lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

МАРГИНАЛИИ СОБИРАТЕЛЯ. НЕКЛАССИЧЕСКИЕ ИНСКРИПТЫ. 1. Цветаева.

     Инскрипт или дарственная надпись на книге – центральное понятие и главный объект книжного собирательства: он концентрирует в себе неповторимость экземпляра и запечатлевает живую связь между создателем книги и ее временным хранителем. Классический тип инскрипта – дарительная надпись от автора книги к своему знакомому; к этому варианту принадлежит подавляющее большинство встречающихся нам автографов на книгах – но есть и немалое число выходящих за пределы этой схемы.
     Во-первых, книгу дарит не только автор, но и другие прикосновенные к изданию люди: например, художник (который в иных случаях равновелик сочинителю текста, а то и превосходит его по значению), владелец книгоиздательства, составитель коллективного сборника и т.д.
     Во-вторых, личное знакомство автора с реципиентом экземпляра не есть непременное условие: существует богатая (и не прервавшаяся по сей день) традиция вручения подносных экземпляров высокопоставленным лицам – например, от переполняющих душу чувств. К этому же типу относятся так называемые вкладные записи – когда книга подносится не персоне, а учреждению: например, библиотеке или архивохранилищу.
     Третье регулярно встречающееся исключение – когда автор дарительной надписи не имеет к книге непосредственного отношения. В книготорговом обиходе 1990-х годов такой тип инскрипта назывался почему-то «Тосик» - кажется, в честь легендарной надписи «Тосику от бабушки в день совершеннолетия», начертанной кривой, но решительной лапой через весь титульный лист какой-то редкой книги: какой именно, признаться, я запамятовал. Большинство подобных автографов, впрочем, оставлено людьми вполне деликатными и экземпляров обычно они не портят: дарственная надпись «Мишеньке от дядюшки», не прибавляя и не убавляя коллекционной ценности, лишь напоминает слегка о бренности всего земного – ибо Мишенька, не говоря про дядюшку, давно уже отправились туда, где пребывает и сам автор книги, - а памятник их незамысловатых родственных отношений навеки прилепился к экземпляру и Бог знает сколько еще пропутешествует сквозь время вместе с ним.
     Впрочем, и у этого расхожего казуса есть, в свою очередь, исключения – когда чужая рука, прикасающаяся к титульному листу, хоть и не имеет отношения к этой конкретно книге, но не менее важна и дорога нам, чем ее непосредственный автор. Вот, например.

21.06 КБ


16.33 КБ


                        «Сергей Эфрон.

                 - Сереже от Марины.

     Москва, весна 1917 [?] г.
»

     Дарственная надпись М. И. Цветаевой на титульном листе книги: Гершензон М. Исторические записки. М., 1910.

     История взаимоотношений Цветаевой и Гершензона представляет собой прекрасную иллюстрацию к тезису о нашей историографической тщете – поскольку состоит из череды ретроспективных сведений, последовательно противоречащих немногочисленным имеющимся документам.
     В очерке об Андрее Белом Цветаева дважды упоминает Гершензона:

      «На лекциях «Мусагета», честно говоря, я ничего не слушала, потому что ничего не понимала, а может быть, и не понимала, потому что не слушала, вся занятая неуловимо-вскользнувшей Асей, влетающим Белым, недвижным Штейнером, черным оком царящим со стены, гримасой его бодлеровского рта. Только слышала: гносеология и гностики, значения которых не понимала и, отвращенная носовым звучанием которых, никогда не спросила. В гимназии—геометрия, в «Мусагете» —гносеология. А это, что сейчас вот как-то коварно изнизу, а уж через секунду, чуть повернувшись (как осколок в калейдоскопе!), уже отвесно сверху Гершензону возражает, это —Андрей Белый, тот самый, который—вечность! уже две зимы назад—сказал нам тогда с Асей, мне (утверждаю и сейчас, а ведь как не сбылось!) —«Всего лучшего»,—ей—«Всего доброго!»»1.

     И дальше, в описании беседы с А. Тургеневой:

      «Вслух: — Я не люблю Вячеслава Иванова, потому что он мне сказал, что мои стихи —выжатый лимон. Чтобы посмотреть, что я на это скажу. А я сказала: «Совершенно верно». Тогда на меня очень рассердился, сразу разъярился - Гершензон» 2.

     Описанное здесь сочетание событий кажется (с точки зрения документальных источников) почти немыслимым: так, например, описанный реприманд Иванова крайне маловероятен в период до ноября 1910 года, когда Белый и Тургенева уехали из России3. Среди прочих сомнительных деталей – и присутствие Гершензона: его визиты в редакцию «Мусагета» почти наперечет4: кажется, отношения разладились после отказа издательства напечатать его книгу «Исторические очерки» 5 (по странному совпадению – именно ту, автограф на которой оставила Цветаева). С этого момента Гершензон явно дистанцировался от дел издательства – в частности, не участвовал в журнале «Труды и дни» (вполне корреспондирующем с кругом его научных интересов) и, насколько можно судить по его переписке, не посещал издательских суарэ, хотя и жил совсем недалеко от помещения редакции.
     В современных исследованиях предлагается поместить упомянутую мизансцену с Ивановым, Цветаевой и Гершензоном в декорации 1915 года6. Встреча Иванова и Цветаевой (а, согласно расхожему мнению – и их знакомство7) состоялось в первых числах февраля в московской квартире Жуковских: 4 февраля В. Ф. Эрн писал своей жене: «Позавчера был вечер у Герцык, где выступали в высочайшем присутствии моего друга-маэстро 5 поэтесс. Вяч<еслав> был очень сдержан и “слез” не было, а я уже приготовил чистый платок. Читала стихи свои Крандиевская, мне ее представили как невесту А. Н. Толстого...» 8. Вероятно, об этом же вечере мать Волошина (знаменитая Пра) писала сыну в Париж:
      «Был еще один вечер у Жуковских с Вячеславом, на который были приглашены Майя <Кудашева>, Марина с Сережей, София Парнок (поэтесса в которую теперь влюблена Марина), Туся <Н. В. Крандиевская>, но я ничего лично не видела, не слышала (т<ак> к <ак> ни я, ни Лиля с Верой <сестры Эфрон> приглашены на этот раз не были), а только слышали пересказы, то представление мое о этом вечере смутно, отрывочно. Это был вечер стихов в декламации самих авторов, с председателем Гершензоном, экзаменатором-судьею — Вячеславом. Каждому он изрекал свое суждение-приговор, принимавшимся <так> всеми молча, без протеста, за исключением Марины, сказавшей ему, что ей совершенно понятно, что ее стихи ему не понятны, совершенно так же, как не понятна ей его поэзия; что ей совершенно безразлично нравятся ли ему стихи ее или нет, но такое ее безразличие только в отношении к нему, непринятие же и не понимание Блоком, например, духа ее поэзии было бы для нее больно и огорчительно. Вячеслав, по обыкновению, ломался, говорил двусмысленные слова и фразы, больше всех хвалил Верховского, называя его maitre impeccable. Вечер прошел и кончился вполне благополучно на этот раз у Жуковских...» 9.
     Датировка этого вечера вызывает некоторые затруднения: с одной стороны, письмо Эрна однозначно указывает на 2-е февраля; с другой – стихотворение Майи Кудашевой-Кювилье, написанное по следам этого вечера и апеллирующее к произошедшим на нем событиям, озаглавлено «7 fevrier 1915 — Soir (О вечере у Адел<аиды> Казимировны)» 10.
     В принципе, ни одна из этих дат не исключает присутствие на вечере Гершензона: он избегал общества Иванова в январе 1915-го года, поскольку боялся заразиться корью (и – главное – заразить своих детей), но – выспросив у брата-доктора об инкубационном периоде («Напиши, пожалуйста, когда можно пойти к Вяч. Иванову; у них корь началась 12-го числа, и уже прошла, но дезинфекции они не делали…»11), он отменил импровизированный карантин. С другой стороны, в подробном отчете, отправленном брату 7 февраля, Гершензон тщательно описывает царящие в обществе настроения, но ни словом не касается такой небанальной истории, как председательство на конкурсе поэтесс:
      «…настроения одолевают, так что трудно работать и даже читать систематически. Не я один: вижу, так же томится Шестов, да и другие. Война поглотила все мысли и желания. Ходят друг к другу без дела, сидят подолгу, хотя о войне редко говорится. Шумят только кое-кто из славянофильствующих философов, напр<имер> Эрн, затеяли газетную полемику вульгарного тона и тем оживляют себе существование» 12.
     Недавние разыскания позволяют предположительно отнести время знакомства Цветаевой и Вяч. Иванова еще на полтора месяца назад – и условно датировать его декабрем 1914 года. В исполинском письме-отчете Е. О. Кириенко-Волошиной, законченном 20 декабря 1914 года, говорится:
      «Я недавно видела у Жуковских Вяч. Ив. Он за это время очень постарел, стал грузным, еще более сутулым, более лысым, обесцветились кудри; бритое лицо неприятно, похож на немецкого профессора. На этом же вечере у Жуковских и обормоты в лице Лили, Майи, Сережи, Аси познакомились с ним, и на всех он произвел (Майю исключая) неприятное впечатление. Думаю потому это, что при большом уме, учености, в нем нет мудрости благой. — Кроме него, были Бердяев (от него мы все в восторге), Булгаков, Шестов, Гершензон, Рачинский, Анненкова Бернар» 13.
     Существует как минимум два документа, позволяющих уточнить дату этого знакомства. Так, 15 декабря 1914 С. Эфрон сообщал своей сестре: «Вчера познакомился с Вяч. Ивановым. Он в достаточной мере омерзителен» 14. В этот же день было дописано и отправлено письмо все той же Пра – но на этот раз не к сыну, а к Ю. Л. Оболенской:
      «Вчера на этом самом месте мне принесли еще письмо от Макса <Волошина>, а затем пришла Майя <Кудашева>, и затем мы отправились на званый вечер с Бердяевым, Вяч. Ивановым, Шестаковым <так! Имеется в виду Шестов>, Гершензоном, Булгаковым и другими философами и писателями – к Жукувским <так>, где кроме нас обормотов был и Алехан <А. Толстой>. Вечер был очень интересным. Говорили, спорили, читали стихи. Я все боялась, как бы Асю не прорвало, как бы она не сцепилась с Вяч. Ив., и была эта возможность так близка, что казалось вот-вот начнется что-то не описуемое, но благодаря Аллаху прошло все благополучно с ней и совершенно неожиданно вышло с Лилей, уже в передней, когда Вяч. Иванов уходил –
                 - перерыв -
     Приходил Бердяев, а затем мне нужно было зайти к Але Эфрон. Но нельзя рассказать все что было, говорилось, происходило на этом вечере: слишком много времени и бумаги понадобилось бы для этого. <…>
     Мы еще все Бердяева полюбили, а Вяч. Иванов никому не понравился. Он Майины стихи хвалил по форме, выражению, и все просил сказать еще, но такое, чтобы его пронзило. Он сравнивал ее поэзию с катанием на лодочке по тихому морю, без бурь и опасностей. А жена его сказала: да, это катание по парку на хорошей красивой лошади. Майя было приуныла, но скоро оправилась и была весь вечер очень мила» 15. Характерно, впрочем, что ни в одном из этих трех документов (два письма Е. О. Кириенко-Волошиной и одна записка С. Эфрона) сама Цветаева не упоминается, поэтому о присутствии ее на вечере 14 декабря можно судить лишь предположительно.

     В любом случае, несомненную приязнь Цветаевой если не к самому Гершензону, то к его трудам, зафиксировал мемуарист:
      «Цветаева всерьез взялась знакомить меня с Москвой. Мало было одних прогулок.
     — Пойдем поищем грибоедовскую Москву. Я и не сразу понял — какую это «грибоедовскую Москву» искать. Почему искать ее надо в Алиной комнате — самой большой в квартире. Отделяла ее и от петухивной и от келейки Марины маленькая, проходная темная комнатушка, без окон, но с тремя дверями. Одна дверь — в петухивную, вторая — направо от петухивной в келейку и третья — в большую и светлую комнату. Тут спала Аля и тут стоял черный, набитый книгами шкаф. Мы уселись на полу перед книжным шкафом, и, когда распахнулись его черные дверцы, словно приглашая войти, из недр шкафа вывалились на пол и нам на колени груды стиснутых дверцами книг. Из шкафа пахнуло детством начала века, стойким запахом коленкоровых переплетов, ублажающим уютом старой, милой, добротно собранной домашней библиотечки— всего, что уцелело от разметанной в центробежном стремительном лете жизни русской московской семьи книголюбов.
     Цветаева принялась разгребать вывалившиеся из шкафа книги и наконец наткнулась на цель своих книжных розысков. Это была ныне почти забытая прекрасная книга М. О. Гершензона «Грибоедовская Москва», ценимая Мариной Цветаевой. Так вот за какой «грибоедовской Москвой» она повела меня в Алину комнату! И, протягивая мне «Грибоедовскую Москву» Гершензона, потребовала, чтобы сначала я прочитал эту книгу дома, а после с книгой в руках обошел все Места Москвы, осмотрел все улицы, дома и усадьбы, описанные или лишь названные на страницах труда Гершензона»16.
     Еще один след этой приязни – воспроизведенная выше дарственная надпись.
     Для манеры Цветаевой инскрипты, сделанные не на собственных книгах, довольно характерны: в лучшем на сегодняшний день своде ее биографии приведены дарственные надписи, оставленные ею на открытке с репродукцией (подарена Е.Я. Эфрон) 17, на экземпляре романа Мережковского (адресован Е. О. Кириенко-Волошиной)18 и повести Р. Тепффера (снова Е. Я. Эфрон)19 и т.д.: внимательный читатель обратил, конечно, внимание, что адресаты принадлежат к ее ближайшему кругу. Сохранились и два подобных нашему, автографа, адресованных мужу:
      «Владельческая надпись Цветаевой на подаренной С.Я. Эфро¬ну книге «Сочинения лорда Байрона в переводе русских поэтов» (Спб., 1864): «Сергей Эфрон. - Москва, 1915».-ДМЦ, КП-3728»20;
      «Владельческая надпись Цветаевой на экземпляре «Альма¬наха муз», подаренном С.Я. Эфрону: «Сергей Эфрон. Москва, 1916 г.». -ДМЦ. КП-2794» 21.

     Наша надпись типологически несколько отличается от этих двух – и наличием в ней явного дарительного элемента («Сереже от Марины») – и, увы, загадочно начертанной датой. В попытке разгадать четвертую цифру, я составил краткий графический словарик цветаевского почерка (по имеющимся в сети – и при этом бесспорным - образцам), но ясности это не прибавило:

20.62 КБ


     Собственно говоря, ничего похожего на нашу загадочную пиктограмму здесь не нашлось – и вопрос этот должен быть признан пока открытым. Биографически это может быть любой год между 1911 (годом их знакомства) и 1919, хотя в ряде вариантов потребуются значительные оговорки и допущения. Так, например, весну 1917 года Эфрон проводит на военной службе вдалеке от дома, а с января 1918-го он – в Добровольческой армии: с другой стороны, всегда ли нужно живое присутствие адресата, чтобы запечатлеть инскрипт? По сочетанию графических признаков и жизненных обстоятельств, мне представляется, что правильный ответ – 1914, но в принципе этот вопрос остается дискутабельным.


UPD 13 ноября 1915:

     Благодаря высокочтимому Н. А. Богомолову (которому большое спасибо) дату знаменательного февральского вечера 1915 года можно теперь назвать с полной уверенностью – он состоялся 1-го числа. В этот день один из его участников записывал в дневнике:
      «Вечер у Герцик <так!>. Гершензон с женой, Майа, Булгаков, Эрн, Ю. Верховский, Вяч Иванов, Марина Цветаева, Крандиевская Нат., Софья Яковл. Парнок и т.д.».
     Этот же таинственный свидетель четверть века спустя вспомнит в беседе с Цветаевой:
      «Я напомнил М.И<вановн>е, что встретился с ней в 1915 на импровизированном литерат<урном> вечере у Адел. Герцык, где были Гершензон, Юрий Верховский, Вяч. Иванов. «Помню, - сказала М.И., - я еще повздорила там с Вяч. Ивановым». Я напомнил ей, что она ему сказала: «Ваше мнение меня мало интересует. Другое дело, если бы это сказал Блок»».
     Таким образом, вопрос с датой можно считать окончательно закрытым (и, в частности, следовало бы присмотреться к семерке в заголовке ст-ния Кудашевой – не единичка ли это). Желающие знать подробности об этом ответвлении сюжета благоволят дождаться одного из весенних номеров «Нового мира», где будет напечатан в высшей степени впечатляющий материал Н. А.

==
1 Цветаева М. И. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1994. С. 228 - 229.
2 Там же. С. 231. Цветаева, возможно, помнила знаменитые стихи Я. Полонского: «Кто вернет нам сень душистых / Лавров, или зной лучистых / Наших дней? Ужели нет, — / В целом мире нет — закона, / Чтоб два выжатых лимона / Воротить на вольный свет!?» etc.
3 Ср. чрезвычайно подробную аргументацию в работе: Войтехович Р. Пушкинская эпоха в комментарии к текстам М. Цветаевой: Цветаева и «Грибоедовская Москва» М. О. Гершензона (отсюда).
4 Ср., кстати, в письме Белого Метнеру начала сентября 1909 г., упоминание Гершензона (с пометой «настаивает на беседе») среди участников будущей дискуссии о Логосе (Щедрина Т. «Я пишу как эхо другого…». М., 2004. С. 56).
5 См. подробные, хотя и путанные, объяснения Белого в недатированном письме к Гершензону (Переписка Андрея Белого и М. О. Гершензона. Вступительная статья, публикация и комментарии А. В. Лаврова и Джона Мальмстада // In memoriam: Исторический сборник памяти А.И. Добкина. Спб.; Париж, 2000. С. 254 – 255).
6 См. прежде всего: Обатнин Г. В. Кювилье, Иванов и Беттина фон Арним // Россия и Запад. Сборник статей в честь 70-летия К. М. Азадовского. М., 2011. С. 372 – 373.
7 См. отменные комментарии Е. И. Лубянниковой к публ. ст-ния Г. Шенгели «Борисоглебский, 15» (1910 – год вступления Марины Цветаевой в литературу. Сборник докладов. М. 2012. С. 458 – 459).
8 Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках. М. 1997. С. 618.
9 Письмо от 13-15 февраля 1915 г. цит. по: комм. Е. И. Лубянниковой к публ. ст-ния Г. Шенгели «Борисоглебский, 15» (1910 – год вступления Марины Цветаевой в литературу. Сборник докладов. М. 2012. С. 458 – 459).
10 Обатнин Г. В. Кювилье, Иванов и Беттина фон Арним. С. 372.
11 Письмо М. О. Гершензона к А. О. Гершензону от 27 января 1915 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 20. Ед. хр. 25. Л. 7.
12 Там же. Л. 14.
13 Обатнин Г. В. Кювилье, Иванов и Беттина фон Арним. С. 363.
14 РГАЛИ. Ф. 2962. Оп. 1. Ед. хр. 422. Л. 27.
15 Письмо к Ю. Л. Оболенской от 14 – 15 декабря 1914 года (год по контексту) // РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 4 об. – 5 об. Фрагмент этого письма процитирован в комментариях В. П. Купченко и А. В. Лаврова к письму Волошина матери от 9/22 января 1915 г. (Волошин М. Собрание сочинений. Том десятый. Письма 1913 – 1917. М. 2011. С. 277 – 278).
16 Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. М., 1979. С. 79.
17 Коркина Е. Б. Летопись жизни и творчества М. И. Цветаевой. Ч. 1. 1892 – 1922. М. 2012. С. 37.
18 Там же. С. 55.
19 Там же. С. 60.
20 Там же. С. 84.
21 Там же. С. 99. Этот случай немного отличается от окрестных, поскольку Цветаева все-таки была участницей альманаха.
Tags: Российская вивлиофика, Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 76 comments