lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

АМЕТИСТОВАЯ СВИНКА: новые материалы к биографии П. О. ГРОСС (продолжение)

{продолжение; начало - здесь}

      Граф Борис Георгиевич Берг родился в 1884 году в семье полковника, флигель-адъютанта Александра II. Учился в Александровском лицее. Служил в министерстве юстиции. Интересовался генеалогией (преимущественно – в пределах реконструкции собственного ветвистого родословного древа). На момент посещения им «Бродячей собаки» состоял в чине надворного советника и в звании камер-юнкера Высочайшего двора. Современнице он запомнился в облике «прекрасно держащего себя, очень красивого» человека40.
      О его образе мыслей мы не знаем почти ничего. В крошечном собрании его бумаг, отложившимся в составе исполинского архива Бергов, сплошь – подписанные именами или прозвищами аристократические записки, по большей части – на бумаге дивной выделки, с витиеватыми монограммами. По ним видно, сколь далек был круг его общения от привычной нам литературной среды: вместе взятое, все это выглядит как оставшаяся за пределами книг переписка героев П. Г. Вудхауса или Ивлина Во.
      Вот неведомая Тина (явно из «цвета нашей молодежи») сетует на родительское нездоровье: «Увы, увы, еще не скоро Петербург нас увидит. Папа теперь находится в «Sanatorium de Boulogne sur Seine», где ему придется остаться еще недели четыре, - после кот. его посылают в Ниццу для полного отдыха. Конечно и я туда поеду, и вот опять все мои планы рухнули, опять зима проведенная вне Петербурга. Да все это еще ничего, если бы был результат достигнут хороший, но увы я в этом далеко не убеждена. По-моему Ницца не принесет папа никакой пользы, - во-первых оттого, что берег моря для нервных нехорош, а во вторых оттого, что там слишком много знакомых. И Monte Carlo под рукой»41. В другом письме она же присовокупляет: «Вся Биаррицовская компания Вам очень кланяется»42. Другой корреспондент, очевидно, задолжавший адресату, пространно извиняется:
      «Дорогой Граф,
      страшно перед тобой виноват, что до сих пор ничего не выслал тебе. Дела мои в данную минуту ганц швах. Биржа замерла на лето. L’oncle Paul – ни грамма не оставил мне. Грозил тетушкам процессом. Несчастному Сереже Бертенсону пришлось чорт знает что слышать все время от меня по адресу своей матери. Путешествие в Голландию не состоялось именно на этой почве. Что же я буду тратиться, чтобы увеселять сына той, что 2 раза совершенно законно, но как никак меня обобрала. В результате ma tante Mila мне даст кое-что (конечно <только?> осенью за то, что я процесса не сделаю)»43. Третий (прозорливый, кстати, финансист) объясняет: «Деньги твои, в размере 1 400 руб. я, конечно, получил, но нахожусь в некотором затруднении относительно их помещения. Дело в том, что сейчас на бирже абсолютный застой и даже хуже: никто ничто не покупает, а наоборот в ожидании осенних фокусов все продают, главным образом, заграницу, и потому бумаги валятся каждый день на несколько рублей»44. Четвертый (Сережа) делится ближайшими планами: «3-го сентября приеду в Мюнхен и вечером уеду в Венецию, где буду 4-го днем на Lido, Hotel Excelsior»45. И, наконец, пятый – единственное знакомое лицо во всей переписке – барон Николай Николаевич Врангель, тоже из «собачьих» завсегдатаев, сговаривается с графом о небольшой искусствоведческой экскурсии:
      «Любезный друг, вот мои планы: еду в Кострому, остановясь по пути только в Ростове. Тебе все равно придется ехать через Кострому и потому я и выбираю ее конечным моим пунктом. Совокупясь в сем древнем городе, мы можем ехать – Ярославль – Романов-Борисоглебск – Рыбинск – Углич; потом на Тверь (Волгой) или в Москву (жел. дор.). Надеюсь, это тебя устраивает.
      Итак, жду Тебя 5-го в Костроме.
      Перед отъездом Твой отец просил меня передать Тебе разные бумаги, которые я и везу с собой.
      Ласково дергаю Романова за яйца.
                  Весь твой Н. Н. Врангель»46.
      Встреча его с Палладой казалась неминуемой – и она произошла. Сама Паллада, в стихотворении, посвященном Бергу, говорила от его имени:

      Раз сквозь черную маску Пьяретты
      Я увидел два узких зрачка.
      На ногах сплетены амулеты,
      В аметистовых кольцах рука.
      В этой встрече была неизбежность.
      Я, как мальчик, почувствовал страх,
      И не мог проявить я небрежность
      В поцелуе руки и словах.
      Мне сквозь черную маску Пьяретты
      Никогда не увидеть судьбы.
      Ах, зачем у нее амулеты?
      Перед ними бессильны мольбы.

      Борис Георгиевич в сочинявшихся много позже мемуарах, писал об обстоятельствах их знакомства вскользь: «С Палладой я познакомился у Зубова, где какой-то факир из латышей демонстрировал свои фокусы»47 (Валентин Платонович Зубов (1884 – 1969) – экстравагантный богач, основатель Института истории искусств, один из «собачьих» завсегдатаев. NB – не Зубов ли тот ли миллионер, о котором писал Смирнов двумя страницами выше? Берг говорит далее: «В прошлом году Валя собирался на ней жениться, но потом они раздумали»). Черная маска, бывшая на ней, если верить стихотворению, в момент знакомства, наложила странный отпечаток на последующую судьбу документальных свидетельств начинающегося на наших глазах романа: самая крупная единица хранения среди входящей почты Берга озаглавлена «письма неизвестной («Паллада»)»48. В ней лежат несколько десятков ее посланий, подшитых рачительным архивариусом и цензурованных чьей-то пристрастной рукой: как мы увидим далее, наиболее страстные строки безжалостно вымараны. Самая ранняя дата (7 января 1912 года) – на маленьком кусочке плотной бумаги с небрежными строками:
      «Милый… Вы меня тронули. Извиняюсь за первый попавшийся клочок картона. Сердечно Ваша. Позвоню зав. утр.»49.
      Характерно, впрочем, что первым попавшимся клочком оказалась ее собственная фотография – небрежная, еле видная (или просто потускневшая от времени), но с вполне различимыми выразительными ее чертами, наверняка запомнившимися графу. Несмотря на этот энергичный зачин, переписка прерывается почти на год (что, конечно, отнюдь не исключает личных встреч) – и следующее датированное послание относится лишь к декабрю 1912 года:
      «Милый, -
      а мне жаль, что не Вы провожали меня, - но мне хотелось воздуха после этой странной истории с часами, и я проехалась на острова.
      А в понедельник очень хочется Вас видеть в Собаке; вы мне, пока, так нравитесь.
      Я позвоню Вам в понедельник в 7 часов. Или даже завтра, т.е. сегодня вечером. И мы поговорим.
      Неправда ли – Вы захотите меня видеть?
      Нежно целую Вас.
                  Паллада»50.
      Упомянутый понедельник – 31-е декабря, в «Собаке» - празднование ее годовщины51; вход только по именным приглашениям, распространяемым среди ближайших друзей: оба они подпадают под это определение. Увиделись ли они в этот день или в один из следующих? Две недели спустя, 13-го января 1913 года она пишет ему первое из своих подробных писем. Надо сказать, что ее эпистолярная манера для нас почти в новинку: сохранились считанные письма, принадлежащие ее перу: несколько - Кузмину52, одно – Д. Цензору53, одно – Ахматовой54, пять – З. Быковой55. Несколько фрагментов из ее писем к Л. Канегисеру приводит В. Шенталинский, но вольность его обращения с фактами вкупе с расслабляющим жанром «документальной повести» не позволяет считать последнюю полноценным источником56. Между тем, значение ее эпистолярной манеры выходит за пределы собственно фактографические: как представляется, это крайне выразительный образец модернистской прозы, самостоятельный литературный факт.

      «Конечно - это не объяснение в любви будет, милый мой Бо, которое, мож.б., Вам было б «лестно» от меня получить; но я буду говорить о чувстве.
      Вот я одна у себя… это такая для меня редкость. И мне – скучно без Вас. Я ловлю себя на этом, п.ч. каждая мелочь наводит мою мысль на именно это. Когда я, я – Паллада! говорю Вам «люблю», конечно это говорится без анализа. Не знаю – мож.б. – от этого это должно быть вдвое дороже, но это не значит – что это вдвое вернее… по кр. м. для – последующих моментов. Вы мне нравитесь. – И это все, Борис. Но – это страшно много… ибо это так редко - у меня. Мне, с моим истощенным, вырождающимся вкусом, скажу – с моим опытом и избалованностью, именно понравиться «надолго» трудно… а это – долго. П.ч. это – происходило часто. Для определения: долго – нужна самая точная, безжалостная математика; и она вот доказала мне, что – Вы мне нравитесь, милый Борис.
      И нравитесь сердцем, умом, тем особым теплом, который от Вас веет магнетизируя – когда Вы ласковы и нежны. Я не люблю ласку, даже не люблю нежность; и как это всегда бывает в обратном случае, именно потому, что я слишком много ее видела в своей жизни. Начиная от отца (правда, от матери <два слова замазано> никогда ее не видела) <девять строк замазано>
      Я не люблю ласку и я не даю ее никогда возлюбленному <несколько слов замазано> упрекали меня в этом и я…. даю ее Вам; не правда ли, мой Бо? Я рассуждаю. Почему-то на бумаге, и почему то – Вам и именно о Вас. Так – мне захотелось, а для меня нет ничего дороже – исполнять свои прихоти… хотя еще, пожалуй, дороже, когда их исполняют – любимые… И неожиданное открытие… о, не пугайтесь постоянству, Борис, его у меня – нет… даже если бы было бы (- мой парадокс!) - ; Вы мне дороги. Я ничего не хочу; п.ч. хотеть, - это значит – (если это хотение, конечно, определенно и ясно ложится в будущее) – уже – любить. – А я не люблю. Да, Вы мне дороги. И даже тогда, когда каждый момент моего – не нравится мне. Это уже бывало и тогда, когда Вы начали приходить ко мне. Это когда Вы вдруг, на мою резкость (а разве я могу быть резкой?) отвечаете тем же, - еще надсмехаясь. Тогда Вы не только мне не нравитесь, но странно! У меня - мгновенно - наступает слабость и что-то уверенное и женское – поникает во мне. И мне грустно и в то же время безразлично. Видите, Бо – как я анализирую себя; Вы знаете, как это мучительно и в сущности - не нужно.
      Милый-милый… Вы правы – все – все проходит; и самое лучшее зажигающее нас, казалось бы, вечным солнечным ударом, - все все проходит – тускнеет, блекнет, падает и теряет в наших глазах – то, что раньше мы не только видели, но даже считали чуть ли не божеством!
      Бо! - нужно ли этому радоваться? а потом, - сколько жизнь создает, каждый момент создает это короткое, уродливое слово: надо. Вот я скоро выйду замуж, - и за человека, котор. мне симпатичен, котор. умен и благороден, - и полон не использованной страстью… а мы встречаемся… <три строки замазано> вдумайтесь! Мой брак – не по расчету. И сладка мне будет самая большая интимность в наших чувствах и также, б.м., мы оба будем говорить друг другу: - люблю.
      Как искусно любит жизнь – осложнять все простое, изящное и легкое. И как от этого грустно и… скучно.
      Милый, милый, я целую Вас сейчас за то, что Вы имели терпение дочитать мое письмо до конца. Деточка, маленький, чудесный мой – целую. Жду.
                  Паллада.

      P.S. Правописание – это мой вечный, неиспользованный мной никогда, гнусный труд. – Извиняюсь»57.

      Написала она это, судя по всему, утром или днем, поскольку вечером пришлось отправляться в непременную «Собаку»: там давался вечер, посвященный пятидесятилетию со дня смерти Козьмы Пруткова58. Устроен он был со слегка тяжеловесным юморком: в президиуме сидела одетая в генеральский мундир Поликсена Соловьева (сестра покойного философа) и весь вечер разглядывала крупный экземпляр корневища хрена («зри в корень»); Е. Аничков и А. Хирьяков говорили шуточные приветственные речи; актер Подгорный читал стихотворение Потемкина. У Паллады Олимповны был, впрочем, собственный сюжет вечера:

      «Вчера был скандал в Собаке; несколько людей, желая провожать меня – так поссорились, что я убежала без галош; но кто-то догнал меня и проводил. Я рада, что он был не пьян; и я благополучно доехала домой.
      Был Принц… Несколько минут мы говорили наедине… Был Охотников. Было вначале очень интересно. Барятинский был очарователен, как и Гинзбург и Аничков, игравшие на сцене.
      Какой у меня сегодня почерк! Не могу иначе. – Сегодня я совсем другая. А какая? – Не знаю.
      Сегодня вечером я на «Понедельнике» с Охотниковым, хотя видит Бог! – как мне не по себе!
      Сейчас жду одного визита; большого поэта из Москвы со стихами, и мне уже заранее скучно. Милый Beau! В среду Собака – начинается в 9 часов, меня умоляют разливать чай. А я хотела с Вами поехать в Миниатюр, а потом, - в собаку. Решайте сами, - мне все безразлично, - я ведь мертвая.
      С Судейкиной – мир; она подошла ко мне – а теперь опять он – Судейкин – сердится, ревнует ее. Я немного презираю обоих, что-то не тонкое, жалкое есть… Впрочем, когда я рассуждаю – я – ух! – как строга. В кого–то чуть влюбилась, это был - <замазано> - впрочем, он пил за мое здоровье, а у меня кто-то целовал ноги <замазано несколько слов>.
      Мне скучно, - это все, что мне дают все. Вы все-таки острее и сложнее всех других – когда Вы еще не разлюбили…. а может быть уже? Скажите прямо. Я ведь никогда не страдаю. Пишите о среде. Целую нежно. Ваша Паллада»59.

      Большая часть упомянутых реалий без труда поддаются комментированию. Князь Барятинский, делавший доклад (юмористический, естественно) «Козьма Прутков и любовь» упоминается в отрывке мемуаров П. П. Сазонова, посвященном прутковскому вечеру; из этого же источника следует, что скульптор «Гинцбург приветствовал память Козьмы Пруткова от имени английского университета, причем он не знал ни одного английского слова, но подражал английской речи блестяще! Аничков приветствовал от современных писателей тоже в комическом духе, путаясь, запинаясь, пришепетывая и т.д.»60. Охотников – Михаил Михайлович, недоучившийся студент юридического факультета, знакомый В. П. Зубова, приятеля Берга и Паллады; приметливый Ф. Фидлер, записавший в своем дневнике новость о его женитьбе на дочери писателя Потапенко, охарактеризовал его как «невероятно богатого»61). Он многократно упоминается в письмах Паллады к Бергу – в основном – с явной целью распалить страсть адресата («Я бы хотела, чтобы Вы предложили меня проводить, ибо иначе проводит Охотник, а я не хочу. Можете? Или будете играть роль ко мне скверно относящегося?»62). «Понедельник», на который она собиралась с Охотниковым – явный «Музыкальный понедельник»63. О том, кто был «большой поэт из Москвы со стихами» я догадаться не могу: на эту роль властно просится Брюсов, но как раз в середине января все его перемещения под контролем. В ближайшую среду (16 января) Паллада действительно была занята: на этот день было запланировано первое «чайное собрание» «Собаки». Приглашая К. А. Сюннерберга, Пронин обещал ему: «<…> думаю, что будут: Каратыгин, Нурок, Голубев, Мунт, еще кто-нибудь»64. «Миниатюр» - «Троицкий Театр Миниатюр», незадолго до этого созданный и остро популярный театр. Судейкина – конечно, Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина, счастливая соперница Паллады за место в сердце Князева. Муж ее вряд ли нуждается в рекомендациях.
      Исключение из этого ряда – таинственный Принц: лицо, чрезвычайно важное в судьбе нашей героини. О нем в подробностях пишет Георгий Иванов, пряча ретроспективную ревность (у них с Палладой был недолгий, но жгучий роман65) за обилием фантастических, кажется, подробностей: «мошенничества, грязь, шантажи», перемена имен и титулов, в дальнейшем - служба в ГПУ66. Истинного его имени мы не знаем. Впрочем, так же звали домашнее животное Паллады: «Пусть никто не видит, как надену шляпу, / Как пред зеркалом закутаюсь в меха. / И, пожав котенку «Принцу» нежно лапу, / Выйду на Фонтанку встретить жениха».
      Во второй половине января Паллада и Берг обмениваются несколькими записками: так, 19-го, в субботу, она пишет ему на обороте билетика на лекцию Н. Кульбина «Чудо и чудища в искусстве»67; в тот же день – на простом листке: «Милый, милый…. получила приглашение на сегодняшний вечер – устраиваемый поэтами, а потом, вероятно, все – в Собаку. Да, там будут мои «трупы», - как мне пишут. Была у гадальщицы; я поражена: - Она описала так Вас. Пойдите к ней,- право это интересно»68.
      7 февраля она пишет ему большое исповедальное письмо:

      «Ну, вот у меня самой является потребность писать Вам, Beau. Сейчас Вы для меня только друг, только человек. У меня тоска; и такая острая, что я рада, что еще никого нет; мож.б. она исчезнет так же внезапно, как пришла.
      Сейчас я вся как-то умираю. Это от тоски, - а не от нездоровья. Я хочу счастья. Если придет ко мне кто и скажет: я люблю тебя, я силен и умен; иди за мной, я увезу тебя далеко, я б накинула мех и пошла. Я ненавижу Петроград, всех в нем - моих врагов, знакомых, друзей, родных. Мне скучно, я задыхаюсь с ними, хочу то, что даст мне мужество их бросить, хочу того, кого не знаю, кого не хочу знать пока не сойдусь вместе в бегстве, где-ниб. далеко-далеко отсюда. Я не хочу моего жениха, я брошу его. Напишу отказ в знакомстве. Мне скучно, тоскливо, тяжело. Я хочу воздуха романтизма – увоза меня.
      Ах, помешали. Теперь 12 ч. Я умудряюсь писать Вам, дорогой мой друг, когда слониха Элля поет, а другие ей мешают. А я мучительно думаю о себе и о невозможном.
      Я хочу тишину, хочу самое в нашем веке пошлое, хочу – родную душу, милый, горящий взгляд, нежное прикосновенье тела и чудный голос ласки и понимания; хочу камин, далекую музыку, теплую, густую ночь в раскрытом балконе, ковер, заглушающий робкие шаги немой прислуги с чашками душистого шеколада <так>; хочу тепла и тишину!
      Не хочу вас всех, истощенных, извращенных, теоретиков, пустых и внешних… людей салона. Или конюшни: - все – все отвратительны мне!
      А Вера Гартевельд говорит мне, что Нина Робертовна рассказывала, что Вы «хвастались» ей своим разнообразным знанием утонченной развратности – которой даже «в Париже» не знают. И вывела: научился от Паллады. Вот люди-то! Это я-то научила Вас.
      Beau! Мне все надоело. Не хочу – «не боюсь», - а не хочу я Вас так любить, как уже люблю, не хочу быть к Вам так привязанной, такой преданной.
      Это – даже мне страшно. К чему приведет это? К тому страданию, которое боитесь Вы – и ищу – я? Да, но получив само это страдание, - не сама ли я подорву окончательно свои силы, свое мужество, дерзновение, свою силу еще в силе. Beau, я растерялась, я стою на распутьи, я не знаю, куда иду. Ну, кончаю письмо; - до свиданья, мой милый, мой люб….
      Целую Вас нежно, нежно.
      Ваша вся сердцем
                  Паллада»69.

      Эскапическая эмоция, составившая главный тон письма, очень характерна для Паллады (да, впрочем, и для этого места и времени в целом): героиня романа Кузмина, которой он преподнес ее облик и манеры, говорит: «...я ненавижу, ненавижу, — и она крепко сжала свои маленькие руки, — всех таких людей, всю вашу шайку, всех тупых, пустых, самодовольных и добродетельных людей! И действительно, с вами мне не место, потому что я всегда ищу, а вы мирно спите» 70. Упоминаемая Вера Гартевельд – ее давняя подруга (выше я приводил фрагмент ее воспоминаний); Нина Робертовна – может быть, Таирова, московская актриса, приятельница Волошина. Элля – возможно, Эльза Яковлевна Радлова (урожденная Зандер), художница и поэтесса; близкая приятельница Веры Гартевельд и Паллады.
      В воспоминаниях о Палладе Берг мельком, буквально в придаточном предложении, упоминает их летнюю заграничную поездку 1913 года. Уехали они около 20-го июля (за неделю до этого она писала: «11-го отвезу маму в Финляндию, а потом…. ах, значит мы уедем 20-го в Италию»71) и пропутешествовали полтора месяца; возвращались порознь:
      «Вот – пишу из страшного места: Вержболово. Теперь только 12 - 12 ч. дня; в 1 ч. 13 м. придут мои багажные вещи. Каким образом это вышло: - я не знаю. А еду сама я только в 2 часа 30 минут. Здесь в России очевидно благодаря тому, что я теперь прилично одета – на меня смотрят «очень мило, очень мило»…. Конечно – я полна Вами, мой дорогой, мой единственный Beau. Масса знакомых и – Бог мой! каких отвратительных!!! Beau, сердце мое разрывается, - скажи отчего <несколько слов замазано> а вместо того – при таковой возможности – теряюсь и – что-то сильнее меня, тогда, во мне?
      В Берлине, в Монополе, за 3 часа до отхода моего поезда – я сидела, помнишь? в глубине и писала стихи на открытке барону в Испанию. Наискосок от меня – писал какой-то. И так как он был с бородой и толст – то я обратила на него внимания не больше – как на стул. Мальчик Миша пришел прощаться – я дала ему 2 марки. Господин прислушался; и обратился к Мише по-русски. Когда мы остались вдвоем, - он посмотрел на меня так пристально»72 - здесь письмо обрывается.
      К возвращению из этой поездки Берг относит перемены в характере Паллады: «она стала раздражительней, капризнее и еще более непоследовательной, чем раньше; в результате – у нас происходили ссоры, участившиеся особенно за последние месяцы»73. В действительности, первые признаки нервического расстройства на фоне ревности заметны еще в письмах поздней весны того же 1913 года, задолго до путешествия:
      «Милый мой Beau. Отчего Ваш голос стал деревянный со мной? Я даже заметила это сегодня по телефону. Я люблю Вас, мож. б. по прежнему. Во всяком случае Вы страшно дороги мне; и я по-прежнему нахожу тысячу слов, когда я не вижу Вас, таких нежных, лучистых… ах Beau; нет, - не мое нездоровье сейчас, и даже не весна сделали меня это время другой. Тоска какая-то, бесконечная неудовлетворенность, отвращение к жизни и ко всему тому, что раньше – казалось мне пленительным, подлятые <так!> нервы – каждый миг готовые – что-то сделать несогласное с умом и сердцем… Так себя чувствует тот, кто должен успеть еще очень не долго…. Знаешь, Beau, ведь мое чувство к Вам удвоило мою мнительность, как-то скользя мимо моего самомнения. Я дрожу над тем, что уже «остыла» - Вас не подвела: - это многое, но я для Вас не прежняя. – Умоляю Вас, Beau, дорогой, скажите. Клянусь Вам – я от этого не переменюсь.
      Видите. – Вы в сущности – не для женщин – и они не для Вас, хотя физически Вы весь под их обаянием; это я ощущаю не по себе. Но так Вам многое так страшно чуждо и даже отвратительно в женщине. И вот я страдаю от этого. <Одна фраза замазана>. Beau – приласкайте меня, скажите же, что любите. Вы будете у меня завтра, пораньше только. Ибо я должна буду переодеться для Собаки. Целую Вас нежно, долго и крепко. Ваша вся Паллада. А Вы неоткровенны, я знаю, что из-за гордости, но все равно»74.

      Кстати сказать – была ли она его женой? В большинстве биографических справок о Палладе в коллекции ее фамилий по мужу значится и «Берг»; более того, в дедикации одного из посвященных ей стихотворений прямо называется имя и титул:

      ПАЛЛАДА
      Графине П. О. Берг

      С кудряво-золотистой головы
      Сняв гордый шлем, увенчанный Горгоной,
      Ты мчишь свой челн в залив темно-зеленый,
      Минуя риф и заросли травы.

      Ждет Сафо на скале. Сплелись в объятьях вы
      И тает грудь твоя, как воск топленый,
      И вот к тебе несет прибоя вздох соленый
      Остерегающий призыв совы.

      Прости, Лесбос, прости! О, Сафо, не зови!
      Не веря счастию, не верю я любви:
      Под розами смеется череп, тлея.
      И легконогая, взлетая вновь на челн,
      Обратно мчишься ты по лону вечных волн,
      Тоску бессмертную в груди лелея75.

      Рискнем все же предположить, что официального брака не было: кажется, что следы его неминуемо должны были остаться если не в этой переписке, то как минимум в деловых бумагах семьи Бергов.

{продолжение следует}

==

40 Прилежаева-Барская Б. М. «Бродячая собака». С. 392.
41 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 863. Л. 2 – 3 об.
42 Там же. Л. 7.
43 Письмо от 8 июля 1912 г. // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 840. Л. 3 – 3 об. Упоминаемый Бертенсон – вероятно, Сергей Львович (1885 – 1962), но это не приблизит нас к разгадке авторства письма.
44 Там же. Л. 10 – 10 об. Почерк радикально разнится от того, которым написано предыдущее письмо.
45 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 859. Л. 4.
46 Письмо от 30 июля 1912 г. // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 845. Л. 1 – 2. Архивистами автор определен как П. П. Врангель – и действительно, «Н» в подписи очень похоже на «П». С другой стороны, никаких П. П. Врангелей мы не знаем, а Николай Николаевич заведомо существовал и был приятелем адресата – да и Паллады, кстати, тоже.
47 «Не забыта и Паллада…» Из воспоминаний графа Б. Берга. С. 10.
48 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856.
49 Там же. Л. 1.
50 Там же. Л. 160 – 162 (письма подшиты не в фактической последовательности).
51 См.: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки». С. 201 – 202.
52 Два – в Музее Ахматовой (см.: Судейкина Вера. Дневник. Петроград. Крым. Тифлис. М. 2006. С. 437 (комм. И. А. Меньшовой); неизвестное количество – в ЦГАЛИ Спб (среди них одно воспроизведено: Тимофеев А. Г. По ту сторону индекса переписки. Дополнительное разыскание о письмах, адресованных М. Кузмину в период 1907 – 1910 гг. // ЕРОПД на 2012 год. Спб., 2013. С. 277 – 278); одно – в РГАЛИ (напечатано: Барон и муза. Николай Врангель. Паллада Богданова-Бельская. Спб. 2001. С. 129). Не забудем и про коллективную телеграмму (Тименчик Р. Что вдруг. Статьи о русской литературе прошлого века. Иерусалим – Москва. 2008. С. 236).
53 Напечатано: Там же. С. 137.
54 Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л. 1990. С. 550 (я цитирую его ниже).
55 РНБ. Ф. 118. Ед. хр. 1066. См. ниже.
56 Шенталинский В. Преступление без наказания. Документальные повести. М,, 2007. С. 119 – 121.
57 Письмо от 13 января 1913 г. // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 3 – 6.
58 Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки». С. 204 – 205.
59 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 13 – 16 об. Не этот ли эпизод вспоминает Л. Шапорина? «В том же 12-м году зимой в «Бродячей собаке» был костюмированный вечер. Я накинула на голову бабушкины блонды, на плечи надела черный с большими букетами платок, была в черном. Сошло за испанский костюм. Пошли мы туда с <М.> Петтинато. Помню, сидела я у окна на каком-то возвышении, на колени ко мне взгромоздилась Паллада, а у ног сидели Гумилев и Петтинато. Было очень весело — с Палладой всегда было весело, все острили, и Петтинато мне потом говорил: «Vouz avez ete brillante»» (Шапорина Л. В. Дневник. Том 1. М. 2011. С. 203)
60 Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки». С. 205.
61 Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов характеры и суждения. М. 2008. С. 471; см. также: Российский институт истории искусств в мемуарах. Спб. 2003. С. 16.
62 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 2.
63 О них см.: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки». С. 205. Впрочем, у нас нет данных о том, что один из них был назначен на 14-е.
64 Там же. С. 205.
65 Ср. в его позднем отзыве: «Паллада - еще гораздо более хорошенькая женщина Богданова-Вольская <так!>, [неразб.] Старынкевич. Прокрутила большое наследство на разные глупости. Моя вторая (по счету женщин) страсть в 1912-1913 году. Умница и дура в одно и то же время. Отличалась сверх свободным поведением. Ее чрезвычайно ценил ментор моей юности бар. Н. Н. Врангель (брат крымского) удивительнейший экземпляр русского Лорда Генри» (письмо к В. Ф. Маркову от 11 июня 1957 г. // Марков В. О русском «чучеле совы». Новосибирск. 2012. С. 387). Краткий очерк их отношений см.: Иванов Г. Стихотворения. Спб. –М. 2009. С. 592 (комм. А. Арьева). Ср. также коду мадригала, вышедшего из-под пера И. Северянина: «Уродливый и блеклый Гумилев / Любил низать пред нею жемчуг слов. / Субтильный Жорж Иванов — пить усладу, / Евреинов — бросаться на костер... / Мужчина каждый делался остер, / Почуяв изощренную Палладу...» (Северянин И. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1996. С. 170). По поводу возможного гумилевского посвящения ей ст-ния «Жестокой» ср. реплику поздней Ахматовой: «какая-то лесбийская дама (не то В. Яровая, не то Паллада» (Ахматова А. Записные книжки. Torino; М., 1996. С. 361). К крупицам наличных знаний о Вере Яровой добавим факт ее переписки с Толстым (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 77. М., 1956. С. 10). Если бы он, согласно ее желанию, не сжег ее исповедальное письмо, пришлось бы сейчас тащиться в ОР ГМТ!
66 Иванов Г. Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., 1994. С. 429 – 433.
67 Футуризмом она интересовалась и в практическом аспекте – в частности, приятельствовала с И. Зданевичем (ср.: Крусанов А. В. Русский авангард. 1907 – 1932. Исторический обзор. В трех томах. Т. 1. Книга 2. М. 2010 (ук.)); этот же Зданевич пытался вызвать на дуэль Берга после их разрыва, чтобы отомстить за ее поруганную честь («Не забыта и Паллада…» Из воспоминаний графа Б. Берга. С. 11). Ср. кстати замечание Б. Лившица: «Я не хочу также останавливаться ни на «журфиксах» Паллады, превратившей свое жилище в образцовый «женоклуб», ни на собраниях в других домах, куда мы были вхожи» (Лившиц Бенедикт. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л. 1989. С. 000). Не в ее ли честь планировалось назвать сборник «Полада Будетлянская»? (Хлебников В. Собрание сочинений. Т. 6. М,, 2005. С. 422).
68 ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 18 – 18 об.
69 Там же. Л. 39 – 42 об.
70 Кузмин М. А. Плавающие путешествующие. Берлин. 1923. С. 000.
71 Письмо от 6 июля 1913 г. // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 111. Маршрут поездки частично восстанавливается по ее стихам и пометам под ними: Флоренция, Bellagio (август), Tremezzo (август), озеро Comо.
72 Там же. Л. 99 – 100. Вержболово – приграничная станция; Монополь – берлинский отель «Monopol»/
73 «Не забыта и Паллада…» Из воспоминаний графа Б. Берга. С. 10.
74 Письмо от 5 – 6 апреля 1913 г. // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 73 – 74 об.
75 Садовской Б. Морозные узоры. Сост. Т. В. Анчуговой. М., 2010. С. 201.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 66 comments