lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ФИНЛЯНДИЯ, ШВЕЦИЯ, НОРВЕГИЯ. Часть 2.

Окончание. Начало здесь.

      Каждый раз, завидев после годового перерыва этот океан (ни один из трех остальных не вызывает у меня подобного чувства), я останавливаю машину, глушу мотор и спускаюсь к обнаженному отливом дну: неповторимый запах волглых водорослей, крики чаек, соленый ветер: все это вместе необыкновенно волнует странника. Собака, любительница ледяных купаний, «тихою стопой» и «с растроганной душой» (как сказал по другому поводу наш поэт-гусар) приближается по влажным камням к полосе прибоя и погружается в воду, пофыркивая; позже, попробовав полакать из океана, застывает в припоминающем недоумении. В Evenskjer мы останавливаемся на ночь; следующим утром, через ажурный стрельчатый мост перебираемся на остров Hinnøya, по которому нам предстоит ехать большую часть дня: дороги в северной Норвегии извилистые, а скорость ограничена. Путь наш лежит в город Svolvær на острове Austvågøy: благодаря своему стратегическому положению, он представляет собой превосходную базовую точку для путешествий по Лофотенам. Интересен он и для любителей горного туризма (это мы): в его окрестностях расположена не только рогатая скала по прозвищу Коза Свольвера (это сугубо альпинистский объект, но созерцать ее не возбраняется и тихим трекерам), но и несколько вполне проходимых без специального оборудования невысоких и симпатичных гор.
      Поселившись в коттедже у идиллического озера и съездив в магазин за типичными местными яствами (китовый бифштекс, омары, крабы – плюс непредусмотренная, но упоительная беседа с русской продавщицей, цитировавшей – сознательно ли? – первого помощника Стабба из «Моби Дика»), мы с собакой вдвоем пошли на разведку. Дело в том, что, блюдя древний фатализм викингов, норвежские туристические службы демонстративно пренебрегают какими бы то ни было указателями. Готовясь к поездке, я нашел три англоязычных отчета с подробным описанием горных треков в окрестностях Свольвера – и в каждом из низ настойчиво пульсировало убеждение, что найти нужную тропинку можно только случайно – если повезет. Один из маршрутов (самый, судя по фотографиям, заманчивый) начинался сразу за нашим кемпингом: грунтовка, становясь на ходу тропинкой, ведет мимо нескольких крестьянских домов вдоль берега озера. В конце ее – разворотный круг для техники и следы рискованных инвестиций: недостроенный горнолыжный подъемник. Судя по описанию, отсюда должна начинаться тропа к вершине Lille Kongstind, но никаких следов ее не видно: слева довольно крутой склон, справа – заболоченный берег. Начинаем карабкаться по руслу пересохшего ручья: хоть какой-то ориентир, да и идти по камням полегче. Азартная собака рвется вперед, я же постоянно прикидываю, как мы будем спускаться: поскольку выход этот спонтанный и разведочный, палки я с собой не брал. Преодолев примерно сто метров, выходим на площадку, где обнаруживаем забытый (и уже изрядно проржавевший) экскаватор, который, казалось, сам рыл себе могилу, но, не докончив, уснул в изнеможении: по крайней мере, стоит он на краю небольшой ямы. Пройдя еще немного, обнаруживаем – о чудо! – тропинку и на ней бело-синюю разметку с эмблемой Лофотенского альпийского клуба. Уже начинает смеркаться, так что мы, слегка полюбовавшись бухтой Свольвера в лучах заката, аккуратно спускаемся, стараясь не проехаться по осыпи и не слишком измазаться на грязевых участках.
      На следующий день, оставив крайне недовольную собаку дома (на маршруте обещали скальные участки, которые могут быть для нее тяжеловаты), выходим на штурм горы. За останками бывшего каватора обнаруживаются целые руины оборванной на полуслове стройки: вагончик-бытовка, штабель кирпичей, джутовые мешки с грозными надписями на чистейшем норвежском языке. Тропа, вьющаяся по склону горы, обходит россыпи крупных валунов, огибает озерца с прозрачной стоячей водой, но иногда вдруг, сломя голову, бросается прямо через болотину (на многих северных горах встречается этот феномен: крепко заболоченные участки на склоне). Меж тем пейзажи открываются все более невообразимые: стоит необычная для этих мест солнечная погода, так что видно чуть не на десятки километров вокруг: каскад серебристых озер в зеленой лощине на восток – и оживленную гавань Свольвера с архипелагом необитаемых островков на западе; за ними, в дымке, видна горная цепь следующей островной гряды. В какой-то момент выходим к совсем уже архаичной постройке: деревянной будке с провалившимся полом; для удобства датировки среди руин оставлены два эбонитовых телефонных аппарата с глухими циферблатами: видно, что по ним можно было совершить только один – но самый важный – звонок. Зачем нужна была эта будка? Наблюдать из нее, не войдет ли в нашу бухту сонную галеон под черным флагом со скрещенными костями? Вести метеорологические наблюдения? («Олаф, тут такой дождь, что я прямо вне себя»). Теряясь в догадках, идем дальше и через несколько десятков метров натыкаемся на еще большую неожиданность: заросли спелой морошки! Мало того, что ягода это сугубо болотная, но и в конце августа на этой широте она должна была давно уже отойти; впрочем, продолжительные поездки с севера на юг и обратно позволяют поколебать неуклонность природного календаря: так, запах цветущих лип, встретивший нас в Умео в середине августа, необычайно усилился в приполярном Рованиеми две недели спустя.
      Отведав горной морошки, мы вышли к финальному участку пути: резкому подъему через нагромождение серых скал. Несколько последних извивов тропы выводят на гребень: в одну сторону – маленькая площадка с укрепленным на ней шестом; в другую – сама вершина, возвышающаяся метров на пятьдесят. Оставив спутников, я быстро прогулялся до нее по узенькой тропинке, но, буквально в нескольких метрах от самой высокой точки, остановился перед препятствием: тропку перегораживал здоровенный валун, который можно было обойти только прижимаясь к нему всем телом и ступая по узенькому карнизу – но держаться там было не за что, а под ногами была ощутимая пропасть – так что, повздыхав об отсутствующих перилах, пришлось ретироваться. Зато, как оказалось, своими манипуляциями я спугнул особенно крупный экземпляр белохвостого орлана, который теперь недовольно над нами кружил. На смотровой площадке обнаружился традиционный норвежский артефакт: специальные щипцы, которыми ты можешь сделать отметку в альпинистской книжке, подтверждая, что ты тут был – но, поскольку книжек у нас нет, то и штамповать нам было нечего. У вершины нашлось начало другой разметки, красно-белой, которой мы и воспользовались для спуска.
      Внизу нас ждало неприятное известие: звонила леди из финской фирмы, чтобы сообщить, что забронированный нами лапландский дом пал жертвой ветхости водопровода и что нам предстоит выбрать ему подходящую замену. Это внесло в нашу жизнь неприятное оживление, но за два часа разысканий планы удалось переменить: мы решили провести два лишних дня в шведской Лапландии, после чего переехать в небольшой уединенно стоящий коттедж близ финской Аавасаксы.
      Наш новый шведский адрес был неизвестен навигатору: недобрый знак! Пришлось, примерно очертив квадрат предстоящих поисков, колесить по лесным грунтовым дорожкам, с каждым преодоленным буераком благословляя британских автомобилестроителей за долготерпение их детища; наконец, мелькнул начертанный карандашом на фанерке указатель: сюда! – дорога сделалась еще уже и ухабистее, но ей, как и всякой дороге, пришел конец – она вывернулась из леса и превратилась в полянку, на которой стояли запыленный фургон, прицеп с водруженной на него лодкой и бревенчатая избушка, от которой, широко улыбаясь, шла уже к нам совершенная валькирия – немецкая барышня с нехарактерным именем Ваня. Выяснилось, что весь кемпинг – это несколько домишек, разбросанных в окрестном сосняке; близость к природе, щедро здесь предоставляемая, имеет некоторые послабления в виде электричества, но в целом вполне тотальна: интернета нет, водопровода нет, а удобства представлены специальным флигельком. Пользоваться им… тут мы ее прервали, уверив, что для уроженцев средней полосы России нет нужды в дальнейших инструкциях. Оседлав квадроцикл и прицепив к нему изрядно помятую тележку, в которую мы сгрудили наш немаленький багаж, она повезла ее к предназначенной нам избе на дальнюю оконечность полуострова. Пока иные из нас разгружались и обустраивались, валькирия рассказывала свою историю: она родом из Штутгарта; несколько лет у нее был русский приятель, который научил ее нескольким фразам (я внутренне напрягся), но потом они расстались и она переехала сюда, навсегда полюбив неброскую красоту северной природы. Здесь бывает забавно, - продолжала она, - особенно когда начинается сезон охоты, вот как сейчас, и на вертолетах вывозят из леса туши лосей. Впрочем, вижу, вы устали с дороги, - и, запрыгнув на квадроцикл, она скрылась в сгустившихся сумерках.
      Солнце садилось; за озером хором выли (в лучшем случае – собаки), где-то в подлеске, загребая опавшие листья широкими копытами, бродил лось, не зная об уготованной ему воздушной судьбе. В озере плескалась рыба, на вылов которой у меня не было лицензии; выгодно отличающиеся от меня (в юридическом смысле) рыбаки, собравшись на том берегу, жгли костер и негромко беседовали; благодаря особенностям озерной акустики, до меня доносилось каждое слово: впрочем, все они, как на подбор, были по-шведски.
      На другой день мы съездили посмотреть издалека на самую высокую точку Швеции: надеюсь, в обозримом будущем нам предстоит более близкое знакомство, но первый взгляд не разочаровал – огромная кряжистая гора с заснеженной вершиной ощутимо возвышается над чередой своих соседей по горной гряде. Завистливо поглядев вослед счастливчикам, отправляющимся на встречу с ней прямо сейчас, мы вернулись обратно к цивилизации, ибо назавтра нам предстоял значительный перегон, осложненный пересечением шведско-финской границы; по нынешним неспокойным временам она вновь находится под присмотром. Удобнее всего для нас было пересечь ее в Pello – небольшом лапландском поселке, через который мы за десятилетние странствия в этих краях проезжали, наверное, раз пятьдесят и где однажды чуть не купили дом (смутила необходимость тотальной переделки всех его жизнеобеспечивающих систем). Все документы у нас, естественно, в полном порядке, но теоретически могут привязаться к собачьим справкам: они сделаны под Финляндию, а в Швеции немного другие правила: вроде бы это формальность, но все равно тревожная. В действительности все проходит прекрасно – и, наскоро перекусив в давно знакомом кафе, мы едем на встречу с новым коттеджем.
      Он стоит на небольшом полуострове, вдающемся в озеро Miekojarvi; владелец, похожий на финский подвид Игги Попа, на звучном английском быстро объясняет особенности здешнего быта: ближайшие соседи, обладатели (как вскоре выяснилось) докучливой рыжей собачонки, живут в 300-х метрах; ловить рыбу в озере можно, не заплывая за ту белую метку (дальше – частная территория); будете уезжать – не забудьте запереть дом, до свидания, - после чего отбывает на седане Вольво., оставив главное средство безопасности – замочек с трехзначным кодом, наподобие тех, которыми закрывают чемоданы. Находясь же в самом доме, запираться нечем и незачем – это же Лапландия!
      В августе в здешних широтах человек, если он минимально приспособлен к жизни, может провести не одну неделю, никуда не выезжая: в озере отлично ловится рыба, а в лесу полно черники, брусники и грибов. Впрочем, до диеты такого рода дело никогда не доходит, тем более, что в посещении райцентра были необходимости и высшего порядка: детям требовалось отправить какие-то учебные документы, а ближайший общедоступный интернет витал примерно в 70-ти километрах. По пути к нему обнаружилось свидетельство политических процессов, охвативших Европу: над одним из окрестных домов развевается красный флаг с серпом и молотом – десять лет назад это бы меня разъярило, пять – позабавило, а сейчас как-то все равно. Впрочем, под серым лапландским небом спустя недолгое время выцветет и он.
      Кстати о небе: на третий или четвертый день, накануне решительного ухудшения погоды нам показали северное сияние – зрелище, для лета чрезвычайно редкое. Я видел его впервые: зеленоватое, подвижное, живое свечение, охватывающее полнеба и медленно гаснущее на нем – совершенно завораживающая вещь, стоившая последующих дождей с грозами, похолодания и прочих неурядиц. Впрочем, как известно, чем хуже погода, тем меньше грусти навевает прощание – и в последний день, заперев коттедж на игрушечный замок и погрузившись в машину, мы почти без огорчения двинулись на юг.
      До поезда оставалось больше семи часов, так что было решено заехать на сопку Аавасаксаваара: там есть маленький замузеенный охотничий домик Александра II (который так и не успел побывать в этих местах); каменная вышка, построенная немецким педантом для наблюдений за полуночным солнцем и отличное кафе, в котором работают (этот писатель меня не отпускает сегодня) три сестры. На этот раз они были обряжены в какие-то холщовые хламиды, украшенные сзади плетеными хвостиками: оказывается, с утра был детский праздник, где им пришлось изображать ведьмочек. Вероятно, полного вхождения в образ не произошло, поскольку в приготовленных для нас блюдах не оказалось ни чортова корня, ни приворотных зелий – и даже собаке была принесена специальная мисочка с водой. «Эти люди знают толк в гостеприимстве!», - читалось в песьем восхищенном взоре, когда мы медленно спускались к машине: пора было уже ехать в областной центр, прекрасный город Рованиеми.
      Финское железнодорожное ведомство, хорошо понимающее, как устроен мир, сделало в каждом вагоне своего двухэтажного экспресса всего одно собачье купе, но число хвостатых пассажиров в нем не регламентировало; поэтому к отходу поезда по перрону бродило десятка полтора решительно настроенных собак, покорно сопровождаемых хозяевами. Особенное внимание привлекала молодая леди, у которой на трех разноцветных поводках было три лабрадора: каждый из них обладал пылким нравом и вольнолюбивым характером, благодаря чему тянули одни одновременно в разные стороны, не забывая при этом непрерывно перепутывать поводки. Свободное финское воспитание не позволяет собакам чтить нелепые условности, отчего перрон то и дело оглашался задорным лаем; к чести моей четвероногой спутницы, наш вклад в эту вакханалию был минимальным – и как только подали состав, мы чопорно проследовали в купе и закрылись изнутри. Впрочем, когда докучливый кондуктор, перепутав двери, вошел проверять билеты во второй раз, нервы наши не выдержали – и все-таки потявкать пришлось.
      Утром при разгрузке машин (их загоняют на особую платформу и прицепляют к поезду) вышел казус: сначала долго не могли открыть двери автомобильного вагона («Арто, а где ключи?» «Вроде у Аатто»); потом, когда, наконец, открыли, выяснилась новая напасть: пропал владелец кроссовера Kia, стоявшего первым: в результате пять или шесть человек, мрачно сидевших в своих машинах, ждали чуть не полчаса, покуда его разыщут. Оказалось, что леди, загнавшая вчера свою злосчастную машину на погрузку, забыла или не поняла, что оставила ее на втором этаже вагона – и в ужасе металась по первому, стараясь отыскать пропажу. Наконец, все выяснилось ко всеобщему удовольствию.
      На другой день, отправив детей в Москву на поезде (им нужно было 1 сентября идти в свои институты), засобирались в любезное отечество и мы: решено было, как и по пути сюда, попробовать преодолеть всю тысячу с лишним километров за один день. Выехав в 9 утра из Хельсинки по свежепостроенному шоссе, в 11 мы были уже на границе; все формальности заняли меньше получаса – и вновь пограничники демонстрировали дружелюбие и корректность. «У собачки русский паспорт?» - поинтересовалась таможенница. «Да». «Ну счастливого пути». «Какой красивый песик!» - воскликнула ее коллега, поднимая последний шлагбаум. Красивый песик, мрачно поворчав, улегся на заднее сиденье, я поудобнее уселся, откупорил бутылку энергетического напитка «Батарейка плюс» и двенадцать часов спустя мы парковались в нашем московском дворе.
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments