lucas_v_leyden (lucas_v_leyden) wrote,
lucas_v_leyden
lucas_v_leyden

  • Music:

БЕДНАЯ ДУНЯ И ДРУГИЕ (к описанию ближнего круга Вячеслава Иванова и Зиновьевой-Аннибал) (продолжение

{Продолжение. Начало - здесь}

      Этот довольно редкий социально-поэтический опыт (много ли вам встречалось стихотворений, написанных горничными?) требует некоторого прозаического комментария. Судя по всему, Никитина, как это порой свойственно барышням, была добра, но несколько взбалмошна, из-за чего настроения ее писем, которые она щедро отправляла в Италию, меняются от раза к разу: «Я все молю Бога когда ложусь спать, чтобы вы скорее окончили свои уроки и скорей бы вернулись в Петербург, дай Бог чтобы вы скорей бы кончили. Я все не дождусь того дня когда вы все приедете»35, «Я очень люблю Ольгу Александровну и Юлию Александровну <Беляевских>, они для меня самые лучшие друзья, я теперь к ним очень привыкла, и еще Владимир Александрович; он скоро уезжает в Сибирь»36, «По правде сказать я очень мало здесь привыкла, и наверное никогда не привыкну, здесь иногда точно собакам дают есть, и говорят точно со стеной, а не с человеком, я очень плачу и скучаю»37, «Теперь уже четвертый месяц живу без вас и все страдаю по вас, по сестричкам, по дорогим деткам, все никак не могу забыть про прошлую жизнь»38, «До тех пор покуда я не жила у вас все было у меня горе и нужда, к вам поступила, я жила точно в раю, вы уехали стало то же самое»39, «Вы писали мне как-то раз, что Беляевские добрые люди, но нет дорогая Лидия Дмитриевна, вы жестоко ошиблись, вы с ними не жили и хорошо конечно знать не можете, они добрые через чужих людей, они своей копейки пожалеют. Пришло первый день Рождества, а они чтобы купить на двоих хоть полфунта ситного в 3 коп. А они и того не купили пришлось встретить с хлебом. Я плакала, люди радуются праздник пришел, а я пошла со двора пришла на Петербургскую к родным папа пьяный ругается, слюнявый, мама целую ночь на улице ночевала, нос он ей разбил, на голове шишек наставил, я насилу ушла, постояла-постояла в коридоре и ушла не прощавшись, а дорогой плакала, пришла на Николаевскую скука, нигде не пришлось поесть, а тут (Птгр) тоже нечего поесть, пошла я с горя купила пива бутылку черного и булку, села и все пиво выпила и легла спать»40 -
      - все эти письма, включая последнее (которое, признаться, сильно действует даже на привыкшего ко всему читателя столетием спустя) написаны в интервале нескольких месяцев: так живо и беспокойно менялось ее настроение. В свою очередь, Беляевские были ею исключительно довольны:
      «Дорогая Лидия Димитриевна, дела наши как будто совсем приходят в порядок. Оля имеет благотворное влияние на нашего идоленка; с ней Настя ведет себя очень прилично»41; «Оля Ваша премилая девочка, я очень полюбила ее; с Настей она умеет справляться лучше всех нас и при этом Настя очень любит ее. Она вообще не ласковый ребенок, тк что нежность свою проявляет только мамочке, но ведь и без проявлений внешних можно знать о чувстве. И за то, что Оля такая милая, я полюбила Вас еще больше»42.
      Кстати сказать, именно перу Юлии Беляевской принадлежит наиболее развернутая и последовательная критика Зиновьевой-Аннибал по вопросам эмансипации прислуги. Ситуация эта (крестьянская девушка, воспитанная в господском доме и безжалостно извергнутая оттуда в житейское море) многократно описана и исследована русской литературой – от «Записок охотника» до «Вишневого сада». В классическом жанре порицает Зиновьеву-Аннибал и ее старинная приятельница:
      «Приходило ли Вам, дорогая Лидия Дмитриевна, в голову, что, будя в Ваших девушках такие нежные, высокие струны, кот. отзываются на мировую скорбь, Вы можете принести им страшное несчастье, несчастье на всю жизнь? Ведь если бы при этом они могли получить систематическое образование и тк образ. встать в ряды интеллигенции, они перешли бы из своего слоя в наш, а теперь они должны неизбежно очутиться ни у того берега, ни у другого, что сделает для них невозможным найти то счастье, о кот. я писала Вам. Стать женой только грамотного человека им очень трудно, чб не сказать невозможно, а образованный человек, кот. мог бы удовлетворить их, не удовлетворится ими. Чувствуете? И первое, самое естественное, а след. и самое важное призвание женщины, быть женой и матерью, для них закрыто. Тут уж не мировая скорбь (дающая большое наслаждение своего рода), а личная скорбь и тоска получается.
      Это я только вопрос Вам задаю; ответить на него категорично и сама не умею, хотя и думаю, что лучше не искушать малых сих (малых по отсутствию систематического образования) запрещенн. плодами недоступной для них во всем объеме цивилизации»43.
      Ответ на это письмо не сохранился, но прогноз Беляевской был опровергнут самой жизнью: матримониальная судьба Ольги Никитиной сложилась более чем удачно. В 1895 году она продолжала работать в осиротевшем доме Шварсалона; годом позже – училась шить в «Школе кройки и Мастерской дамских и детских нарядов» Авдотьи Адольфовны Базаровой; она уже собиралась было сделаться профессиональной модисткой, но доктора нашли малокровие и велели вернуться в горничные44. С конца 1896 года Зиновьева-Аннибал вновь призывает ее к себе и с этих пор на несколько лет она обеспечена работой – то со старшими детьми, то с родившейся в том же 1896 году Лидией. Около 1900 года у нее случается роман с итальянцем из Неаполя по имени Эрнесто – но тот тянет с замужеством, проинспектировавшая его Зиновьева-Аннибал делится своими подозрениями с Ивановым и брак этот разрушается, не воплотившись45. Зато следующий претендент оказывается удачливее: в первые годы века, когда все ивановское семейство после нескольких лет скитальчества осело в Женеве, под действие ее чар попадает молодой вдовец, преподаватель женевской консерватории, композитор и теоретик музыки Феликс Острога, за которого она выходит замуж в начале 1904 года46.
      Ее отношения с Ивановыми выравниваются в смысле субординации (которой больше нет), но не прерываются: на горькую весть октября 1907 она отзывается проникновенным соболезнованием («Вот и оправдались мои волненья, как страшно стискивается сердце, болит, точно что-то оборвалось, меня мама твоя понимала и знала хорошо и любила, для меня она самый близкий, самый любимый человек в жизни, я много обязана твоей дорогой маме, через нее я увидела свет и она мне будет светить всегда, до гроба моей жизни»47); обменивается с Верой суждениями о литературе («Но ведь нам Вячеслав не присылал ничего. У меня есть Пифийская ода, Кормчие звезды, Прозрачность, Мамины Кольца, Зверинец. Вот все, что я имею»48); жалуется на безденежье («На счет лета мы еще ничего не знаем, в данную минуту нет денег, как всегда, а в этом году еще хуже у Феликса было мало уроков, <на> 1000 франков меньше, для нас много значит»49). Впрочем, письмо, аккуратно приглашающее Иванова и Веру Константиновну навестить их в Ментоне, имеет обратный адрес «Villa Ostroga»50, так что прокламированная бедность имела, судя по всему, характер относительный.
      В 1911 году в орбите семьи Иванова оказывается еще один представитель семьи Никитиных – младший брат Ольги Федоровны Ваня. В прошедшие годы О. Ф., ни разу, кажется, не побывав в России, регулярно просила Веру Шварсалон проведать ее родных («Не можешь ли узнать что делается с моим отцом и Ванюшей, я ему посылала по почте немного денег, три картолины, и нет никакого ответа»51). К какому-то моменту домашнее положение Вани – юноши болезненного, художественно одаренного52, но не лишенного странностей – сделалось невыносимым – и Ольга попросила Иванова поместить его в какое-нибудь учебное заведение. В июле 1911 года он жил вместе с ивановскими детьми на даче в Силламягах («У нас уже вторую неделю гостит Олин Ваня, все ходит и рисует»53), причем запомнился он даже довольно далеким свидетелям: Е. Н. Орлова («Лили»), подруга и покровительница Гершензона, жившая в нескольких верстах оттуда, спустя несколько месяцев спрашивала бывших соседей: «кстати, очень интересно было бы узнать, удались ли планы И. Ф. Никитина?»54. Иванов через В. С. Гриневич пытался устроить его для поправки здоровья и поднятия жизненного тонуса куда-нибудь в Малороссию55; дело складывалось и он уехал туда в начале сентября («Приехал Ваш милый мальчик и сразу полюбился»56), но вскоре он тяжело заболел. Октябрем того же года датировано крайне неуравновешенное письмо, отправлено им Иванову:
      «Ах как ужасно находиться в таком положении в каком нахожусь я!!! я знаю что вы заняты и вам некогда писать т.е. заниматься такими глупыми письмами, но мне думается, т.е. в этом самом роковом молчании кажется весь ужас? то что я и не в силах написать здесь? сжальтесь? сжальтесь? напишите ради Бога умоляю вас? я знаю я чувствую что дольше продолжаться это не может и я захвораю, нет, хуже сойду с ума! впрочем что же из этого, хотя я и сойду с ума а все-таки я не узнаю что? там? делается на моей родине……..»57.
      Еще несколько месяцев спустя он написал подробное письмо сестре в Швейцарию:
      «Вячеслав Иванович отправил меня в Малороссию в рисовальную школу, нарочно для того чтобы я мог поправиться и вместе с тем и учиться. Затратили на меня много денег, и все кончилось тем что меня не приняли туда из-за моего слабого здоровья. Потом меня пришлось везти в Москву, в Москву я приехал в октябре месяце, и опоздал в школу рисования, куда меня хотели отдать. Так называемое Строгановское училище. Пришлось отложить до нового года, но когда узнали программу школы, то оказалось, что она тяжела для меня и так пришлось отложить попечения о школе. Вера Степановна Гриневич, у которой я теперь живу, видя, что я нисколько не поправляюсь и от меня нет никакого толку начинает подумывать чтобы отправить меня в Петербург к папе. Как видимо я ей уже надоел. Да это и понятно кому доставит удовольствие возиться с больным бедным человеком, а я прожил целую зиму у нее, так что это вполне понятно. Когда я жил на даче Вячеслава Ивановича, я был очень доволен, это было самое лучшее время в моей жизни. Все Ивановы такие добрые милые люди. Обходились они со мною всегда так ласково как с родным. Здесь же совсем не то. Быть может я и не поправился именно потому, что каждый день здесь какая-нибудь неприятность. Все эти мелочи до того в конце концов раздражают меня, что я придя вечером к себе в комнату, каждый вечер начинаю плакать. Часто со мною поступают несправедливо, а подчас не прочь и посмеяться над тем, что я в 20 лет как 13-летний мальчишка, конечно все это не знает Вера Степановна. К тому же я все время скучаю о Петербурге»58.
      Взволнованная Никитина писала Иванову:
      «Дело вот в чем, я получила от Вани письмо, первый раз можно сказать в жизни, так как он мне писал всего кажется один раз картолину, и страшно безграмотно, теперь с тех пор я только сегодня утром получила от него чудное письмо, то есть чудное письмо в том смысле какие большие прогрессы он сделал с тех пор. Я была прямо поражена, и плакала когда перечитывала от волнения.
      Пересылаю его письмо и прошу Вас дорогой Вячеслав Иванович прочтя прислать мне его обратно, есть еще приписка с поклонами, но ее не стоит Вам посылать. И будьте так добры, напишите мне, что думает с ним делать Mme Гриневич. Правда все это что она пишет? Я думаю что правда все это, и надо войти в его положение и помочь и так зная что Вы его любите, я надеюсь, дорогой Вячеслав Иванович, что Вы не оставите без внимания мою просьбу. В крайнем случае (Вам конечно это виднее чем мне) я попрошу Филю чтобы Ваню взять к нам если только возможно»59.
      Трудно было найти менее удачное время для того, чтобы вновь обеспокоить Иванова судьбой незадачливого сына гравера – и, кажется, этот сюжет продолжения не имел. Последний документ, вышедший из-под его пера, относится к апрелю 1912 года60; последние сведения о нем – к рубежу 1912 и 1913 годов61. Переписка Ольги Федоровны с Ивановыми возобновилась двадцать лет спустя, когда она жила в Швейцарии, недалеко от Лозанны; судя по письмам, ее интерес к литературе не угас, а ареал знакомств расширился: «Вас в Париже очень многие знают, как Бальмонт, Ремизов, Мережковские <…>»62; несколько раз она упоминает свою переписку с Л. Ю. Бердяевой. В 1947 году она умерла.
      Совсем другая судьба ждала Анну Николаевну Шустову, первую из известных нам представительниц славного племени «девушек» Зиновьевой-Аннибал. Она единственная из них до конца не выучилась грамоте; была, кажется, чрезмерно застенчива и легко терялась в незнакомой обстановке. Пока они с Дуней присматривали за детьми в Пезаро, именно Дуне приходилось брать на себя письменные отчеты об их быте и неожиданных затруднениях: «На почте Анюта не может объяснить, чтобы написали заказным. Поэтому пришлите конверт готовый, тогда мы пришлем. Нам интересно, зачем нужны? <так> Остаемся крепколюбящие вас, преданные вам слуги целуем не щетно раз»63. Старинные заслуги или неколебимая верность (заметная и постороннему свидетелю: «Анюта редко хороший человек, Вы с ней много и долго прожили и пережили, причем она доказала и свою горячую преданность Вам, и свою способность быть полезной, необходимой, незаменимой. Расставаясь с ней, хотя бы на время, порывая интимную нить, связывающую Вас с ней, Вы не только поступили бы безнравно , но Вы лишили бы себя опоры, которая — кто знает? — может понадобиться»64 etc) привели к тому, что Шустова дольше прочих сопровождала Ивановых: имя ее не сходит со страниц семейной переписки второй половины 1890-х годов.
      В начале 1899 года к ним при неизвестных обстоятельствах присоединяется ее младшая сестра, Васса Николаевна («Васюня»), являющая собой полную ее противоположность: не по годам развитая (ей в этот момент всего пятнадцать лет65), с живой речью и острым умом она, кажется, несколько даже раздражает своих патронов. В том, как она попадает к cкитающимся по Европе Ивановым есть некоторая (возможно, мрачная) тайна: отчего-то Зиновьева-Аннибал получает у русского консула в Венеции общий паспорт на нее и на себя, причем там она фигурирует под чужой фамилией («Васса Алексеева»)66. Отрывочные упоминания о ней фиксируются в письмах весны 1899 года67; глухое недовольство заметно в письмах середины лета («Скажи Васюне, что я очень огорчена ее ленью. Она совсем не пишет, верно, не любит меня больше совсем. Очень поцелуй ее...»68) а уже к осени того же года разработан план избавления от нее: при посредстве Марии Михайловны Замятниной, ставшей за это время ближайшим другом ивановской семьи, Васюню собираются отправить в Самару, где близкая подруга Замятниной (давно, впрочем, знакомая и Зиновьевой-Аннибал), Софья Ильинична Алымова, заведует женской гимназией69. В середине октября ее, провезя по сомнительному паспорту обратно в Россию (дубликат просроченного документа получен в Варшавском Жандармском управлении70) отправляют одну в рискованное путешествие:

      «Многоуважаемая Мария Михайловна!
      Простите меня, что я до сих пор вам ничего не писала о своем путешествии в Самару. Вот теперь все подробно вам опишу…
      Трудно мне было уезжать от вас, я с большим трудом удерживалась от слез. Это было последки моего счастия, и вдруг Бог и вас миленькие и дорогие Мария Михайловна от меня взял…
      До Вязьмы я доехала благополучно. В Вязьме пересела очень удачно, ждать поезда не пришлось, а прямо пришлось перейти с одного поезда на другой. Очень очень мне было скучно. На станциях я если хотела что-нибудь, то я должна вам сказать, что я ходила и брала мне нужное, но ни одного раза мне не пришлось есть супа. Кондуктор, которому вы меня поручили, даже ко мне и не подходил и ничего не спрашивал не помог мне пересесть (и т.д.). Мне пришлось два раза пересаживаться, еще раз в Сызрани, и там я тоже очень хорошо пересела, как и в первый раз, только попала в пьяную женскую компанию так, что мне ужасно, ужасно было худо, а пересесть нельзя, так как больше не было дамского отделения.
      В Самару я приехала в четыре часа ночи, конечно София Ильинична не приехала встречать. Я не знала куда мне деваться и решила ночевать на вокзале, как вдруг ко мне подошла одна дама, которая ехала в одном вагоне со мной и пригласила меня поехать к ней, я конечно согласилась и поехала. На другой день они меня свели в гимназию. С.И. меня не узнала в первую минуту. У С. И. я прожила три дня, а потом она мне нашла квартиру. Ах, как мне здесь скучно Марья Михайловна, Боже, Боже, как я хочу старое время вернуть и я думаю, что вы душечка Мария Михайловна скучаете и хотите вернуть старое время.
      Мои хозяева люди не богатые (Как у них грязно. Я живу в передней за шкапом, не очень то мне удобно. Ну да уж как-нибудь проживу). Скоро ли я всех вас увижу… У меня очень хорошая учительница она меня любит я часто к ним хожу с детьми играть, дети тоже меня любят. Уроки у меня идут хорошо. Только вдруг если я вспомню про вас (и вы знаете про кого) так начинаю вяло нехотя учиться. Но уж конечно всегда думаю. Но это особенные дни бывают. Мария Михайловна пишите мне пожалуйста письма чаще, мне будет веселее. Крепко крепко вас целую и кланяюсь. Ах, если бы вы были начальница в Самаре вот рай был бы для меня. Мой адрес: Самара. Александровская улица. Дом Гончаренко. Кв. Тенява <так>. Я еще не получала письма из Лондона71. Очень беспокоюсь. Прощайте. Остаюсь горячо любящая вас Васюня»72.

      В свою очередь, Алымова отзывалась о своей новой воспитаннице без всякого восторга:

      «Подкинули таки мне ученицу, дорогая Мария Михайловна. Мне вся эта история кажется какою-то фантазией и я ей не оч. сочувствую. Тянуть вверх и вырывать из среды можно только видя блестящие способности, а так не стоит хлопотать. Как и писала я в Лондон, могла поместить Васюню только у совершенно незнакомых людей. За 12 р. в мес. без стирки белья. Учительница будет стоить рублей 15 (еще не нашла), следовательно ей нужно высылать ежемесячно рублей 30, да единовременно сколько-ниб. на костюмы (шубу, платье и пр.)
      Кроме того, она без паспорта. Не могу же я показать в полицию паспорт Алексеевой, а через несколько дней сказать, что она Шустова. Паспорт необходим как можно скорее»73.

      Вскоре выяснилось, что Алымова, Зиновьева-Аннибал и Замятнина по-разному понимали устройство ее дальнейшей судьбы. Между ними возникает энергичная переписка («Вы меня удивили вопросом: куда готовится Васюня? Да, ведь, я получила инструкцию – в учительск. семинарию, в Петербург. <…> У Васюни оч. хорошая учительница, но нужна программа. Она же девочка набалованная, привередница»74), которая заканчивается коллегиальным решением:

      «Теперь о деле поважнее, о Васюне. От Лидии получила письма, что она совсем не наметила для нее карьеры педагогической, а хочет лишь дать ей кое-какое образование и хотела бы поместить ее в профессиональную школу. Да то было бы лучшее, тк. к. не дай Бог, чтоб такие мямли были учительницами. Профессиональные же школы имеются в России только в самых больших городах: Моск., Киеве, Казани, Харьк., Одессе. Ни в Самаре, ни в Яросл. нет таковых. Кроме того, кажется, при профессион. школах нигде нет интерната. А оставлять Васюню на свободе, мне кажется, рискованно. Лидия пишет, что у ней есть склонность быть няней; самое и лучшее и определить ее в таковые после весны, когда она, вероятно, выдержит экзам. за три класса гимназии»75.

      Тем временем сама Васюня пишет Замятниной (которая, кажется, несмотря на недолгое знакомство – последний и единственный близкий ей человек) отчаянные письма: «Мария Михайловна, отчего вы мне никогда не пишете я так о вас соскучилась. Я вам писала о моем путешествии, а вы мне ровно ничего, хоть бы одно слово ответили на мое письмо»76; «Мария Михайловна отчего то мне София Ильинична не дает мне <так> Л. Д. адрес, она сказала, что Л. Д. не велела, так отчего же она не велит давать?»77; «Очень, очень вас благодарю за ваш подарок, какая вы добрая и баловница, и какая вы недобрая, что вы мне не пишете письма. Я очень скучаю. Я вам вот уже третье, нет четвертое письмо пишу, а вы мне ни одного. Ну да что же делать. Вам наверное пропасть дел. Мария Михайловна, а приезжайте в Пасху в Самару, что вы сидите в Петербурге. Полюбуйтесь же Самарой. Надо же и Россию посмотреть не все же Италию и Лондон»78.

      По немногим оставшимся от нее письмам личность Васюни выглядит, признаться, крайне необычной: с одной стороны, она явно соотносит себя с романтическими героинями современной литературы для девочек (часть ее посланий прямо просится на страницы Чарской); с другой – говоря, например, о своей будущей судьбе, демонстрирует редкую разумность и самостоятельность суждений:

      «Очень вам благодарна, что вы меня не забываете и заботитесь о моей будущей жизни. Вы пишите, чтобы я вам написала все откровенно, и я вам напишу как вы желаете. Вот: все буквально мне желают избрать ту карьеру, которую предлагаете вы и говорят, что это гораздо лучше нежели быть учительницею. Итак все меня соблазняют быть фельдшерицею, и я думаю поступить. Вы, конечно, все мне напишете, где ваши живут знакомые и т.д. Только вот что – примут ли меня туда? Ведь мне 15 лет и только осенью, т.е. в Августе будет 16. А, конечно, по словам людей я бы лучше желала быть фельдшерицею. Потому что и жалование лучше, чем учительницам; и лучше место можно достать, чем быть сельской учительницей и поехать за какие-нибудь 15 рублей в ветхую деревушку к грубым мужикам. Хотя если бы меня взяли в семинарию, то я должна сказать я бы с большим удовольствием бы пошла, а учительницею бы быть не так желательно, как фельдшерицею.
      Хочет ли Л.Д., чтобы я была фельдшерицей. Ну решайте кем хотите меня сделать!!! Ах, только бы скорей из гадкой Самары уехать куда-нибудь в ваши края. Мне так скучно миленькие Мария Михайловна: моя учительница и мои хорошие друзья уехали. Они тоже ненавидели Сам.»79.

      Осенью того же года она поступает в Калужскую Женскую семинарию. Кстати сказать, отчет Алымовой по этому поводу не лишен странности: «Васюня уехала уже в Курск или Калугу. Письмо твое к ней я перешлю, хотя оно уж очень строгое: ведь она не виновата в том, что после 8 лет учения сдала только на 3 кл. Здесь училась она усердно. Виноваты ее силы умственные и отчасти система»80. Что значит «в Курск или Калугу»? – Неужели сама она, поставленная следить за судьбой младшей Шустовой, не знала, в какой город та отправилась? На некоторое время контакты Васюни с семьей Ивановых почти прекращаются (одна открытка в 1902 году81), но вновь возобновляются в 1905-м – при странных обстоятельствах. Впрочем, перед тем, как перейти к этой части рассказа, нам нужно проследить за судьбой старшей сестры.
      В начале 1900 года она заканчивает службу у Ивановых и возвращается в Россию: летом Иванов встречается с ней в Петербурге: «У меня в настоящую минуту Анна Николаевна. Ты ее уже здесь не увидишь. Она едет в Понед<ельник> 19-го. Получила даровой билет. Говорю ей, что посмотреть в Москве. По-сестрински обо мне заботится. Принесла мне бифстек в чашечке, а завтра обещается прислать телятину. В Устье до Августа не соберется»82. Почти два года от нее нет никаких известий, хотя в мае 1902 года Ивановы обсуждают план возвращения ее к себе на службу: «Теперь еще дело: прошу твоего решения: надо ли предлагать открывающуюся ваканцию Анюте. Спрашиваю исключительно потому, что ты еще летом говорил, что такова наша обязанность перед нею. Сама же, ты знаешь, смертельно боюсь Анюты, из-за которой так много страдала и влияние которой вряд ли хорошее на детей. Но замуж здесь, может быть, выйдет, или познакомится с толстовцами. Напиши тотчас. Дело спешное»83. Иванов отвечает согласием: «За Анюту подаю голос без всякого колебания и не в силу долга, а в силу привязанности. Это последнее значит больше, чем все другое. Бояться ее нечего, ее мы ведь не знаем иначе как im Werden, теперь уже она опять другая и она — понимающая, гибкая»84.
      Из плана этого ничего не вышло; возможно из-за того, что перед Шустовой тем временем забрезжила надежда давно чаемого замужества:

      «Дорогие маи Лидия Дмитриевна Вячеслав Иванович вы наверно думаете что я забыла вас но я неминуты незабывала о вас моих дорогих, но я потому неписала нового нечего нету и незнаю как вам сказать. Понравился мне один такой о котором я всегда мечтала быть хозяйкой и помагать мужу он очень прикрасный человек. Он имеет сваих лашадей хотя немного всего 9 и 5 закладок85 еще хочит прибавить, но незнаю как все это кончется чем решится. Ну он мне очень нравится но одно лишь если он спросит дениг то придется отказать наотрес, и записатся в старой девы как нехочется нучто делать радбы врай дагрехи непускают знать бедным доля такая. Хотя и нравится но все изадениг дело стаит противнаи ети денги хоть быйх и небыло насвети тогдабы люди были бы счасливы обоже зачем ето все так если бы неденги тобы я счасливия была насвети а знаю он менябы любил и я его и нас былабы пара ну что бог даст то ибудит, простите что я вам все это пишу может и неприятно но я привыкла вам все говорить кагда свами была и теперь пишу все что толко у меня есть и то долго неписала ето тянится с пасхи, тогда все напишу когда совсем решу»86.

      К августу матримониальный план расстроился, о чем она вновь уведомляла Ивановых:

      «О себе нечего нового немогу сказать интересного с женихом можно сказать что совсем дело разошлось, да и нечего мечтать годы прошли была бы молода да <к>расива может бы и взяли а так нетого нед<р>угова и нечего думать только одно прошу у бога чтобы он дал мне крепости и силы»87.

      Вскоре, впрочем, перед ней опять забрезжила надежда:

      «О себе нечего сказать нового толко магу сказать что мой жыних вернулся из деревни и опять ходит но я не измерив броду не сунусь <в> воду надо надо измерить и потом ити, надо время ждать и посмотреть ето не вещ что купил невпонраву ашыпся и можо продать проминять, но ето веть непродать, непроменяешь а надо будит жить всю жизню лучше подождать посмотреть каков всегда успею повесить себе петлю я так боюсь хотя его хвалют все сколка я непсправлялась где ранше служыл в кантори все канторщики его хвалют и хозяевы говорят прекрасный человек»88.

      В 1903 году Ивановы виделись с ней в Петербурге («Анюта добрая, но грубая и никуда не движется: получила на платье 20 р., т.к. недостаток платья, по ее словам, мешает ей пойти в один дом, где много женихов»89), после чего след ее вновь потерялся – на два года.

==
35 Недатированное письмо к Е. Строгановой // Там же.
36 Письмо к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 27 января 1894 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 54. Л. 1.
37 Тот же корпус. 7 января 1894 г. // Там же. Л. 3б об.
38 Там же. Л. 5.
39 Недатированное письмо // Там же. Л. 16.
40 Тот же корпус. 29 декабря 1894 г. // Там же. Л. 9 – 9 об.
41 Приписка О. Беляевской к письму О. Никитиной к Л. Зиновьевой-Аннибал от 19 октября 1894 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 61. Л. 2 об.
42 Письмо Ю. Беляевской к Л. Зиновьевой-Аннибал от 19 января 1895 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 13. Ед. хр. 4. Л. 2 об.
43 Письмо от 25 января 1895 года (год – по контексту) // Там же. Л. 3 – 3 об. Основная часть письма впервые напечатана в предисловии Н. А. Богомолова к публикации переписки Вяч. Иванова и Зиновьевой-Аннибал (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 54).
44 Реконструируется по ее письмам к Зиновьевой-Аннибал 1895 – 1896 гг. (РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 61).
45 История (вполне итальянская по накалу и подробностям) тянется почти два года; подробности ее многократно обсуждаются в переписке Иванова и Зиновьевой-Аннибал, к которой я и адресую нуждающегося в романтических впечатлениях читателя.
46 Краткий очерк его биографии – в аннотации его архивного фонда в Département des manuscrits et des archives privées в Bibliothèque de Genève (http://w3public.ville-ge.ch/bge/odyssee.nsf/Attachments/ostroga_felixframeset.htm/$file/ostroga_felixframeset.htm?OpenElement). См. также: Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 55 – 57.
47 Письмо к В. К. Шварсалон от 12 ноября 1907 (н.с.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 58. Л. 7 об.
48 Тот же корпус. 23 мая 1908 г. // Там же. Л. 11. Письмо написано в связи с визитом М. Л. Гофмана, который, в свою очередь, подробно описывает тому же адресату свои женевские впечатления (РГБ. Ф. 109. Карт. 17. Ед. хр. 1. Л. 19 – 19 об.)
49 Письмо к В. К. Шварсалон от 14 июня 1908 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 58. Л. 16 об.
50 «Может Вы с Вячеславом можете приехать к нам в Ментону! Место найдется у нас в доме, а мы будем рады и счастливы» (письмо к В. Шварсалон от 16 июля 1910 г. (н. с.) // Там же. Л. 20). Вера откликнулась на это приглашение: «Дорогие Вячеслав Иванович и Маруся, я бесконечно счастлива, вчера утром ко мне приехала Веруша и приезжайте и Вы поскорее к нам в дом – места много» (письмо О. Никитиной-Остроги к Вяч. Иванову и М. Замятниной от 11 июля 1910 (с. ст.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 51. Л. 18.
51 Письмо от 4 марта 1911 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 58. Л. 25 об. Картолина - от итальянского «cartolina»: почтовое отправление, открытое письмо. (В ивановском кругу неологизм «открытка» порицали; ср. в письме Иванова к Замятниной от 19 января 1903 г. (н. ст.; в оригинале описка – «9» вместо «19»): «Узнав что Л<идия> только что отослала с <Ф.> Острогой без моего ведома картолину и завидуя что № 1 остался за ней, спешу настрочить в свою очередь «открытку» (как выражаются окружающие вас ныне друзья), чтобы констатировать, что все мы сиротливо повесили нос, что видимо повлияло и на настроение Остроги!» (РГБ. Ф. 109. Карт. 9. Ед. хр. 33. Л. 6).
52 Первые попытки взять его из семьи и отдать в художественную школу были предприняты еще в 1906 г.; ср. в письме Н. К. Рериха к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 25 октября 1906 г.: «Многоуважаемая Лидия Дмитриевна,
      Очень жалею, что не пришлось мне быть на Вашей Среде; надеюсь воспользоваться Вашим любезным предложением в будущем.
      Сегодня я направил И. Никитина в приготовительный класс. Плата 4 рубля в полугодие. Способности у него видимо есть; может быть пойдет быстро» (РГБ. Ф. 109. Карт. 33. Ед. хр. 61. Л. 1).
53 Письмо М. М. Замятниной к Л. В. Ивановой от 25 июля 1911 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 19. Ед. хр. 52. Л. 18 об.
54 Письмо Е. Н. Орловой к М. М. Замятниной от 21 сентября 1911 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 41. Л. 1.
55 См.: Обатнин Г. К реконструкции обстоятельств одного доклада об арийцах и семитах // Поэтика литературы - поэтика власти. М., 2014. С. 124 – 125.
56 Письмо В. С. Гриневич к М. М. Замятниной от 24 сентября 1911 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 17. Ед. хр. 22. Л. 3.
57 Письмо И. Ф. Никитина к Вяч. Иванову от 28 октября 1911 г. (год – по смыслу) // РГБ. Ф. 109. Карт. 31. Ед. хр. 68. Л. 2 об. Отправлено из Москвы; обратный адрес – квартира В. С. Гриневич.
58 Письмо И. Ф. Никитина к О. Ф. Никтиной-Остроге от 26 марта 1912 года (год – по смыслу) // РГБ. Ф. 109. Карт. 31. Ед. хр. 70. Л. 1 – 2.
59 Письмо О. Ф. Никитиной-Остроги к Вяч. Иванову от 3 апреля 1912 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 51. Л. 26 – 27.
60 «Здоровье мое слава Богу улучшается, надеюсь, что скоро поправлюсь. Чувствую себя совсем хорошо, только по ночам кашель. Шлю вам всем горячие приветы» (письмо И. Ф. Никитина к В. К. Шварсалон от 16 апреля 1912 г. (дата по п. ш.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 31. Ед. хр. 71. Л. 1).
61 Письмо О. Ф. Никитиной-Остроги к В. К. Шварсалон от 28 декабря 1912 г., в котором она благодарит Вяч. Иванова за то, что он устроил «Ванюшу к добрым людям» (РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 58. Л. 38 об.).
62 Письмо от 16 августа 1933 года // РАИ. Оп. 5. Карт. 8. Ед. хр. 14. Л. 2 об.
63 Письмо Е. C. Строгановой к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 3. Л. 6. Вопрос связан с незначительным, но занятным сюжетом: Зиновьева-Аннибал просила Дуню и Анюту прислать ей заказным письмом фотографии ее первого мужа. Барышни, представлявшие всю сложность их отношений, поинтересовались – зачем. Оказалось, что их хотел видеть Иванов.
64 Письмо В. А. Гольштейна к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 26 января 1898 г.; цит. по вступительной статье Н. А. Богомолова (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 54).
65 Вероятно, Зиновьева-Аннибал и раньше вмешивалась в ее судьбу, но дистанционно: в недатированном письме 1894 года она пересказывает для Анюты новости о помещении ее в какое-то учебное заведение: «Анюту могу порадовать. Васюня уже за 3 дня до начала занятий приехала. Комната девочек заново отделана. Очень уютно. У Васюни место у стены, есть шкапик и сундук у постели.
      Состав девочек хороший. Васюню все любят и она развеселая. У них ныне новый учитель вместе учительницы. Говорят очень хороший» (РГБ. Ф. 109. Карт. 24. Ед. хр. 33. Л. 7 об.).
66 См.: РГБ. Ф. 109. Карт. 48. Ед. хр. 18.
67 Ср. короткую педагогическую приписку в письме Иванова детям 25 апреля / 7 мая 1899 года (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 623).
68 Письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к С. К. Шварсалону от 1 июня 1899 г. (ст. ст.). – Цитируется по эссе Г. Кружкова «Мы – двух теней скорбящая чета» (отсюда).
69 См.: Народное образование Самары: Хроника событий. 1851 – 1917 гг. Сост. Г. Е. Козловская, О. В. Московский. Самара. 2002. С. 198. Первоначально, судя по всему, ее планировалось отдать в одно из петербургских учебных заведений, ср.: «От Я. И. не имею никаких известий больше. Надеюсь, что ты не стала дожидаться его и написала запрос о Васюне; теперь самое время кончать с этим делом <…>)». – Письмо Ю. А. Беляевской к М. М. Замятниной от 1 июня 1899 г. (год по смыслу) // РГБ. Ф. 109. Карт. 12. Ед. хр. 49. Л. 2. Я. И. – это Яков Иванович Душечкин, крупный педагог; между прочим – соученик Федора Сологуба по Учительскому институту.
70 Расписка о получении сохранилась в бумагах Иванова: РГБ. Ф. 109. Карт. 48. Ед. хр. 18.
71 Т.е. от Иванова и Зиновьевой-Аннибал, живших в Англии с осени 1899 по весну 1900 г.
72 Письмо В. Н. Шустовой к М. М. Замятниной от 29 ноября 1899 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 44. Л. 2 – 3 об.
73 Письмо С. И. Алымовой к М. М. Замятниной от 21 октября 1899 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 11. Ед. хр. 24. Л. 7.
74 Тот же корпус. Недатированное письмо // Там же. 5, 6 об.
75 Тот же корпус. Письмо от 5 декабря 1899 г. // Там же. Л. 10 – 10 об.
76 Письмо В. Н. Шустовой к М. М. Замятниной от 7 января 1900 г. (дата по п.ш.) // РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 44. Л. 4 об.
77 Там же. Л. 4 об. – 5. Очевидно, это – собственная инициатива Алымовой.
78 Тот же корпус. Письмо 20 января 1900 г. // Там же. Л. 6.
79 Тот же корпус. Письмо 28 мая 1900 г. // Там же. Л. 8 – 9.
80 Письмо С. И. Алымовой к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 1 сентября 1900 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 11. Ед. хр. 25. Л. 22 об.
81 РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 42. Л. 3.
82 Письмо к Зиновьевой-Аннибал от 13/26 июня 1900 г. // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 1. С. 668.
83 Письмо Зиновьевой-Аннибал к Иванову от 25 февраля – 1 марта / 11 – 14 марта 1902 г. // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. С. 360.
84 Письмо Иванова Зиновьевой-Аннибал от 5/18 марта 1902 г. // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. C. 370.
85 Это означает, что предполагаемый жених был извозчиком-промышленником, сдавая посменно лошадей непосредственно возчикам.
86 Письмо А. Н. Шустовой к Вяч. Иванову и Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 7 июля 1902 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 37. Л. 3 - 4.
87 Тот же корпус. 2 августа (вероятно – 1902) // Там же. Л. 5 об. – 6.
88 Письмо А. Н. Шустовой к Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от 3 октября 1902 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 39. Ед. хр. 36. Л. 24 об. – 25.
89 Письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к Вяч. Иванову конца января – начала февраля 1903 г. // Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. C. 477.

{окончание следует}
Tags: Собеседник любителей российского слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 59 comments