lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

БЕДНАЯ ДУНЯ И ДРУГИЕ (к описанию ближнего круга Вячеслава Иванова и Зиновьевой-Аннибал) (окончание)

{Окончание. Начало – здесь. Продолжение - здесь}

      Внимательные читатели этого журнала, вероятно, помнят, как несколько лет назад, разбирая полицейские документы о «башне» Вяч. Иванова, мы особенно подробно реконструировали события «среды» 28 декабря 1905 года, закончившейся вторжением городовых. Так вот, среди гостей этой среды были двое, оставшиеся без биографических подробностей; на следующий день Л. Д. Зиновьева-Аннибал, перечисляя в письме Замятниной пострадавших гостей, упоминала: «Собралось блестящее (ровно 30 чел<овек>) и, как всегда, отчасти неожиданное общество: Мережк<овски>ие, Соловьева, Филос<офо>ов, Вилькина-Минская, Венгерова (позвонили, бедные, обе уже после прихода полиции и были захвачены насильственно в нашу компанию), Нувель, Добужинский, Сюнерберг, Бакст, был и Арцыбашев, но ушел до полиции, Годин, Пяст, Мейерхольд с женой, актер и актриса Мунд, Щеголев с женой (ученый и изд<атель> журн<ала> «Былое», сотрудн<ик> «Наш<ей> Жизни»), Габрилович, Бердяевы, Чулковы (Ремизовых нет, а Розанов собирался, но к сожалению! не пришел), Сологуб с сестрой, мать Волошина, милая дама в шароварах, сестра Гиппиус-художница, и еще не припомню. Удивительно, что все приехали к нам первыми, даже без приглашения, и что и старым мы не делаем визитов. Анюта и Васюня! были»90. Из всего этого блестящего общества затруднение для расшифровки представляли только две последние (фигурирующие доныне в литературе как «девушки Зиновьевой-Аннибал»). Оказалось, что давно уже не работавшие у Ивановых сестры выбрали именно этот день для возобновления старой дружбы. Не удивительно, что после этого обе они пропадают с горизонта.
      На смерть Зиновьевой-Аннибал Васюня откликнулась длинным воспоминательным письмом:
      «Дорогие мои друзья: Вячеслав Иванович, Сережа, Вера, Костя и Лидочка! Смерть нашей незабвенной Лидии Дмитриевны так меня поразила, что я положительно до сих пор не могу придти в себя. Трудно себе представить, что уже нет того доброго милого друга, который дал мне возможность стать человеком. Верно такая наша судьба терять тех, которые так были близки нашим сердцам. Дорогие мои! Ведь я потеряла еще отца…. <…>
      Я ведь душою всегда с Вами и потому всегда готова делить с вами и горе и счастье. Приезжайте ко мне в Калугу. Я буду очень, очень рада. Господи! Целую вечность не видала вас, моих дорогих!... Так хочется всех вас повидать, обнять и поговорить. Я все такая же, только стала немного серьезнее. Я всегда с удовольствием вспоминаю те счастливые годы, когда я была среди вас. Помните, дорогой Вячеслав Иванович, как симпатично мы проводили время в парке «Порточи»91, где мы дети устраивали гонку, а Вы и Лидия Дмитриевна нам давали приз «лавровые ветви»? Нет, мне впечатлительной натуре не забыть того!... Также я с удовольствием вспоминаю Рождество 1905 года, когда я первый раз была у Вас после долгой разлуки! Как интересно было мне у Вас на литературном вечере, но как было обидно, когда помешала полиция. Вообще меня никогда не покидают мысли о всех вас. Часто вспоминаю как я была смешна и наивна в детстве. И я в душе смеюсь над собою. Вообразите меня девочкой и посмейтесь. Я никак не могу представить вас: Сережа, Вера, Костик и Лидочка, что вы уже стали большими. Мне все кажется, что вы еще очень маленькие. Лидочка, ты помнишь меня? Нет, наверное, забыла? Я же тебя, конечно, помню и так же люблю, как любила раньше»92.

      В следующий раз сведения о Васюне были получены при весьма необычных обстоятельствах. В июле 1909 года Иванов получил по почте фотографию, изображавшую двух легко одетых молодых леди – и, вероятно, не поверил своим глазам, поскольку соединение их в одном пространстве должно было казаться ему немыслимым. Одной из них была значительно повзрослевшая бывшая прислуга – другой – совопросница по мистическим темам, выдающаяся (несмотря на сравнительную молодость лет) теософка из Киева – Ольга Форш. Вскоре пришла объяснительная записка:

      «Ялта, 8 июля 1909 г.

      Дорогой Вячеслав Иванович!
      На днях Вы получили письмо, фотографическую карточку, которая по всей вероятности удивила Вас. Вы, конечно, узнали там Вашу Васюню во главе с Ольгой Димитриевной Форш и ее супругом. Дело в том, что я в настоящее время пользуюсь месячным отпуском и живу в Ялте. Здесь я случайно познакомилась с Ольгою Димит., которая так мило относится ко мне. Я много говорила ей о Вас и Вашей семье. Однажды, когда я с ней гуляла мы решили сняться и послать Вам карточку, с целью без подписи <так>, чтобы заинтриговать Вас. Не знаю насколько удалась наша затея, но во всяком случае хотелось бы узнать и получить от Вас хотя маленькую записочку… Потому, Вячеслав Иванович, позвольте у Вас украсть от Ваших великих трудов несколько времени на ответ мне. Буду ждать и надеяться. Отпуск мой кончается 23 июля, следовательно к этому времени я должна буду уехать. Живется мне здесь хорошо, а главное я больше всего довольна, что я опять на берегу моря. Невольно вспоминаешь те два проведенных года с Вами в Италии, которые были самые счастливые в моей жизни. Только я теперь уже не та. Шлю Вам, Мар. Мих., Вере, Лидочке, Сереже и Косте сердечный привет из Ялты. Простите, что так мало пишу.
            Ваша Васюня.

      Адрес: Ялта, Заречье, дача Крживицкой, В. Н. Шустовой»93.

      На этом сведения о Шустовых обрываются94 – остается только слабый и сомнительный след: много лет спустя, в письме в Иванову 8 июня 1942 года, Ольга Никитина среди прочего говорит: «Имела на Рождество письмо от Анюты, которая мне писала, что иногда она Вас встречает <…>»95. В принципе, в разговорах между этими двумя корреспондентами Анютой должна и может именоваться именно Анна Шустова. С другой стороны, предположить, что малограмотная восьмидесятилетняя крестьянка могла, преодолев все естественные препоны, оказаться в Риме и состоять в переписке со своей живущей в Швейцарии бывшей коллегой довольно затруднительно. Впрочем, чего только не бывает на свете!

      Теперь нам предстоит, совершив головокружительный оборот в пространстве и во времени, вернуться из военной Швейцарии в идиллическое начало двадцатого века – к судьбе полузабытой нами Дуни Строгановой, которую я собирался сделать главной и чуть ни единственной героиней рассказа и которая была оттеснена тенями своих приятельниц и современниц. Судьба их всех была – светить отраженным светом; если бы не случайное соседство с гением, они бы истлели без всякого следа, затерявшись в памяти второго-третьего поколения потомков. Нелепая непредсказуемость истории, вихрь возникнувших запутанностей, совлекает крестьянскую дочь с предначертанной стези (корона – корова – ворона, где корона, натурально – мученический венец) и тащит в Петербург, Рим, Женеву – делая живой свидетельницей – чего? Как себе она представляет происходившее на ее глазах? Сочувствует ли она взбалмошной своей патронессе, променявшей солидного мужчину Ш. на сомнительного женатика И.? Впрочем, вверенных их попечению детей любили они все, кажется, неложно.
      Строганова более прочих девушек была, кажется, склонна к рефлексии, что позволяет нам теперь представить ее внутренний облик с полнотой подробностей96. Воспитанная на нравственных трактатах и приключенческих романах («Я читаю Толстого и Жюля Верна попеременку. Жюля Верна очень интересная»97), она живо сопереживала беззаконному роману патронессы и трогательно заботилась о благополучии ее возлюбленного: «В. И. как видно скучает без семьи, выглядит он нельзя сказать чтобы дурно, но очень волнуется за Вас, когда он тут, мы все время разговариваем о Вас»98. В 1896 году по получении, вероятно, известий с родины (на периферии ее эпистолярии порой появляется сестра, также работающая в услужении), она пишет Зиновьевой-Аннибал длинное исповедальное письмо, обоюдно живо характеризующее и автора, и адресата:

      «Любимая моя мать и сестра! Мне хочется поехать в Россию, к моему отцу, чтобы его приласкать и знаете чтобы он меня тоже приласкал как маленького ребенка. Я от него в детстве не слушала ласкового слова, одно только у меня засело в памяти, как он на меня один раз сердито крикнул. Я хочу это вычеркнуть из памяти, и если я его не увижу, то останусь на всю жизнь с мучительной памятью. Давайте больше детям ласки! О! как это дорого. У Вас чудесная душа, Вы можете многих, многих утешить и успокоить. Мать свою я потеряла с детства, лица я ее не помню, но ясно помню один раз она меня гладила по голове, а перед смертью ненавидела, но Вы, дорогая мать моя, мне заменили ее. По гроб моей жизни останется у меня к Вам чувство: дочери, сестры и друга. Вы мне много дали доброго семя, не знаю дала бы мне мать которая родила. О! Конечно нет, она бы не могла меня возвысить, она не была грамотна, а потом все равно пришлось бы жить не вместе. Потом мне про нее много рассказывали в деревне, и всегда говорили хорошо, она была с добрым сердцем, когда я стала старше и полюбила ее. Да, мне хочется всех, всех любить. Вы поймете меня во всем, моя мать. Сестра моя меня радует, она написала письмо и такое толковое, жалованья ей положили 12 р., пишет что теперь лучше чувствует себя хорошо. От отца не дождусь письма, но из деревни получила письмо от матери, она про него писала, что здоров. Смешно, сколько у меня матерей, и каждая дала мне разное»99.

      В начале 1897 года Дуня сопровождала Зиновьеву-Аннибал в Россию, где и осталась. Первое время она регулярно посылала отчеты о своей жизни («Дела мои ничего. Что-то стала болеть часто голова и побледнела по Петербургски»100) и продолжении образования. Алымова, жившая в это время в Петербурге, подыскала ей домашнюю учительницу. Это – тесен мир выпускниц Бестужевских курсов! – оказалась Марья Михайловна Замятнина, которой через несколько лет предстоит, в качестве домоправительницы Ивановых сыграть столь значительную роль в истории русской литературы: «Сейчас была на уроке у Марье Михайловне <так> и она-то мне сказала, что Софья Ильин. уезжает завтра в три часа. Марья Михайловна очень милая. Она занимается со мною полтора и два часа и очень понятно объясняет, гораздо лучше чем первая барышня. Марья Мих. очень, очень Вас целует. Мы часто вспоминаем Вас. Марья Михайловна говорила, что летом она может быть кого-нибудь подыщет мне давать уроки, но я думаю, что летом могу одна зубрить, а в это время – до Июня, я успею пройти самое главное. Так как летом могу одна, то и не стоит тут тратиться и я в деревне подкреплюсь на зиму. У меня все больше и больше разгорается желание учить детей. Осенью приеду пораньше. Софья Ильин. советовала попасть в Новгород, на месяц, там есть учительские курсы, которые очень полезны. Как Вы посоветуете?»101.
      Планам этим сбыться было не суждено: вероятно, вернувшись к себе в деревню Устье, Строганова познакомилась с односельчанином-рыбаком, за которого вскоре вышла замуж. Переписка ее с Ивановыми прерывается на несколько лет и в следующий раз мы видим ее уже в статусе семейной дамы:
      «Здесь эти дни гостила Дуня с очаровательной, доброй, умной, здоровенненькой девченкой. Вчера вечером за нею приехал муж. Он некрасив, но лицо и голос говорят о хорошем сердце и тихом нраве. Радостная и благословенная семья. Сегодня они втроем засели в лележку <так!> и со своим «Шариком» и «Мальчиком» укатили на гнедой старой, но сытой лошадке»102.
      Здесь нужно сказать несколько слов о рыбацком промысле на Балтийском море, в который привыкшая к лучшей доле Дуня поневоле оказалась вовлечена103. Ловили рыбу сетями, выходя летом в тихую походу не очень далеко от берега, а осенью в бурную – на шесть верст и далее. Экипаж лодки составлял от двух до четырех человек, при этом основная доля прибыли доставалась владельцу лодки: тем, кого он нанимал в помощники, полагалось меньше снастей и меньше добычи. Основой промысла была салака, в меньшей степени – килька (она же шпрот); на некоторых участках побережья промысловое значение имели камбала и угорь. С конца августа и до ледостава шел лов корюшки (Дуня уважительно называла ее корюхой).
      Работа рыбака была опасной, тяжелой и малооплачиваемой: слишком сильно успех предприятия зависел от суммы случайностей, а закупочная цена на рыбу была обычно невысока: по состоянию на 1904 год оптовая цена на свежую салаку составляла 30-40 копеек за ведро, на кильку – полтора – два рубля за тысячу (килек мерили особой единицей измерения, называемой «килимат», куда входило от 900 до 1100 рыбок). Главным поворотным пунктом в карьере рыбака был переход от статуса наемного работника к положению владельца собственной лодки и снастей – и именно накануне этого перехода Дуня пишет бывшей патронессе:

«14-го февраля. Устье
                  Милая и дорогая Лидия Дмитриевна,
      сажусь с Вами побеседовать, со своими ребятами. Одна сидит рядом на стуле, а другая на руках. Так, что-то грустно на душе. Будущность темная, а настоящее время не веселит. Хотя ребята теперь здоровенькие и веселенькие, но очень боюсь и грущу как бы третий не зародился, наверно еще не знаю, но все что-то не ловко и тошнит. Молоко в грудях пропало.
      Восьмимесячную мою Марусю кормлю коровьим молоком и кашкой манной. Сама к вечеру так устаю, что после, как уложу детей, скорей ложусь в постель. Митя рыбу не ловит больше, очень плохо стала ловиться, и он решил это время съездить в Осташково <так!> за большими сетями. В компанию войти не пришлось, которые есть рыбаки заняты попарно, а третьего не берут. Митя было сговорился с моим дядей, которому тоже верят в долг в Петербурге на тысячу рублей и сети уже заказаны. Митя уговаривался с дядей, что когда сети придут на Устье – то тогда сделать бумагу, чтобы часть сетей была на мое имя, и внести деньги сколько надо. Он согласился, но вдруг приходит и спрашивает денег на смолу, на веревки и на всякую другую мелочь для сетей. Мы поняли, что он деньги хочет употребить на личные расходы свои. Поэтому отказались быть с ним в паю. Многие советуют Мите начать дело одному, хотя маловато сетей будет, но на первый случай с этими, а там что Господь поможет. Нам придется взять работника умеющего, чтобы мог научить Митю и сети приготовил бы к рыбной ловле. После покупки, с ними еще много возни. Эти сети такие большие, что одному не справиться поднимать их с воды особенно когда рыба есть, то их прорезают, достают рыбу черпаком и опять сшивают сеть, она длинным мешком с обручами. Надо большую рыбацкую лодку, рублей 40 будет стоить. Митя хотел просить часть сетей в долг под вексель, а то нам не справиться пожалуй. Этот хозяин Димидов <так>, который работает сети очень богатый и некоторым нашим отпускал в долг сети.
      Вот уже четвертый день как Митя уехал. Божья Воля, надеемся на Его святую милость! Может быть и удачно пойдет рыбная ловля.
      Весною нам вероятно придется выйти с этого дому. Не знаю как-то устроимся. Самих семейка, да еще чужой человек будет. Хотим попроситься у отца, их семья не большая, а помещения есть довольно. Хотелось бы к лету коровку, каждый день покупать для девочек тоже много стоит, а для себя конечно уж ни капли. От семьи я отдаляюсь, как можно меньше встречаться. Так меня измучила эта неприятность, что рада бы сегодня же выйти от них прочь. Жаль старую бабушку, трудно ей жить, бьют и ругают ее. И нам ее взять не возможно, самим придется жить в чужом углу. А дома нашего дождется ли, не знаю.
      Дорогая Лидия Дмитриевна, как Вы мне посоветуете, пожалуйста. Я думаю так: попросить Александру Дмитриевич104, не даст ли он леса для дома, под временную плату. Бывают случаи продается лес готовый срубленный в иструбы, но тут надо сейчас же деньги заплатить. Очень мечтается о своем уголке. Место у нас выбранное очень хорошенькое в сосняке в тиши от деревни. Самый первый дом будет от моря. Со временем может быть и Вы со своей семейкой посетите нас на лето. Вы любите эти места.
      Дорогая Лидия Дмитриевна, получили Вы мое письмо? Послала 7-го января заказным.
      Как Вы поживаете дорогие мои? Хорошо ли поправился Вячеслав Иванович? Я уверена, что он бы лучше поправился и пополнел в России в сосновом лесу. Он теперь так давно заграницей и при такой умственной работе, что воздух тот и не действует на него так, как на свежих приезжих. Очень, очень кланяюсь Вячеславу Ивановичу и желаю здоровья. Деточек крепко обнимаю и целую, теперь они все заняты ученьем. Тепло ли у Вас? У нас морозы полегче стали и солнышко показывается, а снегу так много, что не запомнят старики.
      Кланяются Вам мои родные, Настя и Катина мать105. Настя скоро уедет к Елизавете Николаевне106. Катя здорова, все живет на одном месте. Дорогая Лидия Дмитриевна, крепко, крепко целую Вас, Марию Михайловну и Олю. Дай Бог Вам всего хорошего! Остаюсь горячо любящая Вас Ваша Дуня.
      Буду ждать от Вас весточки»107.

      Зиновьева-Аннибал помогла им и с лесом, и с деньгами – и с этих пор на некоторое время оказалась вовлечена в круг забот и чаяний молодой семьи. Письма Дуни недатированы; отчеты о рыболовных инвестициях («Начиная с понедельника Митя поймал рыбы 135 р., а сегодня не были на море, потому что нет покупателей на рыбу»108) перемежаются в них сетованиями на скудость духовного горизонта («С пяти часов утра и до девяти вечера, я в суете и хлопотах. В десятом часу ложусь, как в воду»109) и надеждами на будущую встречу («Очень хотела бы и Вам поделиться к Пасхе, да вот Вы как далеко! И не дождешься когда будете жить в России!»110). К 1904 – 1905 году переписка затухает – и возобновляется лишь несколько лет спустя, когда Дуню постигает ряд последовательных ударов.

      «Многоуважаемый Вячеслав Иванович,
      Простите меня что беспокою Вас в свое горькое бедное время. Я в большой бедности и робко прошу у Вас если возможно, хотя бы маленькой помощи. Нет хлеба и сена коровушке, которую жаль продать, последнее пропитание семерых детей. Очень трудная зима выпала на долю рыбаков, поднялись на рыбную ловлю, которой и кормились каждую зиму, но море ветром ломает и выгоняет с места на место, что и опасно и убыточно. Простите Вячеслав Иванович! Нет человека ближе к которому бы я прибегнула; а одного и совсем нет! дорогого и любимого моему сердцу и не когда не забыть мне ее в моей скудной жизни. Очень кланяюсь Вашей семейке. Остаюсь любящая Вас Ваша
                  Дуня»111.

      Иванов не отвечает ей – не по жестокосердию, а, вероятно, по вечной своей забывчивости – и тогда она пишет повторное письмо, но на этот раз уже Вере Константиновне:

      «Милая Верушка,
      прошу тебя напиши мне пожалуйста, получил ли Вячеслав Иванович мое письмо, три недели тому назад я писала и просила, если только возможно помочь мне в моей большой бедности. Я терплю большую нищету со своим многочисленным детям <так>. Нет таких друзей, которые помогли бы мне кроме Вячеслав Ивановича. Вторично я не беспокою его думая он письмо получил и не может помочь мне. Будь добринька <так> напиши. Очень трудная зима выпала на долю рыбака. На море лед ломало, сети рвало и уносило со льдом. Все-таки кое-как кормились, а теперь совершенно без ничего и сердце замирает, что придется корову продать, которую после и не нажить, да и детям без молока будет совсем голод. Буду ждать от тебя весточку, в надежде, что ты ответишь мне.
      Целую Лидюшу, очень кланяюсь Вячеславу Ивановичу и Марии Михайловне, Сереже и Котику.
      Целую тебя, дорогая Верушка. Остаюсь любящая
            Ваша Дуня.

      Адрес: Петергофского уезда ст. Калищи, деревня Устья.
            Евдокии Семеновне Строгановой»112.

      После этого все устроилось – и спустя две неделю на «башню» пришло благодарственное письмо:

      «Милая Верушка!
      деньги я получила. Душевно благодарю что не оставили меня в большой нищете. В ужасном положении была моя несчастная судьба. Я билась точно одичалый зверь в клетке. Старичок нищий пожалел ребяток и накормил собранными кусочками хлеба и вот в таком положении я получила большую радость от Вас. В трижды от Господа улучшатся дела Ваши за меня и за вопль детей. Теперь я надолго спасена: купила для себя пищи и коровушке сена тоже бедненькая заморилась, так мне радостно теперь, Верушка, точно переродилась. Приходилось нуждаться и в другие годы, но такой нищеты еще не терпела. Главное работ нет и почнутся только тогда, когда море очистится совсем от льда.
      Муж пошел искать работу в дали, может найдет что нибудь.
      Очень ребятки нас окружили семь человек устаю с ними очень. Маленькому Андрюше шесть месяцев.
      Скажи Верушка Сереже, что я его опять взяла крестным отцом, я думаю он не будет против этого, спросить позволения у него, я не знала куда писать.
      Дорогого Вячеслава Ивановича крепко целую и молю за его здоровье и славу. Очень кланяюсь Марии Михайловне.
      Целую Лидюшу и тебя моя дорогая Верушка. Остаюсь горячо любящая Вас
            Ваша Дуня.
            Верушка, снеси глубокий привет от меня маминой могилке. Я еще очень скучаю по ней и часто вижу во сне. По душе она и мне была мамой и никогда не забыть ее»113.

      Последние известия о Дуне относятся к весне 1915 года. 6 апреля она после долгого перерыва написала Ивановым:

      «дер. Устье, 6 Апреля.

      Здравствуйте! Милый и дорогие друзья мои. Вячеслав Иванович, Верушка и Лидюша. Наконец-то я набрела на Ваш адрес и теперь имею счастье побеседовать с Вами. С любовью в сердце вспоминаю и думаю о Вас все время, но не знала куда Вам писать. Надеюсь, дорогие мои, что Вы не забыли меня совсем и дадите знать о себе. Очень мне хочется знать, как Вы поживаете? Все ли живете вместе? Кроме военных. С Вами ли Мария Михайловна? От чего уехали из Петрограда? Далеко от могилки мамы. По которой я очень тоскую. Здоров ли Вячеслав Иванович? Милая Верушка удели время и напиши побольше о себе и обо всем. Буду ждать весточку.
      Я узнала от Зиновьевых, что Сережа был ранен; поправился ли он? Крестники его часто вспоминают. Верушка напиши адреса Сережи и Кости114. Молюсь за них! Спаслись бы на этой ужасной войне.
      Тяжкое время настало, так тоскливо на душе. Кругом вздохи по близким, отправленным на войну.
      Дорогие мои, теперь скажу о себе: здоровье у меня очень плохое, каждую зиму хвораю, все время пью лекарство. Летом чувствую себя лучше.
      Очень слабые легкие. Доктор говорит – здоровыми уже не будут легкие, а беречься и лечиться, могу долго прожить. Все беспокоюсь подросли бы дети. Не мудрено и ослабнуть. С первых дней моего замужества я чувствовала, что провалилась в яму и как птица без крыльев до сих пор не могу выбраться из нее! Вероятно и не дождусь светлых дней. Все держу на своем сердце. Взялся за гуж так не говори, что не дюж. Живу бедненько, заработка не хватает на пропитание, все очень вздорожало. Детей у меня семь человек; последнему пять лет. Надеюсь теперь кончилось это мытарство.
      Старшая Лида кончила двухклассное, дальше учить не пришлось ее. Надо были средства. Вторая девочка очень слабенькая, дальше двухклассного учиться не может, трое ходят еще в начальную школу и двое дома. Не знаю, порадуют ли они меня, когда вырастут!
      Милые и дорогие, целую Вас очень крепко, желаю от Господа Бога доброго здоровья и всего лучшего. Остаюсь любящая Вас
            Ваша Дуня.
      Петроградской губернии Петергофского уезда ст. Калищи, дер. Устье
      Евдокии Семеновне Строгановой»115.

      На это письмо Вера Константиновна отвечает длинным, беспрецедентно подробным посланием: вероятно, для нее оказывается важным, чтобы все изменения в их жизни последних лет оказались поняты и одобрены Дуней. Среди окружения Иванова в московский период его биографии осталось очень немного тех, кто застал героическую эпоху «башни» - и уж совсем мало знакомых из далекого добашенного прошлого: в этих обстоятельствах корреспондентка делалась живым символом счастливых девяностых.

      «Милая дорогая Дуня.
      Мы все ужасно обрадовались тем, что получили весточку от тебя, хотя я без слез не могу слушать твои простые слова о всех трудностях, которые тебе приходится переживать в жизни. Так захотелось повидаться с тобой и поговорить. У нас за эти последние годы в жизни все так перевернулось, что именно хотела тебя видеть лично и многое, многое тебе рассказать. Я не знаю знаешь ли ты про нас что-нибудь и что знаешь. Знаешь ли ты что мы с Вячеславом обвенчаны и что у нас есть мальчик Дима, которому скоро минет 3 года, и который для нас постоянный источник радости и явился нам как какое-то благословение. Он очень светлый и радостный и милый мальчик с необыкновенно светлой добротой. Мы все время живем под живой верой, что Мама с нами, нами руководит и как бы соединила нас, чтобы нам возможно было перенести жизнь без нее на земле. Дима послан нам как бы ей и с его рождением вся жизнь для меня преобразилась, стала жизнью вообще, после мучительных ужасных лет – какой-то полусмерти, после 1907-го года. Дима родился в Эвьяне в Франции на берегу Женевского озера, 4-го июня 1912 го года, затем мы провели зиму в Риме с Марусей и Лидией, с которой и у меня и у Вячеслава дружба и любовь*, и затем переехали в Москву главным образом потому, что здесь здоровее гораздо. Здесь Вячеслав кроме своей постоянной литературной деят. поэтической и прозаической ведет вообще очень деятельную общественную жизнь, часто выступает в религиоз.-фил. обществе и в др. собраниях, часто читает лекции и у нас здесь очень много друзей, многие из давнишних знакомых Мамы и Вячеслава. Вячеслав бывал несколько раз в Спб и в прошлом и в этом году где тоже читал лекции и виделся с друзьями. Я с этого года т.к. Димушка у меня подрос и мне стало больше свободного времени, снова поступила на курсы (В СПБ я в сущности так плохо себя чувствовала, что почти не занималась) – и начала опять заниматься, недавно сдала 8 экзаменов подряд. Лидия поступила здесь в консерваторию и перешла в этому году после трудного экзамена в профессорский класс, т.е. на старший курс, так что ей до окончания еще года 3.
      Про Костю и Сережу ты наверное знаешь, т.к. Костя говорил, что написал тебе письмо. Мы были очень счастливы его приездом в отпуск, после 8 месяцев непрерывно проведенных на передовых позициях в постоянных боях и постоянно под огнем, причем он несколько раз отличался и получил Владимира с мечами за личную храбрость. Он приехал очень бодрый и здоровый, загорелый и очень милый, по-прежнему принялся печь куличи и делать пасху. Очень трудно было отпускать его и теперь тревожно все время за него – конечно остается молиться за него Христу и Божьей Матери и верить, что Мама помогает ему. Сережа уже с Августа в лазарете в соседнем с нами доме, теперь ему уже гораздо лучше, и он ходит не с костылем, а с палочкой, и придется еще лечиться грязевыми ваннами и т.д. Все это однако после войны, а пока он по всей вероятности скоро переедет в СПБ, где получит место военного цензора.
      Напиши пожалуйста как можно переслать тебе посылочку?
      Завтра Лидия и я с Димой и няней поедем в Анапу ок<о>л<о> Новороссийска, а Вячеслав остается в Москве чтобы работать т.к. у него ряд спешных работ. Маруся остается с ним.
      Напиши мне сюда – Зуб. бульв., д. 25 т.к. я еще свой адрес не знаю. Мы едем к Эрнам. Эрн хороший друг наш ст. Мама его любила. Целую тебя нежно Любящая тебя Вера.

* Весной нас венчал в Ливорно священник, кт. венчал Маму и Вячеслава и кт. мы рассказали нашу историю»116.

      Ответ на это письмо не сохранился – и что было дальше с Дуней, ее мужем и детьми мы не знаем.

==

90 Цит. по: Богомолов Н. А. Вячеслав Иванов в 1903 – 1907 годах: документальные хроники. М., 2009. С. 148.
91 Непонятно, о чем идет речь.
92 Письмо В. Н. Шустовой к семье Ивановых от 31 октября 1907 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 43. Л. 1, 2 – 2 об.
93 РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 41. Л. 1 – 2.
94 В 1907 г. Зиновьева-Аннибал сообщала Замятниной: «Анюта выходит замуж за человека совсем ей неподходящего, неразвитого и необразованного, но, кажется, очень мягкого и любящего» (цит. по статье Н. А. Богомолова // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 55).
95 РАИ. Оп. 5. Карт. 8. Ед. хр. 14. Л. 000.
96 Кстати сказать – не более ли прочих она тяготилась классовым неравенством? Ср. в письме Зиновьевой-Аннибал к Иванову: «Дуня была мрачна всё это время, и сегодня я вызвала ее на объяснение. Как я и подозревала, она тяготилась своим делом, и душа ее, провидевшая какие-то блестки света, рвется на свободу и на солнце: хочется дела, интереса, хочется пользу приносить и шире жить самой. Я много говорила с ней о мастерской — моей горячей мечте, осуществить которую мечтаю, лишь устроясь в России. Говорила, как умею, чтобы успокоить ее и дать терпение и осветить теперешний период ее жизни. Решили этою зимою пользоваться для лучшей подготовки себя для будущей мастерской. Как и всегда, мне удалось затронуть все нити, какие следовало, для того, чтобы заставить ее, улыбаясь, взглянуть на свою жизнь настоящую и с надеждой отнестись к будущему. Мы втроем потом много рассуждали о целях жизни, о демократизме и аристократизме, о пользе развитых женщин в рабочем классе и необходимости жертв в лице первых из этих нового типа женщин, каковы они обе» (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 000). Литературный источник этого фрагмента, конечно, очевиден: «Мастерская Веры Павловны устроилась. Основания были просты, вначале даже так просты, что нечего о них и говорить. Вера Павловна не сказала своим трем первым швеям ровно ничего, кроме того, что даст им плату несколько, немного побольше той, какую швеи получают в магазинах; дело не представляло ничего особенного; швеи видели, что Вера Павловна женщина не пустая, не легкомысленная, потому без всяких недоумений приняли ее предложение работать у ней: не над чем было недоумевать, что небогатая дама хочет завести швейную. Эти три девушки нашли еще трех или четырех, выбрали их с тою осмотрительностью, о которой просила Вера Павловна; в этих условиях выбора тоже не было ничего возбуждающего подозрение, то есть ничего особенного: молодая и скромная женщина желает, чтобы работницы в мастерской были девушки прямодушного, доброго характера, рассудительные, уживчивые, что же тут особенного? Не хочет ссор, и только; поэтому умно, и больше ничего. Вера Павловна сама познакомилась с этими выбранными, хорошо познакомилась прежде, чем сказала, что принимает их, это натурально; это тоже рекомендует ее как женщину основательную, и только. Думать тут не над чем, не доверять нечему».
97 Письмо Е. С. Строгановой к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 12 июля 1896 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 3. Л. 15.
98 Тот же корпус. 12 июля 1896 г. // Там же. Л. 13.
99 Тот же корпус. 20 августа 1896 г. // Там же. Л. 18 – 18 об.
100 Тот же корпус. 20 марта 1897 г. // Там же. Л. 41.
101 Там же.
102 Письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к Вяч. Иванову от 21 июня / 4 июля 1900 г. // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 682.
103 Этот и следующий абзац – по книге: Гейнеман Б. А. Рыболовство на Балтийском море у русских берегов. Спб., 1904.
104 Александр Дмитриевич Зиновьев (1854 – 1931) – брат Л. Д., с 1903 года – петербургский гражданский губернатор.
105 Настя – вероятно, сестра. «Катина мать» - неустановленное лицо.
106 Зиновьева Елизавета Николаевна (урожд. Корф) – жена А. Д. Зиновьева.
107 Письмо Е. С. Строгановой к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 14 февраля неизвестного года // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 3. Л. 46 – 49 об.
108 Письмо от 10 июня неизвестного года // Там же. Л. 000.
109 Письмо от 20 декабря неизвестного года // Там же. Л. 000.
110 Письмо от 4 апреля неизвестного года // Там же. Л. 000.
111 Письмо Е. С. Строгановой к Вяч. Иванову от 10 февраля 1910 г. (год – по п.ш.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 1. Л. 1.
112 Письмо Е. С. Строгановой к В. К. Шварсалон от 2 марта 1910 г. (год – по п.ш.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 34. Л. 1 - 2.
113 Тот же корпус. 15 Марта 1910 г. (год – по п.ш.) // Там же. Л. 3 – 4.
114 С. К. и К. К. Шварсалоны.
115 Письмо Е. С. Строгановой к Ивановым от 6 апреля 1915 г. (год – по содержанию) // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 2. Л. 1 – 3 об.
116 Черновик недатированного письма В. К. Шварсалон к Е. С. Строгановой // РГБ. Ф. 109. Карт. 37. Ед. хр. 34. Л. 1 – 2.
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 88 comments