lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ: Олимп, Парнас.

      Наш серо-сизый самолет назывался «А. Алябьев». Славная аэрофлотовская манера присвоения всем летательным аппаратам собственных имен мне очень по душе - не говоря уже о том, что она явно восходит к номинативным практикам Владимира Соловьева, который ранец звал Георгием, а карандашик Андреем. Иногда, впрочем, избыточные знания о биографии прототипа могут повредить блаженству: не тяготеет ли (думал я, пока мы, немузыкально воя, разгонялись по взлетной полосе) над нашей крылатой сигарой с сюрпризом память о карточной игре, пьяной драке и непреднамеренном убийстве, сыгравших столь значительную роль в биографии покойного композитора? К Москве катилась гроза; самолет огибал ее по сложной дуге, напоминая мятущуюся душу, пробирающуюся по тропинке между искусом и наградой: слева клубились какие-то мохнатые тучи, время от времени озаряемые молнией (новым опытом было видеть ее прямо напротив) – справа успокоительно кочевали кучевые; я задремал скверным воздушным сном и проснулся от очередного подскока: «Алябьев», тревожно взревывая мотором, мчался своей невидимой стезей; в проходе между рядами кресел отчего-то было полно народа – крепкие бородатые русские мужички в простых одеждах стояли, переговариваясь; среди них мне бросилось в глаза лицо покойного моего друга И. Г., перед смертью принявшего постриг. Самолет еще раз тряхнуло и все внутри пришло в движение – двойник И. Г., ловко изогнувшись, проскользнул на кресло соседнего ряда; волшебная тележка стюардессы проследовала к оголодавшим насельникам носового отсека и сердце забилось ровней. Когда пришла наша очередь припасть к аэрофлотовским яствам, бородачи хором от них отказались (не побрезговав, впрочем, коробочками с постным салатом) – и только когда они, приступая к овощной своей трапезе, одновременно перекрестились, я понял, куда лежит их дорога: через Салоники проходит кратчайший паломнический путь на Афон. (Открытие было из приятных: обилие духовных или хотя бы религиозных лиц в салоне всегда добавляет оптимизма путешествующему). Еще некоторое время спустя (из-за кое-каких событий новейшей истории воздушный путь в Грецию удлинился почти на час) мы лихо приземлились в уютном аэропорту второго по размеру греческого города. Стоя в очереди на паспортный контроль, я обычно готовлю расширенный ответ на вопрос о цели поездки. Вот что мне хотелось сказать в этот раз.
      Несколько месяцев назад, дорогая греческая пограничница (назовем вас мысленно Елена – в память о прославленной землячке), спускаясь с наивысшей точки Испании и наслаждаясь прихлынувшим к мозгу кислородом (потому что 3700 это все-таки не шутки), я подумал – ах, как было бы славно посетить самые высокие точки всех европейских стран, за исключением, может быть, самых низкорослых. Последнее отчасти потому что Ваши, Елена, голландские или, пуще того, эстонские коллеги, в ответ на высказанное намерение покорить вершины их стран, могут поставить черную метку в паспорт, отправив дожидаться обратного рейса в унылый транзитный зал – вы понимаете¸ Елена? Не то, конечно, ваша прекрасная страна, которая, помимо тысячелетней славной истории обладает еще и симпатичными горными грядами, при определенном ракурсе, напоминающими, Елена … Хмурый усатый пограничник шлепнул мне в паспорт штамп о прибытии и отправил жестом в небольшой зал, где уже угрюмо крутилась на карусели моя сиротливая синяя сумка.
      Получение заранее заказанного автомобиля в Салониках оказалось неожиданно непростым испытанием. Миляга в фирменном комбинезоне Hertz уточнил мои немудрящие пожелания (коробка-автомат и полная страховка, остальное факультативно), с удовольствием принял оплату и махнул рукой в сторону выхода: «ступай на улицу и жди желтого автобуса». На улице было жарко, ветрено; толпились японские туристы, вдоль маленьких стойл с именами гостиниц прохаживались разъездные агенты; пальмы шевелили своими многопалыми ветвями – не было только желтого автобуса. Невдалеке с озадаченным видом переминался гражданин, которого я заприметил еще у прокатной стойки. Я стал придумывать первую фразу, чтобы она не звучала как в шпионском романе, но тут подкатил искомый с логотипом на борту и гномом за рулем: мы с озадаченным погрузились и двинулись куда-то в аэропортовские дебри. Стоянка Hertz – памятник людской распущенности: битые, мятые, какие-то заброшенные машины стоят здесь неровными рядами, напоминая о бренности всего земного – впрочем, из-за сомкнутых плечей страдальцев гном извлек для меня вполне ладного Пежо (одна из немногих автомобильных марок, запечатленных в русской поэзии: «В том мире сереньком и тихом / лежит Иван – шинель, ружье. / За ним Франсуа, страдая тиком, / в беззвучном катится пежо»). Беззвучным он, впрочем, не был: прокатные конторы требуют у дилеров версии настолько лаконичные, что, будь их воля, они не оснащали бы их даже тормозами: так и мой серенький дружок обладал совсем незамысловатым, но весьма голосистым моторчиком. Приладив багаж и зарядив навигатор («Сдается, Тотошка, мы уже не в Канзасе»), я потихоньку поехал к морю: на другой день с утра прилетал высокочтимый i_shmael, так что сильно удаляться от аэропорта мне было не с руки. Накануне я заказал гостиницу в маленьком городке Perea, который весь представляет собой сильно вытянутую пешеходную набережную с рядами отелей и ресторанов. Припарковавшись на задворках и получив необыкновенно высокотехнологичный ключ от номера, я отправился прогуляться вдоль моря: солнце садилось, у ресторанных столиков торчали сонные лакеи, пахло морем и дымком, гуляли ничейные довольные собаки: типично греческая атмосфера деятельной лени наползала на город с окрестных холмов, где условный старик Кудуриотис, отложив мотыгу, вглядывался лучистыми глазами в багровеющее солнце и откупоривал с характерным звуком бутылку домашнего, молодого, терпкого. Выбрав ресторан с видом на море и собак (тонко знающий жизнь официант рассаживает одиноких посетителей спиной к залу), я заказал рыбу, примерно зная, что за этим последует: и точно, две минуты спустя за мной притопал кривоногий повар и позвал за собой. Я не знаю греческого (впрочем, «ихтиос'ом» я успел блеснуть), он не знал никакого другого: в долгой упоительной беседе мы обсудили пленительные тонкости изготовления порции жареной барабульки и ненадолго разошлись: я к морю, он к плите. Еда была превосходной – впрочем, в Греции редко бывает иначе.
      На следующий день, встретившись утром в аэропорту с прибывшим из Парижа простуженным, но энергичным Ишмаэлем, мы отправились к главной цели нашего путешествия – горе Олимп. Греческие дороги напоминают путнику о блеске и нищете кредитов МВФ: участки широченного шестиполосного хайвея (деньги пришли) сменяются извилистыми тропами перелатанного асфальта (деньги кончились); впрочем, местные умельцы нашли способ подправить положение: каждые 7-10 километров на международном валютном шоссе поставлены будочки взимания оплаты, из которых тянут руки дородные греческие хохотушки в форменных рубашках. Сто километров, отделяющие Салоники от предгорий Олимпа, протекли в неторопливой беседе; от городка Литохоро вверх по склону горы ведет извилистая семнадцатикилометровая дорожка; ближе к ее концу у будки привратницы нужно остановиться и выслушать краткий инструктаж: вас (совершенно справедливо) напутствуют брать с собой побольше воды – и да поможет вам Бог. Дорога заканчивается автостоянкой, картой, рестораном; оставив автомобиль, переоблачившись в походное и взвалив на плечи рюкзаки, мы двинулись к уходящей вверх тропе.
      От стоянки до вершины Олимпа 1800 метров – подъем этот для одного дня крайне тяжелый и довольно бессмысленный, поскольку к полудню гору обычно затягивает облаками и передвигаться приходится при нулевой видимости. Поэтому классический маршрут выглядит так: в первый день идут тысячу вертикальных метров до приюта, где ночуют и ранним утром выходят собственно на штурм. Эта схема слегка отяжеляет рюкзак (приют неотапливаемый, так что спальный мешок и/или теплая одежда крайне желательны), но при таком щадящем режиме это не слишком критично. Тропа замечательно красива: сначала она петляет в хвойном лесу (на эти дни пришлось цветение сосны, так что при каждом неловком касании ветвей вверх вздымалось облачко пыльцы), потом ведет по каменистому ущелью. Кругом росли цветы, обычные на подмосковных клумбах, но невиданные мною в природе: мускари, карликовые купены, пролески; впрочем, встречались и обычные наши ландыши. На взгорке в густой мураве рос удивительной красоты рябчик (fritillaria): позже выяснилось, что Греция – и особенно греческие острова – место обитания многих его эндемичных родственников. В какой-то момент снизу раздался звон колокольчика, лай, топот копыт – и мимо проследовала процессия из нескольких мулов, подгоняемых двумя пестрыми собачонками: одна бежала вровень с мордой первого мула, постоянно бранясь и клацая зубами как классная руководительница; вторая присматривала, чтобы никто не отстал; разомлевший погонщик еле держался в седле где-то посередине каравана: этим архаичным способом в приют доставляются припасы. На второй час пути впервые открывается взору белая вершина Олимпа: в степени ее заснеженности таилась для нас загадка и угроза: дело в том, что официальный сезон восхождений начинается в июне, до этого приют работает по фактической погоде, открываясь в зависимости от высоты снежного слоя – и одна внеплановая метель (о которой странно было думать при тридцатиградусной жаре у моря) могла загубить все предприятие. По мере нашего подъема снега вокруг нас становилось все больше и больше: он лежал в ущельях, сползал длинными языками вдоль склонов – но тропа была чистой, так что поднимались мы очень бодро. Стандартным временем пути до приюта считается три часа; в отчетах говорилось о 4-6, но мы, сходу взяв энергичный темп, дошли ровно за положенное время, обогнав по пути десяток коллег.
      Приют «Агапитос» по сравнению, например, с непальскими лоджами – совершенный пятизвездочный отель: это комплекс каменных утепленных (хоть и неотапливаемых) зданий с электричеством, водопроводом, казенными тапками, камином и прочими излишествами. Постояльцы сами себя записывают в книгу почетных посетителей (где как-то избыточно много озаглавленных по-гречески граф – мы опознали отчество, дату рождения, номер паспорта, но еще десяток пришлось оставить незаполненными) и насильственно распределяются по небольшим комнатам, густо заставленным двухэтажными нарами; в нашей, на свою беду, оказались два греческих восходителя, накануне спустившихся с вершины и алкавших отдыха от праведных трудов. Оставив вещи под нарами, мы вышли на общую террасу: был закат, на каменистой площадке разлеглись три приютские собаки (две пастушески-пушистые и одна рыже-поджарая), многонациональные группы трекеров беседовали за трапезой: слышалась греческая, английская, французская и польская речь. Мы заказали немудрящей горной еды: аутентичный греческий салат, цацики, острый сыр; две порции спагетти с мясом, пиво (для угождения плоти) и метакса (чтобы совершить возлияние местным божествам); к пасте подали тертого полупармезану, к которому проявила живейший интерес одна из собак, уговорившая, в результате, всю немаленькую баночку. Заходящее солнце ненадолго осветило палевую каменную гряду, венчающую Олимп; восходители поэкономнее ставили уже свои палатки (это разрешено за небольшую мзду); мы отправились спать. Далее версии расходятся.
      Мне казалось, что я не спал всю ночь, а как будто участвовал в представлении пьесы греческого драматурга-авангардиста. Выглядело это так: сначала И. издавал негромкий музыкальный храп. С соседних нар начинали тихо и даже как-то одобрительно перешептываться по-гречески. Ободренный И. вступал в полную силу. Диалоги становились погромче. Наконец, храп набирал прямо-таки античное величие – и тогда с соседних нар издавался обиженно-негодующий вскрик. Солист презрительно замолкал – как если бы Шаляпин, прибыв после долгих уговоров на благотворительный концерт в сиротский дом, вдруг был бы освистан после первой же арии. Ненадолго воцарялась тишина – но Шаляпин, охолонув за кулисами и снизойдя к неопытности слушателей, возвращался на сцену, и все начиналось сначала. Впрочем, по версии Шаляпина, я проспал всю ночь и все это мне примерещилось. Ну-ну. Около шести утра я случайно уронил подушку вниз – и, спустившись за ней, обнаружил, что вся компания злобно посверкивает друг на друга глазами из разных углов комнаты и, в принципе, готова к выходу.
      От приюта тропа забирает круто вверх и, пройдя по каменным отрогам и пропетляв вдоль редеющих боснийских сосен, выводит к пятисотметровому штурму по сплошной осыпи: место не то чтобы трудное, но и не очень-то приятное, особенно при мысли об обратной дороге. Сильно холодает, появляется ветер, который начинает натужно выволакивать из-за соседней вершины немаленькую тучу. В довольно быстром темпе мы пробежали этот участок и вышли к сильно заснеженной вершине Scala. Здесь нотабене: у Олимпа есть три вершины: самая низкая из них – Scala (2898): к ней приводит тропа от приюта, после раздваиваясь – направо к Mytikas (2918) и налево к Scolio (2912). Первая из них требует некоторых скалолазных навыков – и мы, кратко посовещавшись и внимательно ее осмотрев, решили туда не ходить: ауспиции были не слишком благоприятны. Scolio, напротив, выглядела вполне доступно – так что мы в полном одиночестве отправились туда по каменному сравнительно широкому гребню, буквально за несколько минут достигнув вершины. Там мы записались в специальный, хранящийся в железном ящике, журнал, сфотографировали окрестности и припустили вниз – по чрезвычайно утомительной сыпухе к приюту – и дальше, через лес, к заждавшемуся автомобилю. Стремительный спуск на 1800 метров – не самое простое занятие, но выбора не было – нам нужно было проехать еще почти 300 километров до горы Парнас, чтобы переночевать там перед ранним восхождением.
      Удивительно, но гора, явно входящая в топ-5 самых знаменитых в мировой истории и культуре, совершенно не пользуется популярностью среди любителей горного туризма: для того, чтобы раздобыть маршрут подъема на ее главную вершину - Liakoura peak (2457) – пришлось пересмотреть огромное количество отчетов, воспоминаний и соображений, причем в основном – на чистейшем греческом языке. Проблема заключалась в том, что, согласно строгой инструкции, маршрут считается проходимым не раньше июня, но мы с Ишмаэлем быстро договорились, что май – это тот же июнь, только ранний – и забронировали две комнатки в парнасских предгориях, в одном из тех горнолыжных поселков, что накрепко засыпают с окончанием сезона. Подъезжая к городку Арахова, мы впервые увидели сам Парнас – и были немало поражены: он представлялся нам, немолодым гиперборейцам, чем-то вроде утраченного рая, но немного с элементами дома отдыха Союза творческих деятелей: тут журчит источник, здесь под сению дубрав музы водят хоровод, невдалеке слышны звуки арфы…. Огромная, мрачная, разлапистая, совершенно лысая гора возвышалась над окружающими холмами как медведь в курятнике, подавляя собой все на много километров вокруг. С утра (ознаменованного довольно унылым завтраком) приветливей она не стала: вдребезги разбитый асфальт, петляя, привел нас к стройплощадке, раскинувшейся вокруг Fterolaka Ski Centre; славянин, англосакс и германец, объединившись, пытались нас оттуда прогнать (первый был гастарбайтером, третий за ним надзирал, ну а среднего они привели с собой сюда, чтоб добить строку до цитаты), но мы были непреклонны и, пообещав соблюдать неистовую осторожность, отправились в путь. В инструкции к маршруту писано было, что первые семь километров можно проехать на джипе, но это летом: сейчас же плавно поднимающуюся и спускающуюся дорогу пройти можно только пешком. Пейзажи превосходны: серо-зеленые, обильно украшенные снегом горы окаймляют цветущую лощину, сплошь поросшую крупными крокусами – их настолько много, что приходится выбирать, куда поставить ногу, чтобы не повредить цветку; вокруг камней растут необыкновенно яркие пролески и большие выводки хохлаток – в небе чирикает что-то безмятежное и не видно ни одного человека вокруг. Время от времени дорогу пересекают в меру широкие снежники; на них – ни одного следа (в том числе и потому, что яркое солнце за день успевает срезать внешний слой снега), но уклон их невелик, так что мы спокойно их проходим, упираясь трекинговыми палками в лед и слегка чеканя шаг, чтобы уцепиться за наст. Перед третьим или четвертым, впрочем, останавливаемся: больше и круче (в геометрическом смысле) прочих, он кончается внизу, метрах в пятидесяти, крайне несимпатичной россыпью валунов: в случае чего падение может оказаться довольно неприятным, если не хуже. Припомнив «Пикник на обочине», мысленно кидаем гайку, которая столь же мысленно с треском исчезает подо льдом. Дело осложняется тем, что впереди, параллельно снежнику, лежит каменный гребень, не дающий увидеть продолжения тропинки: впрочем, не поддаваясь малодушию, начинаем спускаться по осыпи вниз в надежде обойти снежник там, где он выполаживается и, следовательно, не представляет особенной трудности. План блестяще удается – аккуратно пересекаем снежник, переваливаем за гребень (скорее даже гребешок) и по нетрудной осыпи легко взбираемся обратно на дорогу. Через некоторое время она приводит нас к совершенно удивительной поляне, сплошь поросшей крокусами: полное ощущение, что бригада высококвалифицированных садовников, полгода работавшая над этой клумбой, спряталась при нашем появлении за окрестные валуны и вот-вот выскочит с гиканьем. Но нет – и даже птицы, кажется, притихли.
      От крокусовой поляны хорошо видны две главные вершины Парнаса, стоящие визави по двум сторонам долины: все наши симпатии на стороне левой, обильно поросшей травой – правая же каменистая и вся в мелких осыпях. Дорога, еще немного попетляв, кончается снежным полем, под которым должны быть скрыты метки, заботливо приготовленные для нас греческим комитетом по туризму. Некоторое время пооглядывавшись, обнаруживаем вдруг, что мы стоим буквально на одной из них – и, следовательно, в гонке парнасских вершин победил наш фаворит – огромными скачками (на самом деле – не слишком) взбираемся на его несложную вершину и оглядываем весь мир, каким он виделся здешним уроженцам две с половиной тысячи лет назад - сначала Арахова, потом Дельфы, потом море, а там уже земля закругляется и живут люди с песьими головами – собственно, мы. Обратная дорога прошла без приключений – и даже обход снежника понизу показался почти рутиной.
      Сев в машину под мрачными взглядами трудового интернационала, мы поехали в сторону Афин. Навигатор проложил путь через провинцию Беотия, мои сведения о которой исчерпывались фактом ее существования: напротив, Ишмаэль, знающий греческую историю в подробностях, узнавал здесь не только всякий город, но, кажется, и каждый камень. Глядя прямо перед собой, я сосредоточенно крутил руль: вокруг же нас, повинуясь рассказу, вставали величественные тени прошлого: маршировали войска, строились и разрушались здания; вероломство побеждало чистосердечие, но никло перед алчностью. Сонная деревушка, через которую мы проехали, лишь слегка сбросив скорость, оказалась Херонеей - родиной Плутарха – но надменные аборигены поленились сообщить об этом хотя бы плакатиком, решив с наследной простотой, что знающий об этом знает и так, а иному это без надобности. Далее пошли залитые кровью холмы, многозначительные развалины; вскоре показался и трансгреческий автобан, недвижимый подарок немецких покровителей. Нам нужно было попасть в окрестности аэропорта и бесстрашный навигатор повел нас через Афины – огромные и неприветливые. Выворачивая через семь рядов с очередного кругового движения и краем глаза замечая какое-то парное современное изваяние («Рабочий и покойница?» «Колхозник и разбойница?»), я думал о наследовании культур, микенских пастухах, непобедимости цивилизации. Наш отель стоял на берегу шумливого моря, в котором с классовой надменностью покачивались безразличные ко всему яхты. На следующий день поутру мы разлетелись кто куда.
Tags: Всемирный путешествователь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →