lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

КУКОЛЬНЫЙ ПЕРИОД ВСЕВОЛОДА КУРДЮМОВА (предисловие; стихи - начало)

      Предпоследняя запись в его трудовой книжке была: невропаст (кукольник, пуппенмейстер), между тем очерк его биографии показывает, что был он скорее марионеткой, чем кукловодом. Судьба крутила его между Италией и Германией, Николаевом и Моршанском, военной службой и театральными подмостками; несколько раз невидимая длань проводила его близ крупнейших поэтов эпохи: свет их изученности поневоле падал на его нескладную фигуру.
      Первая из этих встреч случилась в ноябре 1902 года в итальянском Нерви, где в «Русском пансионе» восстанавливала свои силы жена профессора Московского университета И. В. Цветаева и с ней вся семья: муж и двое дочерей, Марина и Ася. Последняя вспоминала много лет спустя:

      «В нашу жизнь на скалах пришло событие: петербургский мальчик одиннадцати лет, Вова, выше Володи, хорошо одетый, круглолицый, бледный, голубоглазый, с белокурой челкой на лбу, с виду чинный, благовоспитанный, приехавший в сопровождении пожилой гувернантки, лечиться после перенесенной болезни. Звали ее «Фрам» (по-нашему – «Фрамша»). Матери у него не было, строгий отец. Как падает камень в пруд, вызывая всплеск и круги, так впал в нашу четверку Вова. Но одно почуял Володя: этот больной, избалованный, худенький мальчик – не боится его! Своеобразная гордость и упрямство Вовы заслужили уважение Володи, и Вова скоро и прочно занял меж нас свое место. Мы же, Муся и я, не изменив Володе, стали дружить и с Вовой» 1 .

      Легко вообразить и степенную беседу отцов (московский титулованный археолог с петербургским чиновным геометром2 ) и невинные развлечения детей; встреча эта прямого продолжения не имела, лишь полжизни спустя отозвавшись чудом сохранившимся подарком: «Дорогому Вове на память о Марине, когда она была еще моложе Франциски 1902 – 1924, Нерви – Москва. За Марину – Ася»3 .
      Курдюмов учился в Тенишевском училище, реальном училище при Реформатских церквях (почему, кстати, он не закончил курс в Тенишевском?), на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета и в Мюнхене4 . Шесть его маленьких книг, выпущенных между 1912 и 1915 годами – квинтэссенция манерного модернизма кузминской школы; изданные крошечными тиражами, в продажу они не поступали, а рассылались по заветным адресам: «Дорогому Михаилу Алексеевичу Кузмину "верный ученик" – автор» 5 ; «Только книгу самую дорогую я позволил себе украсить Вашими неотступными строчками. Хотелось бы, чтоб Александр Блок не гневался на это. Всеволод Курдюмов. 15 мая 915 г.» 6 etc.
      Блок был к нему безразличен, Кузмин – благосклонен7 ; с Гумилевым у него как минимум дважды возникала ситуация соперничества из-за барышень: Ольга Гильдебрандт-Арбенина предпочла свиданию с одним прогулку в Летнем саду с другим8 ; Мария Левберг, адресат гумилевского мадригала9 , явилась на литературное суаре рука об руку с Курдюмовым («кажется, они в близких отношениях» 10 , - записал проницательный соглядатай). Ему посвящали стихи Георгий Иванов11 и Борис Евгеньев (Рапгоф)12 ; а сам он – Кузмину, Палладе Богдановой-Бельской13 , Рюрику Ивневу14 . Критики бранили его немилосердно:
      «Стихи Павла <так!> Курдюмова как бы созданы для декламирования их с провинциальной эстрады. Мрачный романтизм, слезливая чувствительность и легкий налет гражданственности - в них есть все...»15 ; ««Пудреное сердце» Всеволода Курдюмова - одна из самых неприятных книг сезона <…>»16 ; «У г. Курдюмова есть уклон к декадентству, прошлых дней» 17 ; «"Пудренное сердце" - очень плохая книга. В ней все плохо: вялый и заикающийся стих, банально-модернистские темы, всегда неумело использованные, словарь сомнительного вкуса, стремление к изысканности - тоже очень сомнительной» 18 ; «Беззастенчивое поклонение символизму, так сурово и правдиво осужденному акмеизмом, (новой литературной школой, выступившей в защиту всего конкретного, действительного и жизненного), подражание развинченному М. Кузмину - руководят В. Курдюмовым и толкают его поминутно в бездну пошлости» 19 .
      Немногие сохранившиеся письма Курдюмова несут на себе печать того же обстоятельного жеманства, которое видно в его стихах; записка, уславливающаяся о визите, начинается с витиеватых прелиминариев, которые сделали бы честь книжному вельможе XVIII века:
      «Прошу Вас, многоуважаемый Михаил Алексеевич, объяснять долгую безответность Вашего визита не нежеланием нашим видеть Вас, но исключительно старанием не быть назойливыми и надоесть Вам в слишком короткий промежуток времени.
      Руководствуясь этими соображениями мы отложили наше посещение на воскресенье 18-го.
      К нашему трио м.б. присоединится Вас старый знакомый Яша Тарасов.
      Если Вам воскресенье неудобно и вообще бы Вы предпочли избежать нашего лицезрения, Вы м.б. будете так любезны протелеграфировать Рапгофу (494-67) это спасет нас от бесполезного путешествия на Таврическую.
      Если Борис Рапгоф не будет дома попросите ему передать Ваш отказ.
      Остаюсь в надежде увидеть Вас
                  Всеволод Курдюмов» 20 .

      Объясняясь с Семеном Афанасьевичем Венгеровым, который послал ему (как и всем гражданам России, написавшим в своей жизни хоть одну строчку) машинописный циркуляр с просьбой о присылке автобиографии для монументального словаря русских писателей и вышедших книжек для руководимого им семинария, Курдюмов тщательно, на несколько страниц анализирует все обертоны причин, побудивших его отказать в прямом выполнении этого пожелания:

      «Глубокоуважаемый Семен Афанасьевич
      Очень признателен Вам за Ваше милое внимание, но к сожалению не могу исполнить Вашей, чрезвычайно мне лестной, просьбы полностью.
      Посылку моих стихов в Пушкинский семинарий мне придется отложить до тех пор, когда моя 3-я книга и следующие за нею тетради стихов будут переизданы для продажи, т.к. они сейчас целиком разошлись и ограничиться посылкой моих первых двух – «устаревших» для меня книг мне было бы очень неприятно – Пушкинский семинарий имел бы обо мне очень для меня невыгодно-однобокое представление.
      Я очень извиняюсь, что прислал Вам «Ламентации» из последней их горсти, но эта книга была предназначена ранее только для моих ближайших по литературному направлению сотрудников и вожаков: и только неожиданные для меня сочувственные отзывы толкнули меня на мысль разослать сверхкомплектные экземпляры по уважаемым хранителям старых литературных традиций.
      Я может быть немного самозвано подписался «пушкинским семинаристом», т.к. я активного участия в руководимом Вами семинарии не принимал, но был достаточно прилежным посетителем его собраний, преследующим эгоистическую цель – помочь себе в выработке эстетических критериев страдавших в то время несколько поверхностной и излишней «левизной». Надеюсь, что присланные книги, как показатель, если и не таланта, то любви к поэзии и родному слову, немного оправдают мое самозванство в глазах Уважаемого Профессора.
      Ответы на вопросы (также и на несколько пунктов из «циркуляра» врученного мне в 1913 г., как члену Цеха Поэтов) при том прилагаю.
      (Курдюмов Всеволод Валерианович. Сергиевская 42 кв. 19)
      Примите уверения в совершенном уважении
                  В.Курдюмов

P.S. Книга Вашего ученика и моего друга Б. Рапгофа еще не вышла из печати» 21 .

      Сама внешность его писем более чем запоминающаяся: например, приведенное выше не только начертано на особой, старательно подобранной бумаге, но и запечатано серебристым сургучом с оттиском геральдической эмблемы. Другое, лежащее в соседнем архивохранилище и адресованное Вере Георгиевне Гартевельд, несет на себе живые следы безжалостного времени. Выглядит это какой-то избыточной иллюстрацией – за короткой дружеской записочкой («Во-первых благодарю Вас, Вера Георгиевна, и Григри22 (сверхъестественный симпатяга) за чудно проведенный вечер, а во-вторых исполняю мое обещание и присылаю мои стихи»), следуют четыре аккуратно записанных стихотворения, последнее из которых повреждено так, что текст финального катрена почти утрачен – и вид этого изувеченного листочка с невинной пасторалью представляет собой безукоризненный визуальный эпиграф к эпохе.

      Без дурмана трав отравлен
      Черный саван приго
      Долго блекнет позоло
      На сафьяне переп
      Книги      ванной23

      В 1916 году Курдюмов был мобилизован; в момент погрузки новобранцев в вагоны, как часто бывало и в другие ключевые моменты его биографии, неподалеку нашелся словоохотливый впоследствии мемуарист:

      «Загоняют в вагон! Кое-кого провожают родители, сестры, но большинство одиноки, разглядывают собравшуюся публику.       - Какая интересная, элегантная девушка пришла проводить вас! Это - ваша невеста! - сказал мне небольшой человек с ироническим, сатанинским лицом и мягкими манерами. Почти что черт из «Братьев Карамазовых»! Мефистофель носил немецкую фамилию!.. Ну, не Петровым же или Пастуховым называться ему! Гиршпферд!..       - Разрешите представиться: студент юрист и сотрудник «Вечерней биржевой»! Гиршпферд!
      Я назвал себя.       - Студент политехникума. Но это не то, что я представляю собой на самом деле!       - Да? Это - секрет?! Молодой детектив?       - Нет, не секрет, но как-то не хочется говорить о моей настоящей профессии!       Мы стали знакомиться друг с другом. Сладкопевцев - тенор, ученик консерватории. Курдюмов - поэт и студент университета.       - Вы к какому клану поэтов принадлежите? - поинтересовался кто-то.       - Я - эгофутурист! Нас немного: Константин Большаков, Пастернак, Мариенгоф и я!       Компания, судя по фамилиям, весьма «ассорти»! Boт поэта Сельдерея или Порея не хватает!       - Князь Урусов - студент Оксфорда.       Поляков, элегантнейший человек, только что приехал через Англию и Швецию из Парижа. Студент Сорбонны.       - Сам не знаю, кто я такой раньше был. Теперь отец определил меня, кажется, в Спб. университет. Я в нем ни разу не был. Я изучаю провансальскую поэзию средневековья.       - А куда мы все-таки едем? Вам кому-нибудь это известно?       - Да, кажется, в Царицын!- сказал Гиршпферд.       - В Царицын? Это что же такое?.. Город или деревня?- сказал Поляков.       - Может быть, это урочище. Кажется, есть такое русское слово? Урок, урочище?       - Что же, нас там жарить или варить будут?       - Нет! Из нас будут выпекать доблестных интеллигентных офицеров. Только и всего! Теперь производят офицеров из солдат» 24 .

      Несмотря на недобрые ауспиции, поезд увез его в противоположную от передовой сторону – в далекий Иркутск, где в эти годы собралась представительная поэтическая компания, примерно поровну состоящая из местных уроженцев и полических ссыльных: «не очень талантливые, но милые молодые люди», как сдержанно охарактеризовал их Сологуб25 (давший, впрочем, для их журнала «Багульник» прекрасное стихотворение26 ). Курдюмов тоже успел поучаствовать в том же «Багульнике», пока таинственная логика министерства обороны не оторвала его от сибирской почвы и не бросила вновь в Петроград, в чине прапорщика лейб-гвардии 3-го стрелкового полка. Два года спустя он был вновь мобилизован – на этот раз в Красную армию, которой, в отличие от царских времен, понадобился не его штык, а его муза.

      «Не могу забыть, в каком виде ко мне в УкРОСТА впервые явился Курдюмов. Дверь в большой кабинет отворилась, и вошел молодой человек со светлыми кудрями, в красноармейской гимнастерке и штанах, но босой. В руках он держал солдатский котелок с кашей, а в глазу у него был монокль. Он мне представился: Всеволод Курдюмов из Петрограда, а теперь у вас здесь, в Красной Армии» 27 .

      Не вынимая из глаза монокля, он написал за ближайшие несколько лет несколько десятков пьесок, водевилей, миниатюр, рассказов и агиток, часть которых немедленно исполнялась боевитой труппой перед охочими до зрелищ красноармейцами: «Американец и чертяка», «Безногий», «Дело с абрикосами», «Красные орлы» (в выходных данных этого сочинения он фигурирует как Инструктор Клубчасти харьковского ПУР'а), «Кто важнее, кто нужнее», «Май на Гомперс-стрит», «Масютин на маневрах», «Масютин часовой», «Мобилизация соловьев», «О Спире-дезертире», «Ополченские ребята» и много чего еще. Вернувшись с фронта, с литературой не порывал, сосредоточившись на советской нравоучительной прозе; от старых знакомых, кажется, старался держаться подальше, тем более, что жил в Москве. В 1930-м году он познакомился с С. И. Липкиным и запомнился ему как «плотный рыжеватый мужчина среднего роста»: «мы по очереди читали Ленау по-немецки – оказалось, что мы оба любим немецкую романтическую поэзию» 28 . В 1934 году он поступил на работу в Московский центральный театр кукол. Здесь нотабене.

      Платоновский миф о людях – игрушках богов («представим себе, что мы, живые существа,- это чудесные куклы богов, сделанные ими либо для забавы, либо с какой-то серьезной целью» etc) – в гофмановской обработке и с романтической аранжировкой – сделался одним из фундаментальных, сюжетообразующих мотивов в поэзии русского модернизма. Несмотря на заданную узость темы (грубо говоря – «люди как куклы» и «куклы как люди»), вариации ее неисчислимы – и счастливчика, который рискнет заняться их систематизацией, ждет немало чудных открытий:
      «Вы дитя, а дети так жестоки: / С бедной куклы рвут, шутя, парик, / Вечно лгут и дразнят каждый миг, / В детях рай, но в детях все пороки, / Потому надменны эти строки»; «На карауле ночь густеет, / стоит, как кукла, часовой, / в его глазах одервенелых / четырехгранный вьется штык»; «Я кланяюсь только куклам, - / Куклам в громадных окнах, / Модным, раскрашенным куклам / В черных и белых локонах. / Их румянец мне стал понятен, / И глаза в фальшивых ресницах. / Молчаливый ропот их внятен, / Он светится в бессмысленных лицах. / Деревянные ноги и руки / Ни ходить, ни ласкать не умеют; / Деревянные, странные руки, / Обнимая, солгать не смеют. / И крохотный ротик пурпуровый / Страстной ложью не смеет раскрыться; / Этой ложью ничтожной, мишурной, / Было сладко порой ей упиться. / Я кланяюсь только куклам, / Куклам в громадных окнах, / Модным, раскрашенным куклам / В черных и белых локонах»; «Ночь. Час. / Целую в плечи горячую куклу. / Если б мне отдалась / Буква в букву!»; «Щелкунчику - за святочным рассказом - / Орехи золотые разбивать, / Фарфоровым же куклам синеглазым - / О платье замечательном мечтать»; «Что же – кукла!.. Ей не больно, / Искры нету в ней небесной… / Поиграли – и довольно, / Поломаешь – интересно…»; «Красно-бархатный румянец / С несмываемым теплом; / Кукла крупного сложенья, / Но свободная в движеньях. / И лицо красиво ярко / В неподвижном красноречье, / И античной розы плечи»; «У прилавка приказчик серый и круглый, / Как мячик, измятый и потерявший цвет. / Рядом розовой гуттаперчевой куклой / Смотрит барышня неопределенных лет. / «Есть у вас игрушки из резины?» – / «Конечно! Очень прочные, лучших фирм!» / И шепнула, улыбнувшись неотразимо: / «Вам не нужен кокаин или эфир?»»; «Я не хочу быть куклой восковой, / Добычей плесени, червей и тленья, / Я не хочу могильною травой / Из мрака пробиваться сквозь каменья»; «Серая, серая... кукла на ниточках / Пепел в лице и глазах, Пепел седой в волосах / Плечиком дергает. / Кофточки - ситчики, / Туфельки лопнули в швах»; «Разве могу полюбить заводную я куклу из камня, / Вместо лобзаний горячих, лекцию слушать о людях!»; «Хозяек он пленил своих, / В него влюбились очень скоро: / Четыре куклы - две живых, / А две из воска и фарфора»; «Я пришел к моей царице кукле, / Сквозь стекло целовал / Ее белые букли / И лица восковой овал»; «На сцене тусклого театра / Холодной куклой восковой / Лежит немая Клеопатра, / Склонясь венчанной головой» - и, конечно, одно из главных (выражаясь ненаучно) стихотворений ХХ века – «То было на Валлен-Коски…»29 .
      Живой персонализацией этого мифа вступил Курдюмов под своды Московского театра кукол в 1934 году. Первоначально принятый на работу невропастом, он быстро перешел в стан авторов, сочинив пьесу «Эхо-болтун», но сочетание темы (борьба итальянских патриотов с фашистами) с жгучей курдюмовской фантазией и жанровыми ограничениями театра марионеток определили ее скорый провал. Как позже вспоминал основатель театра «[о]сновным сюжетным стержнем пьесы, создающим и разрушающим внешние конфликты, был попугай. Его способность запоминать и механически повторять услышанные слова то раскрывала чьи-то тайны, то пугала кого-то, то путала, так как многие персонажи пьесы принимали слова, произнесенные попугаем, за сказанные другим персонажем. Для чисто сатирической темы такой авторский прием мог бы подойти. В том числе и для высмеивания фашистов. Но среди героев пьесы были персонажи безусловно положительные, несущие серьезную тему, и эксцентрический детектив их дискредитировал.
      Ни я, ни мои товарищи не понимали тогда порочности авторского приема. Нам нравилась и политическая серьезность темы, и напряженность сюжета, и его безусловная занимательность.
      Нам казалось, что мы ставим спектакль куда более значительный, чем «Джим и Доллар». А вышел он у нас просто плохой. Прошел сорок раз, и мы его с репертуара сняли» 30 .
      Следующие драматургические опыты Курдюмова оказались более удачными, но призвание его открылось не в этом – спустя некоторое время он перешел в другой отдел того же театра – музей кукол, где и проработал до конца жизни:
      «Говоря о Музее кукол ГЕЦЕТЕКА, нельзя умолчать еще об одном человеке. Жизненный путь Всеволода Валерьяновича Курдюмова тоже был богат капризными поворотами судьбы: в прошлом поэт-символист, автор книги стихов «Пудреное сердце», в советское время – драматург. Несколько его пьес шло на сценах московских и периферийных тюзов. Его «Эхо-болтун» был второй премьерой ГЕЦЕТЕКА. Здесь же он стал актером марионеточной группы. Из актеров <…> он переходит в музей. Несколько лет его громкий голос с преувеличенной актерской дикцией разносился по театру. Всеволод рассказывал зрителям о способе применения театральных масок тибетскими монахами и о проказах Полишинеля. В Великую Отечественную войну он уходит добровольцем на фронт вместе с писателями-ополченцами. В первом же бою ранен. После госпиталя снова служба в Советской Армии в качестве переводчика при одном генерале. Потом снова вернулся в ГЕЦЕТЕКА в музей. Здесь, вспомнив свою прежнюю профессию, он написал пьесу (виртуозно стилизовав ее под Ершова) «Конек-горбунок» и также виртуозно превратил былинный материал в пьесу «Илья Муромец». Оба спектакля много лет шли на сцене ГЕЦЕТЕКА.
      Чистота души – это тоже своего рода дар. Человеком чистейшей души был В. В. Курдюмов» 31 .

      После смерти Курдюмова его архив (почти очищенный от эпистолярии и полностью лишенный документов раннего периода) был принят на хранение в отдел рукописей музея Театра кукол. Существенную часть курдюмовских бумаг составляют его стихи 1930 – 1950-х годов: стихотворения на случай, рифмованные истории театральной жизни, поздравления и мадригалы – большинство из них категорически не поддаются комментированию из-за слабости документальной базы. С другой стороны, текстуальные свидетельства автономного вызревания таланта всегда любопытны – и Курдюмов, чьи литературные контакты в последний период жизни были сведены к минимуму или отсутствовали вовсе, здесь не исключение. Ниже приводится подборка его поздних стихов; все они печатаются по оригиналам отдела рукописей Музея театральных кукол при ГАЦТК им. С. Образцова. Пользуюсь случаем поблагодарить сотрудников архива за весьма благосклонное отношение и бесценную помощь в работе.

==
1 Цветаева А.И. Воспоминания. М., 1995. С. 115–116. Володя – Владимир Александрович Миллер, сын владельца «Русского пансиона».
2 Биография отца Курдюмова в настоящее время тщательно описана: Тарасов Б. Ф. Валериан Иванович Курдюмов. Спб., 1997. На с. 111 и 130 – 133 приводится компиляция сведений о нашем герое.
3 Цит. по: Васильев Г. К., Никитина Г. Я. Вова Курдюмов – русский мальчик в итальянском городе Нерви // Цветаевы и их эпоха в культурных контекстах начала ХХ века (здесь). Весь итальянский эпизод рассмотрен здесь с чрезвычайной полнотой.
4 См.: Акимова М. В. Курдюмов Всеволод Валерианович // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т.3. М., 1994. С. 236 - 237.
5 Собрание Л. М. Турчинского. Ответный: «Милому поэту Всеволоду Курдюмову с нежным чувством. М. Кузмин. 1915. Май» (Библиотека русской поэзии И. Н. Розанова (библиографическое описание). М., 1975. С. 170.
6 Библиотека А. А. Блока. Описание. Кн. 2. Л., 1985. С. 41 – 42; там же – еще три инскрипта.
7 Ср. записи в дневнике: «Вечером были гости. Поппе очень забавен, но Курдюмов мне больше нравится. Было, кажется, не очень плохо, но скучаю и ленюсь я адски»; «Вечером был у Курдюмова, там зеленая молодежь, доверчивая и милая, есть ничего себе мордочки. Что я вообще делаю, я не знаю» и др. (Кузмин М. Дневник 1908 – 1915. Предисловие, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. Спб. 2005. С. 312, 315).
8 Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники. М. 2007. С. 102.
9 Подробнее см.: Азадовский К. М., Тименчик Р. Д. К биографии Н. С. Гумилева (вокруг дневников и альбомов Ф. Ф. Фидлера) // Русская литература. 1988. № 2. С. 185.
10 Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов характеры и суждения. М. 2008. С. 678. Левберг посвящено стихотворение Курдюмова «Бедная баттерфляй», в котором, возможно, видны отголоски ее романа с Гумилевым: «С горя ногти покусаю: / Он назвал меня «косая», / При отъезде, невзначай… / Он любил мой желтый чай / И картинки Хокусая» и т.д. (Курдюмов В. Прошлогодняя синева. Рудня–Смоленск. 2010. С. 170).
11 Иванов Г. Стихотворения. Спб., 2005. С. 155.
12 Евгеньев Б. Заря. Пб., 1921. С. 18.
13 Курдюмов В. Прошлогодняя синева. Рудня–Смоленск. 2010. С. 43, 71.
14 Вечер «Триремы». Пг., 1916. С. 26.
15 Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. Коммент. и подгот. текста Р. Д. Тименчика. М., 1990. С. 146.
16 Там же. С. 168.
17 Брюсов Валерий. Среди стихов. 1894 – 1924. Сост. Н.А. Богомолов и Н.В. Котрелев. М., 1990. С. 374.
18 Гиперборей. 1913. Март. С. 000 (рец. Г. Иванова).
19 Новый журнал для всех. 1913. № 5. С. 147 (рец. В. Нарбута).
20 Письмо к М. А. Кузмину от 16 декабря неизвестного года (РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2326). Тарасов Яша – не Георгий ли Иванович, регулярно упоминающийся в дневнике Кузмина? 18 декабря падало на воскресенье в 1911 и 1916 годах.
21 Письмо к С. А. Венгерову от 21 января 1915 г. (по п.ш.) // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2026. Л. 2.
22 Весьма распространенное прозвище в этом кругу, не поддающееся, кажется, идентификации в данном случае.
23 РНБ. Ф. 1033. Ед. хр. 190. Стихотворение вошло в книгу, так что текст его не пропал.
24 Милашевский В. Вчера, позавчера... Воспоминания художника. М. 1989. С. 137 – 138. Реплика Курдюмова, по всей вероятности, представляет собой чистейшую выдумку.
25 Письмо Ан. Н. Чеботаревской от 20 октября 1916 г. // Неизданный Федор Сологуб. Под ред. М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М. 1997. С. 366 (публ. А. В. Лаврова).
26 «Только мы вдвоем не спали...» (Багульник. 1916. № 3. С. 000).
27 Гус М. Безумие свастики. М., 1971. С. 20.
28 Цит. по: Васильев Г. К., Никитина Г. Я. Вова Курдюмов – русский мальчик в итальянском городе Нерви.
29 Процитированы стихи Н. Врангеля, Ю. Верховского, Л. Гомолицкого Д. Горфинкеля, Н. Заболоцкого, Г. Иванова, М. Интеграла, А. Ладинского, П. Лютикова, Е. Магнусофской, Л. Некрасовой, Г. Сидорова, П. Потемкина, М. Цветаевой; порядок цитат не соответствует последовательности поименованных авторов. Значительное число примеров взято из антологии «Круговая чаша» В. Кудрявцева.
30 Образцов С. Моя профессия. М., 1981. С. 223.
31 Сперанский Е. Повесть о странном жанре. М., 1971. С. 82 – 83.

* * *


<1>

КУКОЛЬНЫЙ ДОМ

Я знаю: мир – ненастоящий,
Распахнут настежь чудесам.
Я знаю: голубь твой летящий
Подвязан ниткой к небесам,

Цветы искусственные рдеют
Под частым елочным дождем,
И зори вечно пламенеют
Своим накрашенным огнем.

Вот домик твой! – из хлопьев ваты
В трубе кудрявится дымок,
И сторожит медведь косматый
Слегка заснеженный порог.

Его испуганное тельце
Я молча отстраню рукой.
Он пустит грустного пришельца
К своей хозяйке неживой,

И я войду… В руке негибкой,
Зажав бумажные цветы,
Всегдашней кукольной улыбкой
Мне улыбнешься нежно ты.

И в этот час обетованный,
В дому игрушечном твоем,
Потонет голос твой – стеклянный
В моем рыдающем – живом:

Ведь я и в снах уже не вижу
Тебя – любимую мою.
Я одиноко песни нижу
И сердце песням предаю.

Ты им доверчиво внимала
Лишь на рассвете наших встреч,
Когда любви не предвещала
Моя взволнованная речь.

Но я, в истоме листопада,
К излету осени златой
Неугасимою лампадой
Затеплил сердце пред тобой.

Но ты молитвы убоялась,
И страстью ты оскорблена.
Над старым сердцем насмеялась,
Ушла, – как звезды холодна.

И шелест звезд тебя баюкал
И убаюкал и унес
В холодный рай жеманных кукол,
В элизиум бумажных роз.

Еще пытаюсь я дыханьем
Тебя согреть, тебя вернуть,
Но сердце робким колыханьем
Твою не подымает грудь

И я страшусь, что сил не станет
Моей надорванной душе. –
Меня уже ничто не ранит:
Я – тоже из папье-маше!

<2>

ОПЫТ МАДРИГАЛА

Кого-нибудь всегда мы в сердце носим
И любим утра золотую грусть.
Не потому ль я помню наизусть
«Вэ-два-двенадцать-восемьдесят-восемь»?

О, руки зябкие, не вам ли нити
Моей судьбы безвольно предаю
И с ними песню робкую мою?
Но вы меня за это не кляните:

Ведь сердцу не закажешь, тесной клеткой
Не приневолишь сердце. Милый друг,
Позвольте мне от взмаха ваших рук
Ожить покорною марионеткой!

<3>

КОШЕЛКА

                              В. А. Н.

Подглядел я все же в щелки
Чуть распахнутой кошелки
Ваш игрушечный мирок:
Ощетинившийся ежик –
Правда он без задних ножек,
Но они ж ему невпрок, -

И доверчивый спросонок
Несмышленыш Ваш – гусенок,
И насмешница лиса,
И Аленка там – в платочке,
И ее же лапоточки,
Исходившие леса,

Ну, и с ними в тесной дружбе
(На одной же с ними службе!)
Ваш эстрадный башмачок.
Но мое лишь сердце знает,
Как же больно он вонзает
Свой французский каблучок!

<4>

ВАМ УТОМИТЕЛЬНЫ

Вам утомительны и чужды
И мой восторг и боль моя,
Но без надежды и без нужды
Вам вновь стихи слагаю я.

Они бы в лавке антиквара,
Под корешком забытых книг
Иль в коже ветхого бювара
Вас позабавили б на миг.

Но в Вашем ящике почтовом
Они назойливо смешны –
Больной любви бессильным зовом,
Мольбой утраченной весны.

Но верю я – порой иною,
Когда давно я буду прах,
И годы легкой сединою
На Ваших вызвездят кудрях,

Меня Вы вспомните украдкой
И, неразгневанно ничуть,
Над пожелтевшею тетрадкой
Моей склонитесь как-нибудь,

Шепнете дочери подросшей:
«И был еще… поэт почти,
Когда любовию хорошей
Меня, в мечте, любил. Прочти.»

<5>

На томной памяти тропах
Знакомства нашего початок
Запечатлелся – второпях
Забытой парою перчаток,

Таких доверчиво простых,
Таких по будничному милых,
Как с детства нам знакомый стих,
Забыть который мы не в силах.

В них не истаяло тепло
Тех рук, что станут мне желанны:
Коснешься их – и все светло,
Как в той Стране Обетованной.

И я, предчувствием томим,
Грядущими овеян снами,
Уже прижал к губам моим
Залог, оставленный мне Вами.

<6>

Я сердце жертвенно вложу
В неумолимые ладони
И песню снова пробужу
В его замолкнувшем затоне.

И в ней узнаешь ты себя,
Какой сама себя не чаешь,
Какою только полюбя
Тебя пророчески вещаешь.

Ты только сердца не верни,
Пока в нем слышится биенье,
Сладчайшей болью полони,
Но не давай успокоенья.

Редеет круг попутных мне,
Я с каждой смертью все безвестней.
Но все ж и по твоей вине
Я, может быть, останусь – песней.

<7>

Традиционные рубины
В овале холенных ногтей
Дают им отблеск ястребиный
Чуть окровавленных когтей.

Но Вам меня страшить не нужно
И Вы лукаво предпочли
Овеять радугой жемчужной
Ногтей прозрачных миндали. –

И так со мною руки сладят:
С повадкой ласковой котят
Сперва доверчиво погладят,
А после – душат и когтят.

<8>

Мне не нагнать пугливой лани,
Мне не запомнить беглых строк –
Мгновенных отблесков желаний,
Которым я себя обрек.

И нету мне от них покоя:
Погашен свет, а мне светло.
Порой, мне кажется, – рукою
Схвачу я песню за крыло.

И все поет в недавнем мире
Под ясным солнцем и тобой.
О, как же я утихомирю
Весь этот песенный прибой?

Ты спросишь: «Песня? Почему?
Откуда песня? Не пойму» –
Но я же был в твоем дому,
На радость сердцу моему!

<9>

МИЛЫЙ ДРУГ, ДАВАЙ ПОПЛЯШЕМ

                              Кире

Я пришел к тебе с изъяном:
Чудится мне – пляшут мирты
Над могилами на взгорье.
Я пришел мертвецки пьяным. –
Неразведенного спирта
Крепче медленное горе.
Или месяц круторогий
Лез в окно мне – просто в гости?
Словно нам не по дороге
К пьяным миртам на погосте.
Милый друг, давай попляшем,
Так, чтобы заныли кости.
Может быть мы плясом нашим
Все печали отчекрыжим
До последнего охвостья.
Я давно ведь липну к рыжим –
Не одною был ограблен
До последнего я крика.
Кожа их – что повилика,
Лепестки цветущих яблонь.
О, как полыхало пламя
В их волос измятой груде,
Горько пахли миндалями
Исцелованные груди!
А бредовый запах плоти,
Благовоньем не отбитый –
Ничего страшнее нету!
Он и гордую планету
На космическом полете
Выбивает из орбиты…
Не о том хотел я, Кира…
Стой! – какое имя святцы
Нашептали колыбели,
Той, в которой голубели
Эти очи святотатца! –
Рук достойно ювелира,
Как алмаз поставь на карту!
Дай – его подхватит лира,
Слушай: Я со школьной парты
Помню бой у Абукира,
Легионом Бонапарта
Строй измятый сераскира,
Полумесяца секира,
Крест над нею – алебардой.
Я ведь с прожидью татарской:
Бился во степи широкой
Пращур мой с дружиной царской
Под знаменами Пророка,
Так что – жаль мне сераскира.
Не о том опять я, Кира,
Вот болтливая сорока!
Но не ты ли горемыка
Любишь слушать слухом сердца
Вязкое косноязычье
Своего единоверца.
Ты прости, что лишь избыток
Мне подсказанного Музой
На дыбе сладчайших пыток
Я дарю тебе – кургузый
Этих строк измятый свиток.
Со страницы Шир-хаширим,
Зноем стен Иерусалима
В лоне праотцев палима,
Острогрудою фелукой
Приплыла ты к русским ширям.
Осени же двоеперстьем
Ты истоптанного мукой
И дочерне к теплым персям
Подыми и убаюкай!.......
Весь я звон своих бессонниц
У порогов, у оконниц,
Что гудит, как топот конниц,
Здесь – в груди, все бреды теней,
Всю алчбу моих хотений,
Все цветы моих цветений,
Все мольбы бессонных бдений,
Что рубцуют, как вериги,
Начертал я в этой книге,
Горькой книге, и – таимой
Отнесу моей любимой,
А она ……
            Давай, попляшем:
Все печали… до охвостья
Может быть мы плясом нашим
Раскидаем на погосте!

<10>

ДЕВОЧКА, – ПОХОЛОДАЛО

Девочка, – похолодало!
Хмуры голуби на крыше.
Ты весну запаковала
В нашу старую афишу,
Обвязала бечевою
И везешь ее с собою
Далеко – до Ленинграда.
Там и небо голубое
Над Казанской колоннадой
Ты расстелишь, над – Невою,
Над моей канавкой Зимней,
Зная – без тебя не надо
            Неба и весны мне.

Вербное Воскресенье
1948 г.

<11>

ВЕРБНОЕ

Попытай – по отчеству
Нынче не зови меня.
Назови по имени –
Против одиночества.

Под твоей бы сенью
Все забыть ущербное –
Нынче воскресение
Не простое – вербное.

Ты ведь помнишь Блоково
«Свечечки да вербочки»,
Дорогая девочка
Изумрудноокая!

<12>

ТЫ УВЕЗЛА С СОБОЮ СОЛНЦЕ

Ты увезла с собою солнце.
Но пожалела и – не все
И золотое колесо
Еще сверкает мне в оконце.

А лучше б нанизать на ось,
Ту – под вагоном: пусть крутится!
И поезд бы летел, как птица,
И слаще бы тебе спалось.

Не надо солнечных мне дней –
Они тебя затмить не могут,
И в блеске праздничных огней
Мне позабыться не помогут.

Мне больше по сердцу лучина,
Такая, как в деревнях жглась:
Не так видна усталость глаз
И эти горькие морщины.

<13>

ПОД БЮСТОМ БРОНЗОВЫМ

Под бюстом бронзовым Вождя
Скамейка эта мне знакома.
Еще сырая от дождя,
Но я на ней бываю – дома.

Я плащ свой старый расстелю,
Чтоб ваше платье не намокло,
По братски пряник разделю,
Протру очков тугие стекла.

Не присоседится сосед,
Но очень кстати гомон птичий.
Сюда приходим для бесед:
Установившийся обычай.

О том, чем дышим и живем,
Кто чем горит, кто чем хмелеет,
О самом нежном о своем,
Что никогда не омелеет.

О том, что сердцу только стих
Поведать может неслучайно:
Из сочетанья слов простых,
Вдруг возникающая тайна.

И словно не было дождя,
А если был – он не смущает.
И нас прощаясь провожает
Улыбка добрая Вождя.

<14>

ВДОЛЬ СТРОК МОИХ

Ты помнишь раны полынью –
Ее твои коснулись пальцы.
Но песни – вечные скитальцы –
Меняют родину свою.

Тогда наполнил закрома
Твои – чужих садов плодами.
Но соловьиными садами
Теперь владеешь ты сама.

На светлых облаков крыльцо
Выходишь ты – моею Музой.
Но щит с Горгоною-медузой
Твое печальное лицо.

Ты говоришь мне: «На челе
Горел мой поцелуй дочерний.
Ты смыл его в вечерней мгле,
Ты зачернил густою чернью

Ты смел пригрезить обо мне –
Мою высокую обитель
Ты посетил в смятенном сне.
Ты полюбил, – кровосмеситель!

Кто – милосердною сестрой
Идет с тобой по поднебесьям,
Где я тебя сквозь тесный строй
Веду твоих же смутных песен?

Кто – боль тебе твою смягчит
От мною нанесенной раны?
Лишь я была твой верный щит,
Твоя недремная охрана!»

Гляди – лицо мое как мел,
В груди моей и боль и ужас
Прощенье вымолить я тужусь,
Но не могу: окаменел!

* * *

(окончание - здесь)
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 80 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →