. 1915. № 15. 1 августа. С. 12 – 13. Влияние Кузмина отметил и хорошо нам известный В. Юнгер: «Представь, Паллада выпустила сборник стихов?! Под Кузмина — сплошь» (РГАЛИ. Ф. 464. On. 1. Ед. хр. 151. Л. 22).
93 См.: Шумихин С. В. Материалы Н. В. Недоброво в ЦГАЛИ // Шестые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига-Москва. 1992. С. 132 – 136.
94 Гипотеза принадлежит Р. Д. Тименчику.
95 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 149 – 149 об., 177.
96 Там же. Л. 231 – 231 об.
97 Записки слуги Спиридонова хранятся среди писем Г. Г. Берга к сыну // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 838. Л. 384.
98 Беленкова А. «Отзвук порванной струны» // НЖ. 2007. № 246. С. 316.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments