lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПАМЯТИ ЮРИЯ ПЕТРОВИЧА КАЛГАТИНА

      По воспоминаниям знавших его в первой половине 1970-х годов, при вступлении на книжное поприще был он совершенным франтом: всегда в остромодном двубортном пиджаке, расклешенных брюках, галстуке, гладко выбритый и с длинными волосами. Судьба привела его – чуть ли не по распределению (многие ли помнят фразеологию позднесоветского трудоустройства?) - в одно из самых лакомых мест букинистической Москвы – в «Книжную лавку писателей». Здесь особенно нагляден был ключевой принцип социалистического рассредоточения земных благ: первый этаж двухэтажного магазина был предназначен для широкой публики; второй же – для обладателей членских билетов писательского союза; там, в горних, распродавали остродефицитные собрания сочинений и прочие объекты незамысловатых тогдашних вожделений. Юрка любил рассказывать о провинциальном книголюбе, не знавшем цветущей сложности магазинного устройства и самонадеянно ломившемся вверх по лестнице с умоляющим криком: «девушка, мне бы двухтомничек! Двухтомничек бы мне!».

48.11 КБ


      Антикварно-букинистический отдел располагался на первом этаже. Особенность тогдашней торговли состояла в том, что на должности приемщиков книг у населения назначались – как на подбор! – люди, старую книгу не любившие и ничего в ней не понимавшие. Исключения были немногочисленны (хотя порою ярки) – и к их числу быстро примкнул Ю.К. Живой ум, фантастическая зрительная память и нелицемерный интерес к книге в несколько лет сделали его одним из лучших московских антикваров, чьим мнением и вниманием дорожили убеленные сединой старцы-собиратели. Это положение сулило не только услады честолюбию, но и значительные материальные блага: между безграмотностью антикварного каталога, простоватостью сдатчика и алчбой коллекционера зияли здоровенные зазоры, умело используя которые, любой толковый приемщик мог значительно округлить свое жалование, не вступая в прямой конфликт с уголовным кодексом и не слишком обременяя совесть. В этом конкретном случае внешне безупречная схема дала сбой – и в результате несчастного стечения обстоятельств Ю.К. был арестован, обвинен в финансовых махинациях и осужден на четыре года лагерей.
      Воспоминания его о годах заключения были по преимуществу юмористические, но не лишенные назидательности: например, я до сих пор убежден, что, благодаря его рассказам, смог бы при необходимости изготовить простейший прибор для кипячения чифиря, используя лишь банку из-под олифы, двужильный провод и два больших гвоздя. Зона, гостеприимством которой он злоупотреблял помимо собственной воли, находится рядом с полотном Октябрьской железной дороги недалеко от Зеленограда (который он старомодно называл Гринтауном): кряжистые кирпичные корпуса и колючая проволока на фоне сереньких многоэтажек.
      Мы познакомились около 1990-го года: незадолго до этого Юрка уволился из «Мосбуккниги», где занимал скромную библиографическую должность, и перешел в антикварный магазин «Метрополь». Несмотря на избыточный блеск контекста, магазин этот был приветливым и милым, так что я регулярно туда заходил, хотя зачастую и без практической пользы. В одно из посещений мое внимание привлек невысокий господин, примостившийся за конторкой со стопкой книг и каталожным ящиком; завидев, что я верчу в нерешительности корректуру манифеста неоклассиков, он подошел ко мне и вступил в беседу, оказавшуюся столь упоительной, что опомнился я только когда за окном уже окончательно стемнело. Держался он запросто (в частности, мы сходу перешли на «ты»), но глубина его познаний потрясла меня: во всех редких, почти экзотических областях библиографии, в которых я самонадеянно почитал себя чуть не единственным знатоком, он был совершенно как в собственной гостиной, легко жонглируя именами, датами и тонкими подробностями, оценить красоту которых способны немногие. Пятилетнего опыта обучения на филологическом факультете мне было достаточно, чтобы узнать, что библиографов готовят не там – но я не мог и представить, что человек, не получивший систематического образования и проведший лучшие годы в исправительно-трудовом лагере, может быть настолько выдающимся ученым. Позже, когда мы подружились, я смог оценить не только блеск его талантов, но и глубину его прилежания: и дома, и на работе его окружали сотни каталожных ящиков с миллионами карточек, на которые он заносил содержимое антикварных и аукционных каталогов XIX - ХХ веков – труд, сама идея которого не предполагает завершенности.
      В середине 1990-х годов мы виделись почти еженедельно: обычно он заезжал ко мне на работу и мы погружались на несколько часов в разговор о книгах: чаще он рассказывал, а я слушал (а стоило бы записывать); его емкие характеристики, совершенно неудобные в печати («экземпляр – муха не е@лась!») умели дать почти тактильное ощущение отсутствующей книги. Беседа прерывалась ежечасной покуркой, предполагавшей целый ритуал: Юрка извлекал из кармана полосатую пачку «Пегаса» (вряд ли в честь мифологического прообраза), долго разминал сигарету, кряхтел, кашлял, закуривал; докурив одну, поджигал следующую – и так далее. Внешность его сделалась еще более приметной: темные очки, пиджак и окладистая борода; время о времени постовые останавливали его и уважительно проверяли документы. Вообще магнетизм его личности был удивительно сильным: его отстраненно-насмешливая манера поведения не менялась в зависимости от собеседника – будь то кроткая старушка-сдатчица, крупный советский писатель или библиофил-чиновник: все они, начиная со второй фразы, внимали ему безропотно.
      Увлечения его (вне книжного дела) были немногочисленны и своеобразны: в частности, был он невероятно охоч до чтения так называемой «боевой фантастики»: время от времени, накупив три десятка томов про борьбу светлых магов с темными орками, уединялся с ними на месяц, ворчливо подходя к телефону, но решительно отказываясь покинуть свое убежище. На это накладывалась многолетняя аллергия на цветочную пыльцу – так что каждую весну он поневоле проводил в затворе, поглощая книги и (временами) красное вино. Очень любил рыбалку, но предпочитал медитативное сидение над поплавком; много лет мы с ним, собираясь съездить вместе, решали, кому из нас поступиться принципами (я – спиннингист и поплавочных забав не люблю), да так и не собрались, а теперь уже поздно. Еще Юрка был большой охотник до грибов – и во время неспешной прогулки с корзинкой его – вечного Епиходова – сбила однажды машина, вылетевшая на скорости с Ярославского шоссе и пролетевшая, ломая подлесок, насколько десятков метров – до него, склонившегося над боровиком.
      В области книжной торговли нажива интересовала его в очень слабой степени – как и в рыбалке, он решительно предпочитал процесс результату. Типичная его манера: - «Привет, ты у себя?». - «Ага». - «Есть пятьсот долларов?». - «Есть». - «Готовь, через час буду». И упаси Господь спросить, зачем понадобились деньги – это значит оскорбить друга недоверием и испортить всю музыку. Через час он появлялся, забирал деньги и уходил; спустя три часа (или трое суток) возвращался с сияющим лицом и книгой, запеленутой в газетку: «держи». Не помню ни одного раза, чтобы я был не то чтобы разочарован – об этом и речи нет! – не было и случая, чтобы развернутая книга вызвала чувство, отличное от восторга. Бывало, впрочем, что он (уже без взысканного заранее аванса) приносил мне что-то, что я, - по вечной финансовой шаткости или другим причинам – не хотел покупать, но он всегда умел двумя-тремя фразами объяснить, что книга эта не просто мне нужна, а поистине необходима. И через несколько дней я понимал, что это действительно так и ретроспективно дивился своей внезапной слепоте. Однажды он принес мне поэму Делиля «Сады» - первое русское издание в изящном переплете. Это был какой-то из кризисов – например, 1998-го года; кругом все более или менее экономически рушилось и мне было решительно не до Делиля. «Юрка», - сказал я, - «я вижу, что это отличная книга, очень редкая, в ней прекрасные гравюры Галактионова, это чудесный экземпляр и я буду страшно жалеть, что его не купил, но все-таки – нет» (мне казалось, что я предусмотрел все возможные аргументы). «Ты что – дурак?» - ласково сказал мне Калгатин. Я вздохнул и полез в сейф за деньгами.
      Я обязан ему несколькими десятками книг из своей коллекции, среди которых – редкости абсолютно первостатейные. Один случай крепко врезался мне в память: я тогда активно собирал книги по библиографии и в этой области у меня вдруг появился могучий конкурент: владелец спиртового завода в одной из северных областей России. У нас обоих в дезидератах числился каталог библиотеки К. М. Соловьева: это гигантский томище весом под десять килограммов, отпечатанный в 1914 году тиражом в 50 экземпляров не для продажи: книга исключительно редкая и ценная. На тот момент в частных руках числился один экземпляр, принадлежавший некогда врачу-библиофилу Ю. М. В. и после его смерти унаследованный кем-то из семьи; с его владельцем Юрка вел длинные витиеватые переговоры. Наконец, в один прекрасный день у меня была затребована значительная (но не запредельная) сумма, после чего на всенародные очи явился и сам каталог, оказавшийся въяве еще более привлекательным, чем по описаниям. Я аккуратно поинтересовался, осознает ли Юрка, что заполярный самогонщик сможет заплатить ему раз в десять больше, чем я. «Тебе нужнее», - отвечал мне мой дорогой друг.
      Память раскрывает передо мной череду сцен, скопившуюся за четверть века – и глаза разбегаются, не зная, над чем остановиться. Лет пятнадцать назад он приехал ко мне в гости (вернее по какому-то книжному делу – но по какому?). Я собирался в деревню, но по пути должен был заехать в магазин, чтобы купить в подарок своей дочери какую-то специальную Барби. Я предложил Юрке зайти вместе и он неожиданно согласился. В результате мы провели в магазине часа полтора: мой спутник, со своей обычной обстоятельностью, перебирал куклу за куклой, повергая продавщицу во все большее недоумение: мне же это просто очень нравилось. Наконец, экземпляр был выбран и упакован – и вечером вручен в сопровождении сказки о добром и мудром книжнике.

      Думаю что где-то там, наверху, в уютной небесной библиотеке (деревянные стеллажи, приглушенный свет) он сейчас сидит за каталогом: слева стопка пустых карточек, справа – пепельница с дымящейся сигаретой – и ангел, сгибаясь под тяжестью почти непосильной ноши, несет ему стопку неразобранных брошюр, новых поступлений: ужас, до чего запущены дела! Новопреставленный библиограф привычным жестом берет карточку и заполняет ее своим аккуратным почерком: автор, название, год издания – и в левом нижнем углу маленькими цифрами позавчерашнее число: день своего вступления в новую должность.
Tags: Российская вивлиофика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 51 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →