lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: ФИНЛЯНДИЯ, ШВЕЦИЯ, НОРВЕГИЯ. Часть 1.

      Рыболовам нет нужды читать следующий абзац.
      Ловля щуки на спиннинг основывается на точном знании худших черт рыбьего характера: алчности, небрежности и склонности к скоропалительным решениям. Рыбак-психолог при помощи недлинного упругого удилища забрасывает с лодки на 20-30 метров металлическую приманку, снабженную острым тройным крючком; она с негромким плеском падает в воду, после чего он при помощи катушки начинает медленно подтягивать ее к себе. Движения приманки имитируют неуверенность маленькой рыбешки, попавшей в беду; щука, привлеченная ими, выскакивает в ярости из укрытия – и происходит неизбежное.
      Светлым августовским вечером на небольшой деревянной лодке я плыл по студеным волнам озера Miekojarvi в западной части финской Лапландии. Деревья, окаймляющие его берега, уже попрощались с северным скоротечным летом и, хмуро желтея, готовились к восьмимесячной летаргии; над одиноким домиком на противоположном берегу к небу почти отвесно поднималась струйка дыма; солнце медленно, но зримо закатывалось за багровеющую сопку. В этом году мошка была свирепа как никогда; на берегу она, кривясь, но не отступая от запаха противокомариных средств, облепляет человека ровным слоем, но, по мере удаления от безопасной тверди, большая часть стаи со вздохом поворачивает обратно; остаются только самые голодные и стойкие. Прихлопнув их и включив эхолот, я убедился, что по памяти выплыл почти к нужной точке: здесь в незапамятные времена протекала река и проточенное ею старое русло до сих пор служит дневным убежищем для рыбы. Проплыв еще полсотни метров, я заякорился точно на месте будущей рыбалки: на границе пятиметровой ямы и обширного мелководья – как раз в таких местах щука любит подстерегать свою добычу. Спешить было некуда – пока не начнутся заморозки, заставляющие рыбу бросить все и лихорадочно нагуливать запасы на зиму (на рыбацком диалекте этот процесс называется выразительным словом «жор»), она ведет ленивую и легкомысленную жизнь, вяло кормясь лишь на утренней и вечерней заре. На дне лодки были аккуратно разложены нужные снасти: коробка с блеснами, связка стальных поводков (их ставят между приманкой и леской, чтобы щука не перекусила последнюю); справа за спиной лежал готовый к действию подсачек. Здешняя рыба – консерватор и все, что вкус голодный изобретает для забав в области рыболовецкой приманки ей невыносимо чуждо: ловится она только на старую, проверенную десятилетиями, медную блесну. Я выбрал одну из таковых – шведскую, увесистую, поцарапанную зубами мертвых предшественниц; пристегнул к карабину и сделал первый, прицелочный заброс. Сколько чувств в эту минуту поднимается в душе у рыбака! Время теряет свою линейность, ибо история эта древнее времени: аккуратные вылазки к границе двух миров, полные метафизических возможностей; испытание своей удачливости, апостольское занятие! На третий или четвертый заброс попался крупный окунь – и был по старому обычаю отпущен; еще пятнадцать минут спустя приманку схватила вполне приличная щучка, после недолгой борьбы оказавшаяся в моем садке. Отцепив ее и проверив, не пострадала ли снасть, я вновь забросил блесну – целясь в далекую куртинку водяной травы, рядом с которой уже несколько минут происходил какой-то гад морских подводный ход. В этот момент из-за моей спины с мерзким криком вывернулась чеховская чайка и попыталась перехватить летящую в воздухе блесну. Столь удачно складывавшуюся ловлю пора было заканчивать: теперь гнусная птица следовала бы за мной по всему озеру, мешая и галдя, пока не зацепилась бы за крючок, после чего пришлось бы, уворачиваясь от острого клюва и немаленьких когтей, ее освобождать. Так литература вторгается в жизнь и нудит нас действовать, определяя наши поступки.
      Мы выехали на автомобиле из Москвы с NN и собакой за две недели до этого дня, намереваясь добраться до Финляндии, переправиться на пароме в Швецию, встретиться там с нашими детьми, едущими с Гетеборгского музыкального фестиваля и всем вместе отправиться на север – в Норвегию и Финляндию. Изысканность этого плана оборотной стороной имела его чрезвычайную хрупкость: нужно было сопрячь не один десяток расписаний, соизмерить приветливость гостиниц к собакам, наличие билетов в кассах и обширность расстояний – и только после этого, благословясь, отправиться в путь.
      Дорога между Москвой и финской границей – место, где путешественнику легко убедиться в неуклонности прогресса, объемлющего любезное отечество. За минувший год по обочинам Л-ского шоссе не только прибавилось благоустроенных заправок, отреставрированных церквей и свежевозведенных деревенских домов, но переменилась и сама дорога: два самых тяжелых ее участка были продублированы отрезками новой скоростной магистрали. Открытый в прошлом году кусок от МКАД до Солнечногорска я уже несколько раз имел возможность опробовать при локальных поездках, но теперь заработала объездная вокруг Вышнего Волочка – 80 километров первоклассной двухполосной (в каждом направлении) дороги, сделанной по европейскому образцу – с площадками для отдыха, удобными съездами и сплошным разделительным барьером. Через три года обещают достроить межстоличное шоссе полностью – и тогда путь от дома до приграничной Торфяновки должен будет занимать умопомрачительные 6-7 часов. Пока же за Волочком европейское шоссе с почти слышным брезгливым всхлипом растворяется в российском тракте – который тоже, впрочем, совершенствуется: так, по всей протяженности его теперь развешаны следящие за скоростью камеры, из-за чего автомобильный поток двигается равномернее. Как результат – впервые за пятнадцать лет по обочинам решительно уменьшилось число следов смертоносных аварий – ни перевернутых фур, ни скомканных «Жигулей» – и, надо сказать, без этого ржавеющего memento mori трасса смотрится куда как дружелюбнее.
      Не менее дружелюбно, но все-таки не без диковатости выглядят южные окрестности Санкт-Петербурга, когда объезжаешь их по кольцевой автодороге. За поселком со славным именем «Шушары» навигатор влечет вправо по каким-то промышленным окраинам, после чего выгоняет на широкополосную КАД, по обеим сторонам от которой выросли за год россыпи цветастых исполинских новостроек: воткнутые впритык друг к другу и выкрашенные для пущего веселья в кислотные тона, они настолько противны чопорному петербургскому духу, что просто невозможно поверить в то, что это – и, допустим, Английская набережная - один и тот же город. Впрочем, я, как бывший и сущий житель рабочих предместий, быстро справляюсь с этим неожиданным приступом заимствованного снобизма и смотрю на пестренькое гетто поприветливее, да и собака просыпается на заднем сиденье и выглядывает наружу с добродушным изумлением: «ну и дела! Куда это завезли животное?».
      Перед поездкой я поленился обновить начинку навигатора, а зря – из-за этого он не указал нам на свежепостроенную дорогу (о которой не имел и понятия), а повел старым Выборгским шоссе и далее – традиционной трассой «Скандинавия». Здесь много лет жив обычай при появлении попутной машины сдвигаться на обочину, чтобы ее пропустить: это деликатно, грациозно и приятно, но удивительно, что эта неписанная традиция соблюдается только здесь, причем неукоснительно. (Впрочем, я мало ездил по Л-дской области – может быть, это принято там более или менее повсеместно). Благодаря этому, несмотря на надвигающуюся усталость, дорога до границы преодолевается довольно легко. В очереди на таможню – ни одной живой души; сотрудники, вероятно, получили внутреннюю инструкцию педалировать свою приветливость, отчего довольно сложный бюрократический танец с вывозом собаки превращается в какую-то пародию на беседу Чичикова с Маниловым: «благоволите украсить подписью декларацию»; «ах, я нечаянно сделал ошибку»; «не извольте беспокоиться, мы сейчас поставим штампик «исправленному верить» и все будет в лучшем виде-с» - буквально так. Финский таможенник, напротив, посуровел, но в рамках корректности – впрочем, пока он вместе с призванным на подмогу коллегой вглядываются в шестистраничную (!) финоязычную сводку о состоянии песьего здоровья, вдоль холки владельца бежит некоторый холодок. Наконец все формальности улажены и наш слегка запылившийся автомобиль устало паркуется у коттеджа в маленькой деревне Холлола. Здесь нетипичный для южной Финляндии холмистый пейзаж, отчего зимой тут не протолкнуться от горных лыжников. Сейчас же, как обычно бывает, все их немудрящие подъемники, столь неуместные летом, навевают мысль о бренности всего земного и создают идеальный фон для неспешной прогулки по желтеющим холмам с видом на лежащее в лощине темноводье, прямолинейно названное Vesijarvi (т.е. водяное озеро).
      На следующий день из-за некоторых логистических причуд мы переселились в кемпинг на окраине Хельсинки. Вообще большой благоустроенный европейский кемпинг – место, очень любопытное само по себе. На гигантской поляне вдоль размеченных линий стоят белоснежные машины-дома; по их номерным знакам видна вся палитра происхождений; по наклейкам на тыльной стороне – география путешествий. Бок о бок припаркованы потрепанные жизнью лаконичные вагончики, произведенные в прошлом веке и исполинские сухопутные яхты, отделанные внутри и снаружи со всем возможным шиком. Чуть поодаль располагается участок для расстановки палаток; здесь тоже не без классовой розни. Утром, гуляя с собакой, я наблюдал рядом с швейцарским BMW настоящий складной замок: гигантская, чуть не пятикомнатная палатка, мудрено растянутая на множестве штырьков при помощи каких-то необыкновенных веревок… В ее тени (но не ближе законодательно предписанных пяти метров) стояла маленькая палатка-эгоист на одного, больше всего похожая на тряпочный непромокаемый гроб (необходимый инвентарь пилигрима-неврастеника); из нее доносился могучий храп; рядом валялся армейский рюкзак. На обратном пути мы видели ее обитателя: до хруста высохшего пожилого японца, колдовавшего над газовым примусом, где варилось что-то негуманоидное. Швейцарцы, поджав губы, складывали свою переносную архитектуру, демонстративно не обращая на него никакого внимания.
      За палаточной поляной начинается редколесье, по которому разбросаны маленькие домики: в одном из них мы и поселились, к большому удовольствию собаки, тут же начавшей охранять в изобилии растущую вокруг чернику от посягательств соседей по кемпингу. Несколько лет назад она открыла для себя чудо десерта, растущего на кустах и с тех пор охотно пасется и в малиновых зарослях в собственной деревне, и в черничных угодьях Финляндии. На окрестных полях собираются уже канадские казарки, неумолимые предвестники осени. Эти крупные и шумные птицы, чья история трагична, а пути извилисты (американская популяция некогда была истреблена почти начисто – и с трудом восстановлена) проходят здесь последние предполетные испытания перед тем, как двинуться на юг, в места зимовки. Их серо-пестрые стаи, музыкально воркоча, медленно передвигаются по полю; кто-то пытается задремать, сунув голову под крыло; кто-то с лицом учительницы, копающейся в портфеле первоклассника, ищет в отвалах пашни чего-нибудь вкусненькое; вдруг какая-то беспокойная душа тревожно вскрикивает на гусином языке – и вся стая, громко хлопая крыльями, тяжело вздымается в воздух. Отработав перестроение на ходу и боевой порядок следования (раз уже все равно взлетели) они делают круг и вновь опускаются в прежнее место. Поля и леса здесь вообще полны жизни: за двухчасовую прогулку встречаешь с пяток зайцев, в поле зрения обязательно пасутся коровы с номерными знаками в ушах; хватает и собак: воспитанные в свободном европейском духе, они всегда рады облаять встречного, но укусить его обычно не получается: мешает поводок. Культуролог-традиционалист сделал бы из этого ветвистые экстраполяции, но мы лучше поплывем в Стокгольм.
      Из Хельсинки туда ежедневно отправляются два гигантских корабля, два ноевых ковчега, везущие в своих чревах тысячи людей и сотни автомобилей. Разница между ними кроется в деталях, из которых для нас первейшей видится отношение к собакам: у Silja line для них отведено несколько кают экономического класса; у Viking line ты можешь везти четвероногого спутника хоть в президентском люксе – только знай плати. Выбор наш очевиден – и вот уже я прогуливаю бедное животное (которому суждено остаться без ужина) на клочковатом газоне рядом с зоной погрузки нашего левиафана. Процедура попадания на борт довольно затейлива: нужно подъехать к серой будке и предъявить верительные грамоты: там, пощелкав клавишами, напечатают для вас несколько карточек: пайковые талоны, ключ от дверей, билетик, легитимизирующий животное (которое во все время беседы с привратницей старательно изображает пай-собачку на заднем сиденье); затем, со всем этим богатством надо выстоять в очереди попутчиков и, повинуясь жезлу указующему, втиснуться в щель в гулком трюме. Дальше неприятный момент: с трудом пробираясь между припаркованных фур и держа на поводке крайне недовольную этим поворотом дел собаку, нужно просочиться к лифту и вознестись на свой одиннадцатый этаж – и там, наконец, обретается покой. Корабль тем временем успел отчалить и мягко теперь скользит между зеленых островков бухты Хельсинки, грациозно меняя направление, чтобы оплыть очередную мель.
      Интересно, сколько веков должно пройти, чтобы изгладилось неизъяснимое очарование морского путешествия, воспитанное в нас всей историей новейшей цивилизации? Ни поезд, ни машина, не говоря уже про самолет, не будят в сухопутной душе столько таинственных воспоминаний: пираты и шторма, йо-хо-хо и бутылка рома, «со злобой глядя на меня, / И стар и млад бродил; / И мне на шею Альбатрос / Повешен ими был». … Сидя на балкончике, которым добрый судовладелец снабдил нашу каюту, мы смотрели на медленно удаляющуюся гавань Хельсинки; где-то в темном чреве корабля работало его железное сердце; невидимые повара готовились бросить вызов пассажирскому чревоугодию; финны и шведы выстраивались в очереди за беспошлинным алкоголем. Среди ночи мы вышли с собакой пройтись по пассажирской палубе; для удобства странствующих животных там сделана специальная песочница со столбиком, где можно и должно выгуляться. Я негромко предложил ей не смущаться нескромных взглядов и воспользоваться ею; она надменно фыркнула. Заслышав нашу беседу, к нам приблизился элегантный господин с бокалом в руке, заговоривший с нами по-русски. Выяснилось, что у него тоже лабрадор и тоже десятилетний; было высказано сожаление (единогласно утвержденное всеми собеседниками), что он остался дома, вместо того, чтобы сопровождать хозяина. Поддерживая светскую беседу (в половине пятого утра, посередине Балтийского моря), я поневоле думал о том, как, благодаря ходу истории, меняется отношение к соотечественникам, встреченным за рубежом: еще пару лет назад, заслышав родную речь, хотелось на всякий случай слиться с пейзажем; теперь не то.
      Выехав из парома в стокгольмском порту, я обнаружил, что мой навигатор, верой и правдой прослуживший пять с лишним лет, впал в оцепенение – поэтому пришлось препоручить водительство Мнемозине. Стокгольм я, признаться, не слишком люблю: имперская архитектура мне несимпатична, затейливость дорожного движения угнетает, а распространенное умиление лососем, салютующим плавником своему монарху всю дорогу между каналом и сковородкой, я никак не могу разделить – поэтому путь мой лежал к ближайшему же парку, где можно выгулять и накормить собаку. Такое место немедля обнаружилось – и я, выгрузив спутниц, вступил в единоборство с парковочным автоматом.
      В каждой стране оплата парковки устроена по-своему (удобнее всего, как это ни смешно, в Москве): в большинстве случаев она сводится к закладыванию монеток в автомат и получению билетика, но отнюдь не всегда. В частности, в Швеции распространена довольно иезуитская традиция: заехав на парковку, ты должен дать автомату подержать и выплюнуть твою кредитку; с этого момента, как говаривали в недавнем прошлом, счетчик включен – и оплаченный период завершается, когда ты, вернувшись, перед посадкой в автомобиль проделаешь эту процедуру вторично (меня всегда занимало, что будет, если по забывчивости забыть отключить парковку: через сколько миллионов крон этот механизм остановится?). При помощи памяти и воображения я совладал с автоматом и мы устремились в парк. Полная до краев миска, глоток воды и межкультурный диалог с шведским пуделем вернули моей собаке природный оптимизм, вооружившись которым мы залезли на гигантский гранитный валун и осмотрели впечатляющую панораму города. Парковка была неукоснительно оплачена; восставший из праха навигатор вывел нас к железнодорожному вокзалу, переживающему ныне глубокий и какой-то безнадежный ремонт, где уже ожидала нас оставшаяся часть экспедиции. Полчаса спустя, вдоволь накрутившись на стокгольмских выпуклых эстакадах мы катили строго на север – к городу Умео.
      Пейзаж средней Швеции не балует разнообразием: дорога по большей части идет через лес, отгороженный от шоссе заборчиком, время от времени сменяясь бескрайними полями, на которых зреет что-то изумрудное: на скорости не разглядеть. Время от времени справа и слева возникают начисто отмытые городки: сначала идет скопление магазинов и бензоколонок, оттесненных дорожающей землей подальше от центра; потом автосервисы – и только после этого два десятка мышастеньких домов – и непонятно, как в них умещается столько людей, чтобы окрестный праздник консьюмеризма мог чувствовать себя хоть сколько-нибудь вольготно. На этом фоне студенческий и бесшабашный Умео приятно выделяется; может быть, впрочем, дело в ностальгии: мы много раз здесь бывали, путешествуя по северу Швеции. Поскольку в здешний ресторан, при всем хваленом плюрализме, собак не пускают, мы наскоро создаем устройство для вторжения в частную жизнь: в угол номера ставится кресло, на него ноутбук; с камеры ноутбука организуется трансляция потокового видео на веб, после чего люди отправляются ужинать, регулярно поглядывая при помощи телефона, что там делает собака. Она же, полакав из миски и гавкнув для острастки на шаги в коридоре, забралась на кровать и мирно уснула.
      В полутысяче километров к северу от Умео лежит шахтерский город Кируна – одно из самых удивительных мест в этой части Европы, куда может судьба забросить путешественника. Рельеф здесь типичный северо-скандинавский – с невысокими, по 200-300 метров, сопками, перемежаемыми болотами и редколесьем. Главное, как сказали бы у нас, градообразующее предприятие – огромная шахта, где на тысячеметровой глубине добывают железную руду. Прогрызенные за сто лет под городом норы и тоннели порой начинают угрожать какому-нибудь из домов: тогда его сносят и выстраивают заново в безопасном месте: жильцы не ропщут, ибо бизнес – дело коллективное. Вся жизнь Кируны подчинена ее основному ремеслу; в свободное же от работы времени жители находят утешение в необычной страсти – тщательном воспроизведении быта американской глубинки 50-х годов. По улицам ездят десятки, если не сотни антикварных Бьюиков и Кадиллаков; кружась, внешне бесцельно, они постепенно скапливаются у одного из специальных мест, где проходят – не то чтобы костюмированные вечеринки – но какие-то убедительные перевоплощения: играет живая музыка, джентльмены в широкополых шляпах жарят барбекю и угощают (не удивлюсь, если рутбиром) своих очаровательных спутниц. Выглядит это необыкновенно красиво и убедительно.
      Еще совсем недавно по историческим меркам Кируна была самым краем ойкумены; путешествие в эти края не без основания считалось серьезным и рискованным мероприятием; ныне же, быстро собравшись и побросав вещи в машину, мы беззаботно катим в сторону Норвегии по довольно узкому, но в целом весьма приемлемому шоссе. Пейзаж вокруг быстро мрачнеет: деревья исчезают; на смену им приходят каменистые россыпи и болотистые равнины; у гор на горизонте вершины сплошь выбелены снегом (прошедшая зима была суровой, так что засыпало их сильнее обычного). Время от времени попадаются указатели пешеходных маршрутов, ведущих то на вершины ближайших сопок, то просто по болотам; выглядят они чрезвычайно соблазнительно, но время у нас ограничено: впереди немаленькая дорога по Норвегии. В отличие от прошлогоднего досмотра с пристрастием, пресечение межгосударственной границы происходит без сучка и задоринки: только потом мы вспоминаем, что сегодня воскресенье, а таможенники тоже люди. На норвежской стороне асфальт похуже, а жизнь побойчее: тут и там стоят небольшие выкрашенные в черный (чтоб ни грана тепла не пропадало втуне) летние домишки, хотя окрестный пейзаж скорее навевает мысли о преисподней, чем о курорте: россыпи серых замшелых валунов и редкие пучки жесткой травы. Впрочем, еще через несколько десятков километров близость океана начинает ощущаться: он, даром что откликается на имя Ледовитый, служит здесь хранителем тепла и живит своим дыханием доверчивую природу. Выглядит это невероятно: еще десять минут назад мы ехали по каменистой тундре – как вдруг впереди виднеются зеленеющие поля, кустарники, за ними – невысокие, но все же деревья – и изумрудно-голубая, с синими ярко-очерченными пятнами, обозначающими неровности донного рельефа, взволнованная чаша Офотфьорда.

Окончание здесь.
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 63 comments