lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

ЧРЕВО ЭВТЕРПЫ или ТАИНСТВЕННЫЙ ОБЕД

     В 1913 году, подводя итоги десятилетней работы петербургского ресторана «Вена», составители юбилейного сборника с огорченным недоумением констатировали:
      «Ни среди литераторов, ни среди артистов или художников, туземцев «Вены», нет особо тонких гурманов-гастрономов.
     Поесть и хорошо поесть любят все, и аппетиты, за немногими исключениями, у всех прекрасные, но все они почти никогда не задумываются над картой, не затрудняют себя выбором оригинальных блюд и вин»1.
     Обидная наблюдательность строгого взгляда из-под низко надвинутого поварского колпака подтверждается поэтической практикой модернизма. Рестораны, кафе или кофейни, в изобилии рассеянные по стихам начала ХХ века, решительно не воспринимаются как место трапезы:

– в них наблюдают за нравами:

     Пышный зал горит огнями,
     Слышу шум, веселый гам.
     Очутившись в ресторане,
     Я нашу жизнь наблюдал.
     То торопливо, суетливо,
     То спотыкаются, бегут.
     Официанты очень мило
     Нам блюда разные несут.
     А там вдали снуют мамзели
     И продают они цветы…
     Здесь рядом пылкий взгляд газели
     Пронзал насквозь мои черты.
     Но вот на сцене шансонетки –
     Все безголосые субретки…
     Порою пляшут и поют,
     Лишь обнажаясь там и тут2.

- приходя порой к широким вольнолюбивым обобщениям:

     В блеске дансингов и ресторанов,
     К массовым страданиям тупа
     И народа позабыв о ранах,
     Торжествует хищников толпа.
     Те, кого война обогатила,
     И кто не был никогда на ней,
     Весело пируют на могилах
     Миллионов сгубленных людей.
     И под людоедские мотивы,
     Что им дикость Африки дала,
     Дергаются в танце похотливом
     Жирные и дряблые тела3.

- а иногда – с плохо скрываемым сочувствием происходящему:

     Вот я вхожу походкой вялой
     В гремящий светом ресторан,
     И пью душою обветшалой
     Огней безжалостных обман.
     Вот я впился усталым взглядом
     В прозрачность синюю зеркал,
     И вижу над собой и рядом:
     Вином наполненный бокал,
     И женских губ тупые краски,
     И электричества кольцо.
     Не дрогнет мускул мертвой маски —
     Молчит сожженное лицо4.

- сюда приходят полюбоваться другими посетителями:

     Какой пушистый, белый мех;
     Как грациозна женщина, в нем утопая;
     Как искрист и цветист ее ленивый смех;
     Как мушка на щеке пикантно шаловлива!..

     Как иглист блеск шампанского в бокале;
     Как пурпурны уста прижатые к нему;
     Как пьяна музыка в ампирном зале;
     Как ароматны розы в вогнутом углу!..

     Как вычурно-красив узорчатый ковер;
     Как бронзовые люстры прихотливы;
     Как пламенно гадлив галантерейных кавалеров взор,
     И как ее глаза бездонно горделивы!..5.

- или в незамысловатом поиске изнеженности нравов:

           Пусть подадут по стаканчику рома,
     Только б он не был разбавлен водой;
     Выпьем за здравие этого дома,
     Дочек здесь Евы посмотрим с тобой6.

- или – начав с обобщенных осуждений, не пренебрегают и изнеженностью:

     Сад и копоть. Шум речей
     Откровенных и несвязных –
     Омовение душ грязных
     В пьяном хохоте огней…

     Говорят о первой ласке
     Чистой девственной любви, -
     Вдруг умолкнут и цветы
     Топчут пошлостью развязки.

     И в бреду туманных дум
     Загорается желанье,
     Мнится женщина, лобзанье, -
     Наготы веселый шум…7

- порою сюда приходят ради потворства меланхолии:

     Когда, измученный бесцельною тревогой,
     Теряя веру в бесконечный раз,
     Я приходил в вечерний поздний час
     Подумать, посидеть и помечтать немного, -

     Казалось мне, что пусто и темно.
     Как здесь, в кафе – в душе моей бессильной,
     И близок мне лакей за стойкой пыльной,
     Холодный вечер, что глядит в окно8.

- в ожидании забвенья:

     Ах! Ты кофейня родная,
     Как ты влечешь в себе сердца.
     Всяк про свои несчастья забывая,
     Бежит к тебе попить пивца.
     Мужик батрак бутылку сплавит
     В свою утробу иногда,
     Военный четвертью убавит,
     Купчина выпьет «несть числа».
     Как не любить тебя, с тобою
     Бедняк забудется на миг,
     Побитый муж своей женою
     И молодящийся старик.
     Зимой прозябши у порога,
     Весной под тению сидя,
     Друзей проводишь ли в дорогу,
     Разлюбит милая ль тебя,
     Всегда спешу налить скорее
     Пивца баварского себе
     И будто легче веселее,
     Вдруг станет на твоей душе9.

- и ради возвышающих душу встреч:

     Вы помните кафе в капризном Петергофе?
     В нем плыл туман из шелковых тюник,
     Передо мной стояла чашка с черным кофе
     И я над ней в скучливой позе ник.

     Сидя в раздумчивости строгой и усталой,
     Я бросил взгляд на столик у драпри,
     Висящих между той и дальней красной залой:
     И вас увидел с веющим эспри.

     Я вам в глаза смотрел смятенными глазами…
     Взгляд на меня и я заговорил,
     А вы кокетливо играли кружевами…
     Так в душу к вам я дверцу отворил10.

- и в мечтах о лучшей доле:

     Привычно-дерзки сеть улыбок
     И блеск усталой наготы,
     И воздух здесь развратно зыбок
     Восторгом чувственной мечты.
     Какое страстное безволье
     В лакеях, музыке, толпе!
     Лишь одержимым здесь раздолье,
     Лишь опьяненным по себе…
     Но всем душа с улыбкой нежной,
     Шлет всем им жалостный привет,
     Ведь где-то мир цветет безбрежный,
     Ведь где-то солнца брызжет свет!11

     Этот краткий обзор (внимательный читатель, надеюсь, солидарен с моим нежеланием тревожить классические тени) призван продемонстрировать, что поэзия начала века старательно обходит стороной гастрономическую тему. Более того, несмотря на регулярные попытки объять стихами «поджаренную булку», «устриц во льду», «каштановый крем»12 и даже «груду жирных кулебяк»13, вряд ли стоит ожидать обнаружения в сокровищницах 1910-х годов текстов, равных по размаху лирико-пищеварительным образцам XIX-го столетия (прежде всего – «Обеду» Филимонова).
     Сходный антитрофологический пафос пронизывает и мемуары, посвященные началу века:
      «После доклада и прений настала самая оживленная часть вечера - в столовой. Когда я вошел, в ней было еще пусто. Лишь за одним столиком, занимая всю ширину его, сидел толстяк в сюртуке. Крахмальная салфетка, засунутая углом за воротник, покрывала его грудь. Огромная светло-русая борода была распущена веером по салфетке. Блестя золотыми очками и лоснясь лицом, толстяк жевал, чмокал, чавкал, посапывал. Столовая наполнялась, к нему подходили знакомые, он молча пожимал руки, продолжая жевать. Ужинали до позднего часа, но и когда все уже уходили, он все так же сидел и ел. Я спросил, кто это. Мне ответили: писатель Михеев. По юношеской наивности я счел нужным притвориться, будто он мне известен»14.
     Исключительно характерный застольный монолог Андрея Белого приводит в своих беллетризованных воспоминаниях Бобров:
      «— А теперь продолжим. Мне здесь сейчас важно не с Блоком мои разногласия оттенить, а именно с Уайльдом. Что же там в конце концов? Этакий суп прэнтаньер из орхидей или, знаете, такой бывает протертый... как его? Ну, этот самый? Пюре из спаржи! Вот! Ну, только не из спаржи, а — простите! Из пальм вифлеемских, протертых сквозь Кватроченто, сквозь подземные новеллы Стендаля, и прочее, и прочее. Подходишь — чуть ли не музей! А на самом деле — просто довольно прилично кормят в этом ресторане! И все. Да, я шучу, конечно. Но я шучу потому, что мне это совершенно ни к чему. Пирог с капустой, по-моему,—вещь съедобная. Когда меня у Сабашниковых сажают кушать поварской обед, а на стене столовой прямо против меня висит подлинный Мантенья, так я жую эту какую-то интегральную смесь поварскую и сам творю тайную молитву: «Преподобный отче Мантенья! Прости меня и всех этих пошляков — мы не ведаем, что едим!»
     И он невольно рассмеялся, и я вслед за ним, подумав: «Какой он сатирик поразительный!» Но он внезапно умолк»15.
     Это последовательное бегство от чревоугодия создает очевидную трудность для реконструкции повседневной писательской жизни: мы совсем не представляем себе обыденного литературного меню. В лучшем случае тщательная проработка источников позволяет нам примерно вообразить набор исходных продуктов. Вот, например, записи расходов М. М. Замятниной, домоправительницы Вяч. Иванова за декабрь 1913 года (привожу только фрагменты, относящиеся к кухне):

      «5 <декабря 1913>

     Молоко
     Масло
     Яйца
     Сыр творожн.
     Виноград
     Масло пуд 14 ф. (по 37)
     На булки Маше <прислуга>
     Булочная
     Мяснику
     Мясная-зеленная»16.

      (Важно помнить, что с постоянными поставщиками – мясная и зеленная лавки – расплачивались ежемесячно, а мелочь молочнику оставляли ежедневно у дверей вместе с опорожненной посудой). Но что творилось за закрытыми дверями кухни? Что подавалось на стол? Ответить на этот вопрос нам поможет случай.
     20 мая 1914 года Мария Борисовна Гершензон вместе с двумя детьми (Сережей и Наташей) выехала из Москвы в Силламяги – дачный поселок в 15-ти километрах от Нарвы на берегу Балтийского моря. Муж и отец, Михаил Осипович Гершензон, по обычаю последних лет остался в Москве – ему лучше работалось в уединении, а шумная дачная жизнь была ему органически чужда – хотя в Силламягах, стремительно набиравших популярность в литературной среде, собирались поселиться этим летом многие из его друзей. Домашний быт Гершензонов был налажен превосходно – и отсутствие хозяйки не должно было сильно повлиять на размеренный распорядок Михаила Осиповича, но произошла неприятность: их кухарка, Матрена Павловна Зыбина, внезапно запила. С этого момента в регулярных московских отчетах поселилась тревога: «Встал я сегодня до 9, Павловна уже ждала внизу. Пока она ведет себя хорошо, - везде убрала, не пьяна, кухню тоже вычистила»17; «Павловна пьяна через день; сегодня трезва и все делала исправно»; «Павловна, не сглазить, третий день трезва»; «Павловна была выпивши, и за вечерним чаем я заставил ее рассказать про свою жизнь, - и она рассказывала в лицах, очень интересно»; «Она тут несколько раз, получив у меня деньги, пила сильно, и теперь ходит – вся физиономия разбита, на носу кровь запеклась, один глаз заплыл опухолью, под другим ужасный кровоподтек, и пахнет от нее дурно» и т.д.
     Дело это требовало немедленного вмешательства: при множестве несомненных достоинств Гершензона, человек он был не слишком приспособленный к хозяйственной работе, да и тяготы ее были не чета нынешним: желающие убедиться в последнем, могут мысленно сравнить самовар с электрическим чайником. Идея питаться в ресторанах была отвергнута сходу («Пошел раз в вегетарианскую столовую, но так мне было тяжело, что не мог высидеть; не могу один ходить в ресторан, да еще там такой густой запах кушаний в комнатах, да грязная скатерть, да без салфетки, и пр. и пр.»); столоваться у знакомых означало бы обидную потерю времени; всухомятку долго было не протянуть. Выручила дружба: живший по соседству Вячеслав Иванов предложил отпускать свою прислугу, чтобы она готовила и для Гершензона тоже – сразу на несколько трапез. Сначала последний воспринял это без энтузиазма - с классическим гершензоновским бурчанием («Ивановская прислуга верно на днях придет. Если увижу, что она моих кушаний не умеет готовить, буду есть мясное; она готовит плохо – я дважды ел ее стряпню у Ивановых»), но потом дело наладилось. Чтобы не вступать с нею в долгие объяснения, Гершензон запросил у жены реестр будущих яств: «Ты бы составила список моих кушаний и прислала мне, напр. пудинги, цветная капуста, и пр.; я ничего не могу вспомнить, все только рисовый пудинг, да макароны». Спустя несколько дней список был готов – составлен он был по канону домовитых женских журналов – на две недели18 - и содержал, среди прочего, пояснения для поварихи (упоминаемая в них Аннушка – прислуга Е. Н. Орловой, которая была готова стать к гершензоновской плите, если ивановская кухарка почему-нибудь не подошла бы тонкому ценителю). В первых числах июня, когда ивановские домочадцы разъехались из Москвы, его стряпуха перебралась в дом Гершензонов и вскоре даже удостоилась аккуратной похвалы: «Кухарка моя из кожи лезет угодить, и ничего в ней нет несимпатичного, только беспамятная; старается о чистоте и выводит клопов из своего матраца». А когда прошла половина месяца, на которую было составлено меню, Гершензон поддался эмоциям, отправил телеграмму «Соскучился завтра приеду на два дня Миша» и уехал в Силламяги к семье.
     Вот что он ел в эти две недели:

«Понед. Окрошка (Квас от Шафоростова19, накрошенный картофель вареный, огурец, яйца, зелен. лук, укроп и, если хочешь, мясо).
      Картофельный пудинг (Аннушка кажется называет его суфле) с салатом.
      Песочный пирог (она умеет), <н>а него положить очищенную землянику с сахаром.
      Вторник. Шпинат с яйцами и гренками.
     Крупеник.
     Сухой компот.
      Среда. Зелень. Отварить молодой каротели20 , молодой репы и картофель. Сложить в кастрюлю, подправить сливочным маслом, яйцами, немного молока и муки, посыпать укропом и слегка запечь.
     Жареную телячью печенку.
     Ватрушки.
      Среда. Винегрет. Соус провансаль. Она умеет для Е. Н. готовить из зелени.
     Лазанки с кашей. А если не умеет, то вареники с кашей.
     Компот из клубники, или других ягод.
      Четверг. Зеленые щи.
     Чечевичные котлеты с жареным картофелем и салатом.
     Блинчики и к ним протертый со сливочным маслом и сахаром творог, если сухо чуть-чуть молока. Мы так делали и очень вкусно.
      Пятница. Спаржа с сухарями и маслом.
     Рисовые котлеты и с соусом из разварной свеклы.
     Хлебный пудинг с натертой лимонной коркой и к нему сливки (купить на 10 к.).
      Суббота. 1) Кулеш сваренный на молоке из гречневых круп.
     3) Вареники с вишнями (Ан. умеет).
     2) Вареный молодой картофель с маслом и селедкой.
      Воскресенье. Пирог с капустой (Ан. умеет очень хорошо).
     Суфле из зеленых бобов и картофеля с салатом.
     Крем в чашечке (Ан. хорошо умеет).
      Понедельн. Вегетарьянский суп пюре из зеленого горошка. (Хорошо умеет).
     Заливное из цыпленка.
     Желе из каких-нибудь ягод.
      Вторник. Цветная капуста и картофель.
     Разварной рис с нарубленным яйцом и укропом.
     Поджаренный хлеб с компотом из земляники или вишни.
      Среда. Грибная похлебка.
     Гречневая жареная каша с луком (Е. Н. хвалит).
     Воздушный пирог из чернослива, или опять вареники с вишнями.
      Четверг. Пшенник (Е. Н. рекомендует)
     Разварная зелень: лопаточки21, картофель, каротель.
     Фламери из вишен.
      Пятница.
     Спаржа под белым соусом (из репертуара Е. Н.)
     Пирожки из рассыпчатого теста с спаржей (из репер. Е. Н.)
     Рис императрис (Ан. умеет очень вкусно)
      Суббота. Вегетарьян. перловый протертый суп, с греночками, поджаренными в масле.
     Картофельная запеканка.
     Оладьи кислые с медом.
      Воскресенье. Вегетарьянский борщ с кашей.
     Жареный картофель с салатом, огурцом и макаронами.
     Бисквитный рулет с протертым черносливом или шепталой.
     
     Ужины. Разварной картофель с селедкой. Простокваша. Сырники. Молочная яичница. Макароны с сыром. Какао. Ветчина. Жареный хлеб. Всякие ягоды со сливками. Каша с молоком. Молочные каши. Блинчики. Протертый творог с медом или сметаной. Жареный картофель с салатом. Селедка рубленная с крутым яйцом, луком и прованским маслом. Крутые яйца с маслинами и зеленым луком. Красные томаты (верно дешевы), с огурцами и луком»22.

==
1 Десятилетие ресторана «Вена». Литературно-художественный сборник. <СПб., 1913>. С. 70.
2 В ресторане («Пышный зал корит огнями…») // Фон Бок. Аккорды души. <СПб., 1913>. С. 52.
3 Смирнов Александр (Треплев). Театр душ. Самара. 2006. С. 116 (Самарский литературный архив. Вып. 1).
4 Новицкий Г. Город // Круговая чаша. Антология. Т. 1. Рудня – Смоленск. 2005. С. 184.
5 В ресторане («Какой пушистый, белый мех …») // Вахрамеева Е. Цветы в клетке. Ярославль. 1915. С. 67.
6 В пивной («Пусть подадут по стаканчику рома…») // Лукашин С. Стихотворения. Орехово-Зуево. 1918. С. 76.
7 В кафе («Хохот. Смех. В угаре пьяном…») //Ноэль <Павчинский В. В.>. На перепутьи. Владивосток. 1914. С. 7 – 8.
8 Поляк А. Кафе («Печальное кафе. Ни музыки обычной …») // Провинциальная луна. Минск. 1915. С. 74
9 Песня сына кофейной // < Ремизов Н. И.> Мечты юности. Т. 1. Спб., 1910. С. 37.
10 Рыковский Н. Черное кружево. М., 1916. С. 62.
11 В кафе // Скороходов М. Песня первая. Пг., 1916. С. 19.
12 «Там, в моем Париже, на террасе ресторана, / Как звезда на заре, доцветает дама, / И от гаснущего газа, и от утреннего света / Еще злее губы фиолетовые, / И облизывая ложечку ― каштановый крем ― / Ей хочется вытянуться, ногой достать спинку кровати, / И горько шепчет она: «Je t’aime!»» (Эренбург И. Стихотворения и поэмы. Спб., 2000. С. 000).
13 Из стихотворного фельетона, напечатанного в профильном журнале и представляющего собой приятное исключение из описанного выше правила: «Не неизбежность и не труд - / Еда – источник сладострастья! / Без аромата вкусных блюд / Москвич не видит в жизни счастья. / Пред грудой жирных кулебяк / Мы стать готовы на колени… / А расстегаи?! А судак?!.. / А поросенок?!... А пельмени?!...» (Б. п. Из «писем к тетушке» // Ресторанная жизнь. 1913. № 8. С. 6).
14 Ходасевич В. Московский литературно-художественный кружок (отсюда).
15 Бобров С. Мальчик. М. 1976. С. 433 – 434. Ср., как изящно рифмованные мечты лирического героя маркируют его своеобразие: «Смакуя запах ложки, / Слюну глотать, / С дымящейся картошки / Мундир содрать, / Полить соленым сальцем, / Под кустик сесть, / Большим и средним пальцем / Схватить и съесть» (Бабаджан В. Из творческого наследия. Т. 1. Одесса. 2004. С. 14). Ситуация под влиянием естественных причин поменяется несколькими годами позже: «Столовая. Суп с курицей / Сюда идут покушать вкусного куска…» (Баталов М. Песни мятежные, песни свободные. Оренбург. 1922. С. 37); для 1920-х годов стихи о пище станут обыденным делом: «О самодержец пышный брюха, / Кишечный бог и властелин, / Руководитель тайный духа / И помыслов архитриклин! / Хочу тебя! Отдайся мне! / Дай жрать тебя до самой глотки! / Мой рот трепещет, весь в огне, / Кишки дрожат, как готтентотки».
16 РГБ. Ф. 109. Карт. 44. Ед. хр. 30. Л. 45 – 45 об.
17 Здесь и далее семейная переписка Гершензонов, оригинал которой находится в ОР РГБ, цитируется по хранящейся у меня выверенной копии.
18 См. классический пример: Женщина-хозяйка. 1908. № 7. С. 6.
19 Бакалейная торговля Николая Дмитриевича Шафоростова располагалась на Старой Басманной (Токмаков, 23) – довольно далеко от дома Гершензона.
20 Сорт моркови.
21 Недозрелые стручки гороха.
22 РГБ. Ф. 746. Карт. 24. Ед. хр. 30. Л. 63 – 65 об.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 97 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →